Январский воздух в элитном подмосковном посёлке был колючим и прозрачным. Но я не чувствовала холода. Я стояла на заснеженном газоне и смотрела вверх, туда, где на третьем этаже нашего «семейного гнезда» распахнулись створки окна.
— Получай свою тряпку! — выплюнул Вадим.
Моё любимое кашемировое пальто — подарок на годовщину, который я сама же и оплатила со своих декретных накоплений — вылетело наружу, нелепо взмахнув рукавами, и шлёпнулось в сугроб. Следом полетели туфли, сумочка и ворох нижнего белья.
— Вадик, ну зачем так грубо? — раздался из окна елейный, пропитанный ядом голос моей свекрови, Тамары Петровны. — Вещи можно было просто в пакеты сложить. Хотя… эта дешёвка всё равно только для помойки и годится. Как и её хозяйка.
Я смотрела на них и не узнавала человека, за которого вышла замуж три года назад. Вадим, всегда такой галантный, такой «правильный», сейчас стоял с перекошенным от злости лицом.
— Уходи, Алёна, — крикнул он. — Дом записан на маму. Ты здесь никто. Приживалка. Я нашёл женщину, которая соответствует моему статусу, а не вечно пахнет детской присыпкой и скукой.
— Вадим, но у нас дочь… Лизонька в садике, что я ей скажу? — мой голос сорвался на шепот.
— Лизоньку мы оставим себе, — отрезала Тамара Петровна, высунувшись из окна рядом с сыном. На её плечах была накинута соболья накидка. — Мы оформим опеку. У тебя ни работы, ни жилья. Ты — пустое место. А теперь пошла вон, пока я не спустила собак!
Она рассмеялась — сухим, каркающим смехом, который напомнил мне крик гиены в пустыне.
Я стояла посреди двора, окруженная своими вещами, разбросанными по снегу как обрывки несбывшейся жизни. Внутри меня что-то оборвалось. Та тонкая нить, которая связывала меня с этим домом, с этим мужчиной, просто лопнула.
Я медленно подошла к пальто, отряхнула его от снега. В голове было странно пусто. Только одна мысль пульсировала в висках: «Они думают, что я одна».
Они забыли. За три года моей «тихой» жизни в роли идеальной невестки они совершенно забыли, откуда я родом. Вадим всегда считал, что я сирота из провинции, чьё единственное достижение — диплом филфака. Он никогда не интересовался моим прошлым, а я… я просто хотела, чтобы меня любили за то, кто я есть, а не за то, чья я внучка.
Я достала из кармана телефон. Руки дрожали, но я набрала номер, который не использовала почти пять лет.
— Деда? — прошептала я, когда на том конце подняли трубку. — Это Алёна. Мне… мне нужна помощь. Нет, не деньги. Просто приедь за мной.
— Где ты, егоза? — раздался глубокий, рокочущий бас, от которого по спине пробежали мурашки. Этот голос когда-то заставлял замолкать целые залы заседаний и строиться по струнке директоров заводов.
— Я пришлю геолокацию. Деда… они хотят забрать Лизу.
Наступила секундная тишина. Такая тишина обычно бывает перед взрывом.
— Собирай вещи, внучка. Точнее, то, что от них осталось. Я буду через двадцать минут. И скажи своим… хозяевам жизни, чтобы дверь не запирали. Я хочу посмотреть им в глаза.
Я отключила телефон и посмотрела на балкон. Вадим и Тамара Петровна уже ушли внутрь, победно захлопнув окно. Они думали, что битва окончена.
Они даже не представляли, что война только начинается.
Снег продолжал падать, укрывая мои разбросанные вещи белым саваном. Я стояла, обхватив себя руками, и чувствовала, как оцепенение сменяется ледяной, кристально чистой яростью. В окнах второго этажа мелькнул силуэт Тамары Петровны. Она, верно, уже попивала свой любимый эрл-грей из фарфоровой чашки, обсуждая с сыном, как ловко они избавились от «бесприданницы».
Я начала собирать вещи. Мои движения были механическими. Вот шелковый шарф, запутавшийся в ветках обледенелого куста. Вот любимая книга сказок, которую я читала Лизе перед сном — Вадим швырнул её с такой силой, что корешок треснул. Каждый предмет, поднятый из снега, обжигал пальцы унижением, но я не плакала. Слезы кончились еще полгода назад, когда я впервые поймала мужа на лжи.
Через десять минут ворота особняка со скрипом отворились. Вадим вышел на крыльцо в дорогом домашнем костюме, похлопывая ладонью по косяку.
— Ты еще здесь, Алёна? — лениво протянул он. — Я думал, ты уже бежишь к своей подружке-официантке жаловаться на судьбу. Поторапливайся. Скоро приедет машина из клининга, мне не нужно, чтобы этот мусор валялся на виду.
— Лизу я заберу завтра, — твердо сказала я, глядя ему прямо в глаза. — С адвокатом.
Вадим расхохотался. Это был смех человека, абсолютно уверенного в своей безнаказанности.
— С адвокатом? Милая, на какие шиши? Твоя зарплата корректора в районной газетке едва покроет час работы нормального юриста. А мои ребята сотрут тебя в порошок. Мама права: ты социально нестабильна. Без жилья, без дохода. Лиза останется здесь. Ей нужны французские гувернантки и частный сад, а не твои съёмные углы с тараканами.
В этот момент за его спиной появилась Тамара Петровна. Она накинула на плечи павловопосадский платок (иронично, учитывая её ненависть ко всему «народному») и брезгливо сморщила нос.
— Вадик, не трать время. Вызови охрану поселка, пусть выведут её за периметр. Соседи смотрят, позор-то какой.
Я посмотрела на часы. Прошло ровно восемнадцать минут.
В конце улицы, там, где обычно проезжали лишь бесшумные немецкие седаны местных богатеев, послышался нарастающий гул. Это не был шелест шин. Это был тяжелый, утробный рокот мощного двигателя, от которого начали мелко дрожать стекла в соседних домах.
Из-за поворота показался черный, как вороново крыло, внедорожник. Огромный, бронированный зверь с матовым покрытием, за которым следовал еще один такой же. Они не сбавляли скорость перед «лежачими полицейскими», пролетая их с презрительным изяществом хищников.
Вадим нахмурился, выпрямившись.
— Это еще кто? К Соколовским гости? Нет, мимо…
Машины не проехали мимо. С визгом тормозов они развернулись прямо перед нашими воротами, перегородив выезд «Мерседесу» Вадима. Из второй машины вышли четверо мужчин в строгих темных пальто. Они не выглядели как охрана из ЧОПа. В их выправке, в том, как они мгновенно заняли периметр, чувствовалась военная косточка и опасное спокойствие.
Дверь первой машины открылась.
Сначала на заснеженный асфальт опустилась тяжелая трость с набалдашником из чистого серебра в виде головы волка. Затем из салона вышел человек. Высокий, несмотря на возраст, с абсолютно прямой спиной и копной седых, как иней, волос. На нем было простое, но баснословно дорогое пальто из шерсти викуньи.
Его лицо, изрезанное глубокими морщинами, казалось высеченным из гранита. Глаза — пронзительно-голубые, холодные, как лед Байкала — окинули взглядом разбросанные вещи, сугроб и, наконец, замерли на мне.
— Деда… — выдохнула я, чувствуя, как внутри всё сжимается.
Пётр Аркадьевич Демидов. Человек, которого в девяностые называли «Стальным Губернатором», а позже — «теневым королем» оборонной промышленности. Человек, который ушел на покой пять лет назад, оставив империю преемникам, но сохранив влияние, способное передвигать горы. И человек, которого я пять лет назад умоляла дать мне пожить «обычной, простой жизнью».
Он не спеша направился к воротам. Охрана Вадима, вышедшая было на шум, внезапно замерла. Старший смены, узнав лицо вошедшего, побледнел и незаметно спрятал руки за спину, попятившись к будке.
Вадим, еще не понимая, кто перед ним, попытался вернуть себе командный тон.
— Послушайте, уважаемый! Это частная территория! Вы к кому? Если вы ошиблись адресом…
Дед проигнорировал его, как назойливое насекомое. Он подошел ко мне, снял перчатку и коснулся моей щеки холодной, но бесконечно нежной рукой.
— Похудела, — констатировал он своим громовым басом. — И глаза тусклые. Не берегла ты себя, егоза. Совсем деда забыла ради… этого?
Он медленно повернул голову в сторону Вадима. Под этим взглядом мой муж, который еще минуту назад считал себя хозяином жизни, вдруг как-то сжался, уменьшился в размерах. Его пафосный домашний костюм стал выглядеть нелепо.
— Так это ты — Вадим? — спросил Пётр Аркадьевич. Тишина вокруг стала абсолютной. — Тот самый «талантливый инвестор», которому я, по просьбе внучки, негласно помогал закрывать тендеры последние три года?
Вадим открыл рот, но не смог произнести ни звука. Его лицо приобрело землистый оттенок. Тамара Петровна, стоявшая на крыльце, вдруг судорожно схватилась за перила. Она была женщиной хитрой и сразу поняла: в их двор пришла не просто «помощь для невестки». В их двор пришло возмездие.
— Что вы молчите, любезный? — дед сделал шаг вперед, вступая на территорию участка. — Я слышал, вы тут вещи сортируете. Что из этого — мусор, а что — ценность?
Он указал тростью на мое пальто, лежащее в снегу.
— Это… это недоразумение… — пролепетал Вадим, его голос сорвался на фальцет. — Мы просто… у нас семейная ссора…
— Ссора? — дед усмехнулся, и от этой усмешки у меня поползли мурашки по коже. — Когда вещи женщины выбрасывают из окна — это не ссора. Это акт капитуляции. Вашей капитуляции.
Пётр Аркадьевич обернулся к своим людям.
— Ребята, соберите вещи Алёны Петровны. Всё до последней заколки. И проверьте сейфы. Всё, что было подарено внучке, или куплено на её имя — в машину.
— Вы не имеете права! — взвизгнула Тамара Петровна, обретая голос. — Это наш дом! Я сейчас вызову полицию!
Дед наконец посмотрел на неё. Внимательно, как энтомолог на редкого, но противного жука.
— Вызывайте, Тамара Петровна. Кстати, как поживает ваш свекор в доме престарелых в Твери? Тот самый, чью квартиру вы так удачно переписали на себя десять лет назад, подделав подпись? Начальник областного УВД — мой старый соратник по охоте. Думаю, ему будет интересно возобновить то старое дело о мошенничестве.
Свекровь осела прямо на ступеньки. Её лицо застыло в маске ужаса. Она поняла: этот старик знает о них всё. Каждую грязную тайну, каждый скелет, который они так тщательно прятали в своих золоченых шкафах.
— Алёна, где правнучка? — спросил дед, оборачиваясь ко мне. Его голос снова стал мягким.
— В садике… — прошептала я.
— Поедем за ней. А эти… — он снова кивнул в сторону Вадима, — пусть пока подышат воздухом. Скоро здесь будет много людей. Аудиторы, юристы, налоговая. Я ведь человек старый, скучный. Люблю, когда в делах порядок. Особенно в тех делах, куда я вкладывал свои деньги, пусть и через подставные фонды.
Вадим сделал шаг к деду, заискивающе протягивая руку:
— Пётр Аркадьевич, я не знал… Если бы Алёна хоть раз сказала… Мы же семья!
Дед посмотрел на его протянутую руку так, словно это была кучка грязи.
— Семья — это когда делят хлеб и радость. А когда делят шкурку еще живого зверя и выбрасывают мать своего ребенка на мороз — это бизнес. А в бизнесе, сынок, я всегда был сильнее.
Он взял меня под локоть и повел к машине. Охрана уже деловито паковала мои вещи в багажники.
— Пойдем, внучка. У нас много дел. Нужно выбрать тебе новый дом. Или, может, хочешь забрать этот? Я куплю его у банка за долги этого недотепы к вечеру понедельника.
Я обернулась. Вадим стоял на крыльце, прижимая руки к груди. Рядом с ним на ступенях сидела его мать, глядя в пустоту. Они выглядели как два потерпевших крушение на роскошном острове, который медленно уходил под воду.
— Нет, деда, — сказала я, садясь в теплый салон внедорожника. — Этот дом слишком пропитан их ложью. Я хочу начать с чистого листа.
— Правильно, — одобрил дед, захлопывая дверь. — Лист будет чистым. Но счета — полными.
Машины взревели и плавно тронулись с места, оставляя позади руины моей прошлой жизни. Впереди был детский сад, Лиза и совершенно иная реальность, в которой меня больше никто не посмеет назвать «пустым местом».
В салоне бронированного внедорожника пахло дорогим табаком, кожей и тем специфическим спокойствием, которое исходит от людей, привыкших управлять миром. Дед сидел рядом, сложив руки на набалдашнике трости. Он не задавал лишних вопросов. Пётр Аркадьевич знал: иногда тишина лечит лучше любых слов.
Я смотрела в окно, как мимо пролетают заснеженные сосны элитного поселка. Всего час назад я была раздавлена, унижена, выброшена на мороз. А теперь подо мной урчал мотор стоимостью в пять моих бывших «семейных» жизней.
— Ты слишком долго терпела, Алёна, — наконец произнес дед. Его голос вибрировал, отражаясь от стекол. — Пять лет. Пять лет ты играла в «простую девочку». Я уважал твой выбор, когда ты вышла за этого… клерка. Думал, может, и правда в тишине счастье. Но тишина — это не про Демидовых. Мы — металл. А металл либо кует, либо плавит.
— Я любила его, деда, — тихо ответила я, прислонившись лбом к холодному стеклу. — Или думала, что люблю ту маску, которую он носил. Он казался надежным. А оказался…
— Оказался обычным стяжателем, — отрезал Пётр Аркадьевич. — Который решил, что поймал бога за бороду. Он ведь даже не понял, почему его фирма так легко получала государственные подряды последние два года. Он думал — это его гений. А это были мои звонки. Я стелил соломку под ноги своей внучке, чтобы она не дай бог не споткнулась. Оказалось, я кормил волка, который решил укусить руку дающую.
Машина плавно притормозила у ворот частного детского сада «Золотой ключик». Это было заведение для избранных, куда Вадим с таким пафосом устроил Лизу, подчеркивая свой статус.
— Ждите здесь, — скомандовал дед охране. — Мы с внучкой пойдем вдвоем. Хочу посмотреть на правнучку. Я ведь её видел только на тех фото, что ты тайком присылала.
Мы вышли из машины. Я в своем помятом, пахнущем снегом кашемировом пальто, и он — живая легенда в пальто из викуньи. Охранник на входе, привыкший к капризным олигархам, мгновенно вытянулся во фрунт, едва взглянув на лицо Петра Аркадьевича. Такие лица не забывают.
В холле было тепло и пахло ванильными булочками. Лиза выбежала к нам из игровой комнаты — маленькое облачко в розовых колготках, с моими глазами и упрямым подбородком Демидовых.
— Мама! — она бросилась ко мне, обнимая за колени. — А почему ты так рано? Мы еще не дорисовали жирафа!
Я присела перед ней, вдыхая родной запах волос. Сердце болезненно сжалось. Они хотели забрать её у меня. Тамара Петровна со своей ледяной душой хотела воспитывать мою девочку.
— Лизонька, познакомься, — я с трудом сглотнула ком в горле. — Это твой прадедушка. Пётр Аркадьевич.
Дочь с любопытством уставилась на старика. Дед медленно опустился на одно колено — я видела, как тяжело ему это далось, суставы подводили, — и протянул ей руку.
— Здравствуй, Лизавета, — серьезно сказал он. — Я приехал, чтобы забрать тебя и маму в небольшое путешествие. Ты любишь самолеты?
— Настоящие? Которые в облаках? — глаза Лизы округлились.
— Самые настоящие. И самые быстрые.
В этот момент из кабинета вышла заведующая садом, Виктория Сергеевна — женщина, которая всегда разговаривала со мной слегка свысока, зная, что за Лизу платит «лично господин Вадим Николаевич».
— Алёна Игоревна? Что происходит? Вадим Николаевич звонил пять минут назад и строго запретил отдавать вам ребенка до выяснения каких-то обстоятельств…
Она осеклась, заметив фигуру деда, который медленно поднимался с колен, опираясь на трость.
— Каких обстоятельств, милочка? — голос Петра Аркадьевича прозвучал как удар хлыста. — Выяснением обстоятельств сейчас занимаются мои юристы. А сейчас вы оформите документы на отчисление ребенка. Мы уходим.
— Но… у нас договор… оплата за квартал вперед… — пролепетала заведующая, пятясь назад.
— Оставьте сдачу себе на ремонт совести, — бросил дед. — Алёна, бери вещи дочери. У нас мало времени. Нас ждут в аэропорту.
Через сорок минут мы были уже на пути к Внуково-3. Лиза уснула на заднем сиденье, пригревшись под пледом. Я смотрела на неё и чувствовала, как внутри меня выстраивается новый хребет. Тот самый, демидовский. Больше никакой покорности. Больше никаких оправданий за то, что я существую.
— Куда мы летим? — спросила я.
— В Питер. Там наш родовой дом на Каменном острове. Там ты будешь в безопасности, пока мои люди зачищают территорию здесь.
— Что ты имеешь в виду под «зачисткой»? — я посмотрела на деда.
Он усмехнулся, и в этой усмешке было что-то пугающе-справедливое.
— Вадим заложил дом матери, чтобы вложиться в новый проект. Проект, который я контролирую через три офшора. Завтра утром банк потребует досрочного погашения кредита. К вечеру они получат уведомление о выселении. К понедельнику его счета будут заморожены по подозрению в неуплате налогов. Помнишь, он говорил, что ты «пустое место»? Что ж, я помогу ему почувствовать, каково это — быть вакуумом.
— Деда… это жестоко.
— Жестоко — это выкидывать вещи матери твоего ребенка в сугроб, Алёна. А то, что делаю я — это рыночная экономика. Ты всегда была слишком доброй. Твоя мать была такой же. Но жизнь сожрала её, потому что рядом не было меня. В этот раз я не допущу ошибки.
Я промолчала. В глубине души я знала, что он прав. Вадим не просто разлюбил меня — он попытался уничтожить мою личность, растоптать достоинство и отобрать самое дорогое.
Мой телефон, лежащий в кармане, начал разрываться от звонков. Вадим. Один раз, второй, пятый… Затем посыпались сообщения.
«Алёна, вернись! Давай поговорим как взрослые люди!»
«Кто этот старик? Что происходит с моими счетами?»
«Тварь, ты решила меня разорить? Я тебя из-под земли достану!»
«Алёночка, прости, я сорвался… Мама перенервничала. Давай всё забудем, ради Лизы…»
Я смотрела на экран, как на конвульсии раздавленного насекомого. Спектр его эмоций — от угроз до заискивания — вызывал только тошноту.
— Дай сюда, — дед протянул руку.
Я отдала ему телефон. Пётр Аркадьевич нажал на кнопку записи голосового сообщения и поднес аппарат к губам.
— Послушай меня, мальчик, — произнес он холодно и четко. — Ты совершил две ошибки. Первая — ты решил, что женщина беззащитна. Вторая — ты забыл проверить, кто был её отцом и дедом. С этой минуты ты для нас не существуешь. Любая попытка приблизиться к Алёне или Лизе будет расценена как нападение на мои активы. А со своими активами я расправляюсь быстро и беспощадно. Прощай. Твой дом уже выставлен на торги.
Он удалил сим-карту из телефона и просто разломил её пополам.
— Купим новый. И номер, который будут знать только те, кто тебя любит.
Мы въехали в терминал частной авиации. Огромный «Гольфстрим» с логотипом компании деда уже прогревал двигатели. На трапе стоял мужчина в строгом костюме с папкой документов.
— Пётр Аркадьевич, всё готово. Ордер на временную опеку подписан судьей, пока идет основной процесс. Иски о разделе имущества поданы.
— Хорошо, — кивнул дед. — Алёна, иди в самолет. Мне нужно сделать один звонок.
Я взяла сонную Лизу на руки и поднялась по трапу. Внутри самолета было тепло и роскошно, но это больше не пугало меня и не казалось чужим. Это была моя крепость.
Я села в кресло, прижимая дочь к себе. За окном иллюминатора темнело московское небо. Где-то там, внизу, в холодном особняке, Тамара Петровна, вероятно, уже паковала чемоданы, а Вадим судорожно обзванивал друзей, которые внезапно перестали брать трубку.
Я закрыла глаза. Впервые за долгое время я не боялась завтрашнего дня. Потому что завтрашний день принадлежал мне.
— Мы летим к морю? — прошептала проснувшаяся Лиза.
— Почти, котенок. Мы летим домой. В настоящий дом.
Я посмотрела на свои руки. Они больше не дрожали. На пальце еще остался след от обручального кольца, которое я сорвала и бросила в пепельницу машины. Красный след, похожий на ожог. Но ожоги заживают. А шрамы… шрамы делают нас сильнее.
Через десять минут самолет оторвался от земли, унося нас в небо, прочь от лжи, сугробов и тех, кто считал, что за деньги можно купить всё, кроме чести и настоящей семьи.
— Вон! Я сказала, пошёл вон из моей квартиры! И забудь сюда дорогу навсегда! Вали к своей дорогой сестричке, и с ней живи