— Ты вообще спросил меня, прежде чем обсуждать мою премию с матерью? Или у вас это уже общий доход?
Миша замер на пороге кухни так, будто его зацепили дверью. Куртку он так и не снял, с воротника капала февральская каша — снег с дождём, чёрный от дороги. Пакет с продуктами висел на одном пальце и медленно тянул руку вниз.
— Ань, ну… — он глянул на телефон, как будто там могли подсказать ответ. — Мы просто… поговорили. Она же переживает.
— Она переживает? — Аня отложила нож так аккуратно, будто он мог взорваться. — Она переживает о чём? О моих сменах? О том, что я вторую неделю поздно прихожу? О том, что у Вани зубы лечить надо? Нет. Она переживает, как бы мои деньги разложить по своим полочкам.
Из комнаты донёсся скрип дивана, потом шаги — Галина Петровна, свекровь, вышла в коридор, как всегда вовремя, как будто под дверью стояла и слушала. На ней был домашний халат с цветочками, который Аня терпеть не могла именно потому, что он выглядел победно: мол, я тут хозяйка, а вы — временные.
— Анна, — сказала Галина Петровна тихо, с тем самым “вежливым” ударением на “а”, как учителя в школе. — Не надо говорить так. Мы семья. В семье всё общее.
— Угу, — Аня усмехнулась и поджала губы, чтобы не сорваться. — Только почему-то общее — это когда мне платят. А когда я говорю, что мне нужна помощь с Ваней или по дому — это уже “ты же мать”.
Миша поставил пакет на табурет. Из пакета торчали макароны и какая-то зелень. Он попытался улыбнуться, но лицо получилось усталым.
— Ань, ну хватит. Я пришёл после работы, давай без…
— Без чего? — она подняла на него глаза, и в них было всё: и недосып, и злость, и отчаяние, и то, что она сама себе в последнее время не нравилась. — Без правды? Ты мне скажи прямо: ты ей что сказал? Сколько? Когда? На что?
Галина Петровна подошла ближе, остановилась у дверного косяка, будто это её “точка силы”.
— Миша ничего “не сказал”, — произнесла она. — Я просто знаю, что вам начислили премию. И я сказала: хорошо бы закрыть долги.
— Какие долги? — Аня повернулась к Мише резко, так что шея хрустнула. — Миша. Какие долги?
Он почесал висок. Взгляд у него стал виноватый, как у школьника, который забыл дневник.
— Ну… коммуналка. И кредитка чуть-чуть.
— “Чуть-чуть” — это сколько?
— Ань…
— Сколько, Миша?
Галина Петровна вмешалась мягко, но с нажимом:
— Анна, вы не на допросе. Он мужчина, он решает. У него голова болит, он всё на себе тянет.
— Правда? — Аня почувствовала, как поднимается волна, и если сейчас не удержать — накроет. — Он тянет? Я в бухгалтерии до девяти, потом домой, потом Ваня, потом эта ваша каша по полу, потому что вы “не уследили”, потом в ночь отчёты. И это он тянет?
— Не надо на меня, — свекровь подняла подбородок. — Я вам с ребёнком помогаю.
— Помогаете? — Аня рассмеялась коротко. — Вы ему мультики включаете и чай сладкий наливаете. А потом я лечу аллергию и выслушиваю у классной: “Ваня не сделал домашнее”. Потому что вы считаете, что домашнее — это женское.
Миша наконец снял куртку, повесил её на крючок. Пальцы дрожали от холода и от того, что разговор пошёл туда, куда он не хотел.
— Ань… ну давай спокойно. Я правда хотел закрыть кредитку, и всё. Премия же всё равно…
— “Всё равно” — это как? — Аня подняла брови. — Миша, у меня премия не “всё равно”. Я на неё рассчитывала. Я хотела Ване кружок оплатить — нормальный, не этот школьный “весёлый час”. Я хотела хоть раз купить себе ботинки, а не донашивать третий сезон. Ты вообще в курсе, что у меня подошва отклеилась?
— Так я же говорил: купим потом.
— Потом — это когда? Когда твоя мама решит, что мне можно?
Галина Петровна выдохнула и сложила руки на груди.
— Анна, вы ведёте себя неприлично. Я не решаю, что вам можно. Я просто не хочу, чтобы Миша ходил с долгами. Это позор.
— Позор — это скрывать от жены долги, — Аня сказала уже тише, но от этого стало страшнее. — Миша, ты сколько должен? Скажи сейчас.
Миша молчал секунду слишком долго.
— Тридцать… — начал он.
— Тридцать тысяч? — Аня почти облегчённо выдохнула, но тут он добавил:
— Триста.
Табурет скрипнул, когда Аня на него оперлась. У неё в голове щёлкнуло так, будто выключили свет и включили другой, чужой.
— Триста… чего? — она выдавила, будто слово было тяжёлым.
— Триста тысяч, — сказал он глухо. — Там… набежало.
— “Набежало” — это как вода? — Аня смотрела на него и не узнавала. — Миша, ты что несёшь? Мы же… мы же считали. У нас ипотека, да. Машина старая, да. Но чтобы триста… Ты куда?
Галина Петровна подняла ладонь, как дирижёр.
— Анна, не устраивайте истерику. Сейчас всё расскажем. Я Мише сказала: надо просто закрыть и жить спокойно. Премия у вас хорошая, плюс… можно у меня занять немного.
Аня повернулась к ней медленно.
— У вас занять? — и вдруг стало смешно, почти по-настоящему. — У вас занять — это потом вы мне будете напоминать каждую неделю, что я “взяла”? Нет, спасибо.
— Аня! — Миша повысил голос впервые за вечер. — Хватит. Я не ребёнок, чтобы со мной так.
— Ты не ребёнок, — Аня кивнула. — Ты взрослый мужчина, который взял триста тысяч и молчал. И теперь ты стоишь и говоришь “премия же всё равно”. Ты хоть понимаешь, что ты сделал?
Миша сел на край табурета, будто ноги не держали.
— Я думал вырулить. Я правда думал. Сначала была кредитка, потом… я хотел подработку взять, но там не сложилось. Потом я… — он запнулся.
Аня почувствовала, что сейчас прозвучит то самое слово, после которого обратно уже не соберёшь.
— Потом ты что?
Он посмотрел на мать, и этот взгляд Аня запомнила: просьба о спасении, как у мальчика.
Галина Петровна сказала вместо него:
— Он попался. Его обманули.
— Кто? — Аня резко.
— Люди, — свекровь сказала так, будто “люди” — это стихия. — В интернете сейчас… всякое. Он хотел заработать. Быстро. А получилось…
— Миша, — Аня наклонилась к нему. — Ты влез в какую-то схему?
— Я… — он сглотнул. — Мне предложили… вложение. Сказали: быстро вернётся. Я два раза вывел… маленько. А потом… потом надо было докинуть, чтобы вывести всё. Я докинул. И всё. Там… исчезло.
Аня стояла и слушала, и внутри у неё всё шло волнами: то злость, то пустота, то стыд — как будто это она, взрослая женщина, позволила влезть в это.
— То есть, — она выговорила медленно, чтобы не закричать, — ты взял деньги, отдал неизвестно кому, и теперь хочешь закрыть это моей премией?
— Мы же семья, — снова повторила Галина Петровна, и от этих слов Ане захотелось хлопнуть дверью, чтобы слово “семья” отлетело и застряло где-нибудь в подъезде.
— Семья, — Аня повторила и усмехнулась. — А Ваня — тоже семья? Ему ты рассказывал? Или ты только матери рассказываешь?
Миша поднял голову, глаза были красные.
— Я не хотел тебя грузить. Ты и так…
— Я и так что? — Аня перебила. — Я и так “женщина, потерпит”? Я и так “выдержит”? Миша, ты хоть раз за последний год спросил: “Аня, тебе тяжело?” Ты хоть раз сказал: “Я виноват”? Нет. Ты молчал, а теперь хочешь, чтобы я просто принесла деньги и закрыла твою… — она сдержалась, заменив слово. — твою авантюру.
Из комнаты вышел Ваня. В толстовке, с растрёпанными волосами, с телефоном в руке. Он посмотрел на взрослых и сразу понял, что воздух густой.
— Мам, — сказал он осторожно. — Вы чего орёте?
Аня повернулась к сыну, и злость внезапно стала мягче, но от этого ещё больнее.
— Мы не орём, — сказала она. — Мы разговариваем.
— Я слышу, как “разговариваете”, — Ваня перевёл взгляд на отца. — Пап, ты опять что-то натворил?
Миша резко поднялся.
— Ваня, иди в комнату. Это взрослое.
— Я уже взрослый, — Ваня сказал упрямо. — Мне тринадцать. Я всё равно всё слышу. И мне надо знать, почему у нас опять… — он поискал слово. — Почему у нас опять напряжение.
Галина Петровна шагнула к внуку.
— Ванечка, иди, пожалуйста. Не вмешивайся. Мы решим.
Ваня посмотрел на бабушку, потом на мать.
— Мам, решите — это как? Опять мы будем экономить? Опять ты будешь говорить “не сейчас”?
Аня почувствовала, как горло сжимает.
— Ваня, — сказала она тихо. — Папа… взял деньги. Большую сумму. И не сказал.
Ваня моргнул.
— Взял где?
— Кредит, — Миша выдохнул. — Я хотел как лучше.
— Как лучше для кого? — Ваня сказал неожиданно ровно. — Для себя? Чтобы “быстро”? Пап, ты же говорил мне: “Никаких быстрых”. Ты же сам говорил.
Миша опустил глаза.
— Я ошибся.
— Ошибся — это когда двойку получил, — Ваня пожал плечами. — А это… это же всё. Это наша жизнь.
Аня смотрела на сына и понимала: он взрослеет не потому, что так хочется, а потому что иначе нельзя. И это было самым обидным.
— Хорошо, — сказала она, и голос стал деловым, почти чужим. — Миша, покажи документы. Сколько кредитов, какие платежи. Всё. Сейчас.
— Ань, давай завтра, — Миша попытался оттянуть, но Аня уже не могла.
— Сейчас.
Галина Петровна вскинулась:
— Анна, вы издеваетесь? Ребёнок дома. Ночь. Что вы устроили?
— Это вы устроили, — Аня посмотрела на неё прямо. — Вы знали и молчали. Вы пришли ко мне не с просьбой, а с требованием: “премия”. Вы меня даже человеком не считаете. Я для вас — кошелёк, который должен закрыть “позор”.
Миша пошёл в комнату, достал из шкафа папку. Бумаги дрожали в его руках. Аня сидела за столом, Ваня — напротив, как на семейном совете, который никто не хотел.
— Вот, — Миша положил. — Тут договор. Тут график. Тут… — он запнулся. — Тут ещё один.
— Ещё один? — Аня подняла глаза.
— Я перекрыл первым… потом…
— Сколько? — Аня уже не удивлялась, ей стало холодно.
— Ещё сто пятьдесят, — Миша сказал быстро, будто хотел проскочить.
Галина Петровна тихо охнула, но не от жалости к Ане — от того, что цифры стали некрасивыми даже для неё.
— То есть не триста, — Аня кивнула, — а больше.
Миша молчал.
— Сколько всего? — спросила она, глядя в бумаги.
— Четыреста двадцать, — выдавил он.
Аня положила ладонь на стол. Ей казалось, что стол сейчас поплывёт. В подъезде кто-то хлопнул дверью, кто-то ругнулся на домофон — обычные звуки, и от этого всё было ещё реальнее.
— Четыреста двадцать, — повторила она. — И ты… ты жил со мной, ел, смеялся, спрашивал “что на ужин”, и ни разу не сказал.
— Я боялся, — прошептал Миша. — Ты бы…
— Я бы что? — Аня наклонилась вперёд. — Я бы ушла? Или я бы перестала тебя уважать? Так ты уже сделал всё сам.
Ваня сидел и сжимал телефон так, что пальцы побелели.
— Мам, — сказал он, — а мы теперь что? Квартиру заберут?
— Не знаю, — честно ответила Аня. И это “не знаю” ударило сильнее любого крика.
Галина Петровна шагнула к столу, стала собирать бумаги, как будто могла своим движением вернуть порядок.
— Значит так. Сейчас паниковать не надо. Я Мише говорила: надо было сразу ко мне. Я бы подсказала. Я бы…
— Вы бы что? — Аня резко. — Вы бы сказали: “Анна, премия”? Вы бы опять устроили, что я виновата, потому что “в семье всё общее”?
— Анна, вы неблагодарная, — голос у свекрови стал твёрдым. — Миша для вас старается.
— Он старался для себя, — Аня сказала тихо. — И теперь вы хотите, чтобы я это оплатила. Нет.
Миша поднялся.
— Ань, ну что значит “нет”? Мы же вместе. Мы же… мы же выкарабкаемся.
— Мы? — Аня посмотрела на него внимательно. — “Мы” — это когда вместе принимают решения. А у нас было “ты и мама”. А я — потом, когда надо платить.
Миша хотел что-то сказать, но у него не вышло.
Аня встала, подошла к окну. За окном февраль был серый, фонарь светил в мокрый снег, на детской площадке качели скрипели от ветра. Ей вспомнилось, как они сюда переезжали, как радовались: “свой угол”, “своя кухня”. И как быстро кухня стала местом, где тебя могут продавить.
Она повернулась.
— Слушай внимательно, Миша. Завтра мы идём в банк. Вместе. Ты показываешь всё. Мы делаем план. Я не закрываю это своей премией “на автомате”. Я не буду твоей “заплаткой”.
— Ань…
— И ещё. — Она вдохнула. — Ты сегодня же звонишь туда, где тебя “обманули”. Если ты вообще можешь туда дозвониться. Ты пишешь заявление. Ты собираешь переписки. Ты хоть что-то делаешь, кроме “я хотел как лучше”.
Галина Петровна попыталась вмешаться:
— Заявление? Да кому оно нужно? Это всё…
— Нужно мне, — перебила Аня. — Чтобы потом не услышать от вас: “само как-то случилось”.
Ваня поднялся.
— Мам, можно я завтра в школу не пойду? — спросил он тихо. — У меня голова…
Аня подошла к нему, положила руку на плечо.
— Пойдёшь, — сказала она. — Потому что жизнь не спрашивает, можно или нет. Но я… я с тобой поговорю. И мы разберёмся.
Она сказала “мы” и почувствовала, как это слово теперь надо заслужить заново.
Миша стоял, как будто его поставили в угол. Потом он вдруг произнёс:
— Ань… только не уходи. Пожалуйста.
Аня посмотрела на него — и в этот момент поняла, что у неё внутри не “уйти” и не “остаться”. У неё внутри было другое: “перестать быть удобной”.
— Я сейчас не ухожу, — сказала она спокойно. — Я сейчас просто начинаю видеть. И это тебе не понравится.
Галина Петровна поджала губы, будто собралась сказать что-то окончательное, но в этот момент у Миши зазвонил телефон. Он глянул на экран — и лицо у него стало ещё бледнее.
— Кто? — спросила Аня.
Миша сглотнул.
— Номер… незнакомый.
Телефон звонил настойчиво, будто требовал ответа. Ваня смотрел на отца. Галина Петровна тоже замерла, и даже её “хозяйская” уверенность слегка треснула.
— Бери, — сказала Аня. — Если тебе больше нечего скрывать — бери.
Миша нажал кнопку и поднёс телефон к уху.
— Алло.
И Аня уже по его “алло” поняла: сейчас выяснится, что “четыреста двадцать” — это ещё не самая страшная цифра.
— Алло, — повторил Миша, и голос у него дрогнул. — Да… это я.
Аня стояла рядом, так близко, что слышала в трубке чужое дыхание, сухое и раздражённое.
— Вы Михайлов? — спросил мужской голос без приветствий. — По договору уступки. Просрочка. Завтра до обеда закрываете, иначе выезжаем к вам.
— Какая уступка? — Миша попытался звучать уверенно, но вышло жалко. — У меня банк, я…
— Банк уже не при делах, — голос даже не поднялся, от этого было хуже. — Долг продан. Адрес у нас есть. Родственники есть. Жена есть. Премия есть, — и на этом слове Аня вздрогнула, потому что это прозвучало не как случайность.
Миша резко убрал телефон от уха, будто он обжёгся, и нажал “сброс”.
В кухне повисла тишина, плотная, как мокрый снег на капоте.
— Они… — прошептал Миша. — Откуда они знают про премию?
Галина Петровна выдохнула так, будто воздух из неё выпустили.
— Это уже не шутки, — сказала она. — Миша, я тебе говорила: надо было ко мне сразу.
Аня медленно села обратно за стол.
— Ты кому-то давал мой номер? — спросила она очень спокойно, и от этого спокойствия Мише стало страшнее, чем если бы она кричала.
— Нет, — быстро сказал он. — Нет, Ань, клянусь, нет.
— Тогда откуда они знают? — Аня посмотрела прямо. — Миша. Откуда?
Ваня стоял у двери, как маленький взрослый. Он не плакал. Он просто смотрел, и в этом взгляде было: “я запоминаю”.
Миша потёр лицо ладонями.
— Я… я в анкете указывал… — выдавил он. — Там… контакт для подтверждения. Они сказали: “для безопасности”.
— Контакт чей? — Аня не повышала голоса.
Он молчал.
— Контакт чей, Миша?
— Твой, — сказал он, почти неслышно. — Потому что… потому что ты всегда на связи. И… — он поднял глаза. — Я думал, это неважно.
Аня кивнула, как будто услышала ожидаемое.
— То есть ты не просто молчал. Ты меня туда вписал. Без спроса. И теперь мне звонят какие-то люди и говорят “премия”.
Галина Петровна попыталась взять инициативу:
— Анна, не драматизируйте. Сейчас мы всё решим. Я позвоню знакомому, он…
— Вы не будете никому звонить, — Аня посмотрела на свекровь так, что та остановилась. — Потому что вы начнёте “решать” — и решите так, что я окажусь виноватой. Мне это не надо.
Миша шагнул к Ане, будто хотел дотронуться, но она подняла руку — не резко, а просто как знак “стоп”.
— Слушай, — сказала она. — Сейчас будет разговор. Нормальный. Без ваших “мы семья” и “он мужчина”. Ты мне скажешь всё. До последней мелочи. Иначе я завтра первая же пойду и в банк, и в полицию, и к юристу, и куда угодно. И да, я сделаю так, что ты останешься один на один со своими “быстро”.
Миша сглотнул, сел обратно.
— Я… я не хотел, — пробормотал он.
— Это ты уже говорил, — отрезала Аня. — Дальше.
Он посмотрел на мать, потом на сына, потом на Аню.
— Там было… не “вложение”, — наконец сказал он. — Не совсем.
— А что? — Аня чуть наклонилась вперёд. — Миша. Что?
— Это был займ, — он выговорил, будто зубы мешали. — Мне сказали: “Берёте, возвращаете через неделю. Проценты небольшие.” Я взял, чтобы закрыть кредитку. Потом не смог вернуть, взял другой, чтобы закрыть первый. Потом… — он резко вдохнул. — Потом это стало комом.
— То есть ты взял у тех, кто “выезжает к людям”, — Аня медленно проговорила, как будто училась говорить по-новому. — И молчал. И вписал мой номер.
Миша кивнул.
Галина Петровна подняла руки:
— Я же не знала, что там такие… Я думала, обычный банк, обычные проценты!
Аня повернулась к ней:
— Вы знали достаточно, чтобы обсуждать мою премию, — сказала она. — Значит, вы знали достаточно, чтобы спросить: “Миша, откуда долг?” Но вам было проще: “Анна заплатит”. Вот ваша логика.
Свекровь побледнела.
— Я вам добра хочу, — произнесла она с обидой. — Вы молодые, вы не понимаете…
— Я понимаю, — перебила Аня. — Я понимаю, что вы любите сына так, что готовы меня подставить. Всё. Спасибо.
Ваня шагнул ближе к столу.
— Пап, — сказал он тихо, но чётко. — Ты нас продал? Ну… не специально, но получилось.
Миша вздрогнул.
— Ваня, не говори так.
— А как говорить? — Ваня пожал плечами, и в этом жесте была взрослая усталость. — Я теперь буду каждый звонок бояться. Мам, ты будешь бояться. Это нормально?
Аня посмотрела на сына и поняла: вот оно, самое страшное последствие. Не цифры. Не проценты. Страх в доме.
— Нормально не будет, — сказала она Ване. — Но мы сделаем так, чтобы было безопасно. Слышишь? Мы.
Миша вскинул голову:
— “Мы”? — спросил он надеждой, как больной — словом врача.
— “Мы” — это я и Ваня, — сказала Аня ровно. — А ты… ты пока доказывай, что ты с нами. Делами, не словами.
Галина Петровна резко села на стул.
— И что вы предлагаете? — спросила она. — Развестись? С ребёнком на руках? В феврале, когда всё дорожает, когда… когда…
Аня посмотрела на неё почти спокойно.
— Я предлагаю перестать раздавать советы и наконец-то услышать. Я не собираюсь разводиться “на эмоциях”. Но я и не собираюсь жить с человеком, который подставляет меня без спроса.
Миша заговорил быстро:
— Я завтра всё сделаю. Я пойду, напишу заявление. Я…
— Ты завтра, — перебила Аня, — сначала откроешь мне телефон. Прямо сейчас. Переписки, звонки, всё. Потому что если завтра мне скажут: “а вы ещё должны” — я хочу знать, что это не сюрприз.
Миша замер.
— Ань…
— Сейчас, — повторила она. — Иначе — я забираю Ваню и уезжаю к моей маме в пригород. И ты будешь разговаривать с “выезжаем” один.
Слово “пригород” прозвучало как реальная дверь, которую можно закрыть.
Миша достал телефон. Руки дрожали, но он протянул аппарат.
Аня взяла. Открыла мессенджеры. Первое, что она увидела, было не “угрозы”, а переписка с матерью Миши. Длинная. Подробная. С голосовыми.
— Вот оно что, — сказала Аня тихо.
Галина Петровна подняла голову.
— Это… это просто обсуждение.
— Обсуждение моей премии? — Аня усмехнулась. — Давайте послушаем.
Она включила голосовое. Голос свекрови, знакомый до боли:
— “Миша, ты главное Анне не говори пока. Она начнёт трепать нервы. Премию пусть принесёт, тогда скажешь, что надо закрыть. Она поорёт и успокоится. Женщины всегда так…”
Аня нажала “пауза”. В кухне стало так тихо, что слышно было, как в батарее щёлкает.
Миша побледнел.
— Мам… — выдохнул он.
Галина Петровна резко поднялась:
— Я сказала как лучше! Я спасаю тебя! Она… она эмоциональная, она…
— Я эмоциональная, — Аня кивнула. — А вы — расчетливая. И вы сейчас услышали, как это звучит. “Пусть принесёт”. Как будто я курьер.
Ваня смотрел на бабушку так, будто впервые видел её настоящую.
— Ба, — сказал он тихо. — Ты правда так думаешь? Что мама “поорёт и успокоится”?
Галина Петровна открыла рот, но слова застряли.
Аня пролистала дальше и увидела ещё одну переписку — с незнакомым контактом. Там были голосовые, обещания “помощи”, ссылки. И там же — скрин с начислением премии. Сумма. Дата. Всё.
Аня подняла глаза на Мишу.
— Ты им отправил, — сказала она не вопросом.
Миша закрыл лицо ладонями.
— Они сказали… что если я покажу доход, они дадут “каникулы”. Я хотел выиграть время. Я думал… — он поднял голову, и в глазах была паника. — Ань, я не соображал.
— Ты соображал достаточно, чтобы отправить мой доход, — сказала Аня. — Ты соображал достаточно, чтобы скрывать. Ты соображал достаточно, чтобы маму слушать. А меня — нет.
Галина Петровна пошла к Ане, будто хотела вырвать телефон.
— Отдай! Это личное!
Аня отстранилась.
— Личное? — она даже улыбнулась. — Личное — это то, что меня касается, и о чём мне не сказали. Вы хотели, чтобы я молчала. Теперь молчать будете вы.
Миша вскочил:
— Ань, не надо… пожалуйста… ну не рушь семью.
— Ты уже рушил, — сказала Аня спокойно. — Только тихо. А я теперь — громко. Потому что тишина здесь работала против меня.
Ваня вдруг подошёл к матери и сказал совсем по-взрослому:
— Мам, давай реально к бабе Лене уедем. Хоть на неделю. Чтобы тут… — он махнул рукой, — чтобы тут не дышать этим.
Аня посмотрела на сына. Решение пришло не как истерика, а как простая мысль: если дом стал местом угроз — из него выходят.
— Хорошо, — сказала она. — Собираем вещи. Сейчас.
Миша шагнул к ней:
— Ань, подожди. Давай договоримся. Я… я останусь один, я всё решу.
— Ты один уже решал, — Аня покачала головой. — Результат я вижу.
Галина Петровна резко заговорила:
— Анна, вы разрушаете жизнь ребёнку! Он без отца останется!
Ваня повернулся к бабушке.
— Ба, я без отца не останусь, — сказал он. — Он отец, даже если мы уедем. Но если вы думаете, что “жить вместе” — это когда маму обманывают, то лучше не надо.
Галина Петровна будто получила пощёчину. Она села обратно и смотрела в стол.
Аня открыла шкаф, достала спортивную сумку. Начала складывать. Движения были быстрые, хозяйственные: тёплые носки, зарядка, документы, школьная форма, лекарства. Внутри было пусто и чётко.
Миша ходил за ней, как тень.
— Я завтра пойду… — бормотал он. — Я всё… Я продам…
— Ничего ты не продашь без меня, — сказала Аня, не оборачиваясь. — Потому что ты продашь так, что потом выяснится ещё что-нибудь. Завтра мы идём вместе: юрист, банк, заявление. Я буду рядом ровно в той мере, в какой мне надо для безопасности. Не для твоего спокойствия.
— А я? — Миша почти плакал. — Мне что делать сегодня?
Аня застегнула сумку, повернулась к нему.
— Сегодня ты звонишь и говоришь: “Не звоните моей жене. Все разговоры — со мной. Встреч не будет. Адрес вы забыли.” Понимаешь? Ты это говоришь. И ты ставишь на переадресацию свой номер, чтобы мне не звонили. И ты пишешь заявление прямо сегодня ночью — черновик. Я проверю.
— Ань, — он кивнул быстро. — Да. Да.
— И ещё, — Аня посмотрела на Галину Петровну. — Вы завтра не “помогаете”. Вы завтра не руководите. Вы завтра молчите, пока вас не спросят. Потому что ваша помощь — это “пусть принесёт”. Больше такого не будет.
Свекровь подняла на неё глаза. В них было и упрямство, и стыд, и страх — страх потерять контроль.
— Хорошо, — выдавила она. — Делайте как хотите.
— Мы так и сделаем, — сказала Аня.
Они вышли на лестничную клетку. В подъезде пахло сыростью и чьей-то жареной рыбой. Снизу тянуло холодом. Аня держала сумку, Ваня — рюкзак. Лифт ехал медленно, и Аня впервые за вечер почувствовала: она не падает, она идёт.
В лифте Ваня тихо спросил:
— Мам, а папа нас догонит?
Аня посмотрела на сына и ответила честно:
— Если захочет быть отцом, а не мальчиком при маме — догонит. Но мы теперь не ждём. Мы живём.
На улице февральский мокрый снег ударил в лицо. Фонари отражались в лужах, машины шипели по каше. Они дошли до остановки, и Аня вдруг услышала позади шаги — быстрые, сбивчивые.
Миша догнал их уже на тротуаре, без куртки, в свитере, запыхавшийся.
— Ань! — сказал он, и голос у него был другой. Не “пожалуйста, не уходи”, а почти взрослый. — Я сделал. Я поставил переадресацию. Я написал черновик заявления. И… — он вытянул руку. — Я маме сказал, что она не вмешивается. Я… я впервые ей сказал “нет”.
Галина Петровна, видимо, осталась наверху, потому что её не было. И это уже было действием.
Аня посмотрела на Мишу долго.
— Хорошо, — сказала она. — Значит, ты способен.
Он кивнул, как ученик, который наконец-то понял задачу.
— Я поеду с вами, — сказал он. — Не в дом бабушки Лены — куда скажешь. Просто… рядом. Чтобы Ваня видел, что я не прячусь.
Ваня посмотрел на отца, потом на мать.
— Мам, — сказал он тихо, — пусть едет. Но если он опять начнёт “как лучше” и молчать — ты не сдавайся.
Аня улыбнулась сыну — коротко, по-настоящему.
— Не сдамся, — сказала она. И повернулась к Мише: — Едешь, но по моим правилам. Первое — полная правда. Второе — никаких “мама сказала”. Третье — завтра ты сам говоришь везде, что ты виноват. Без “меня обманули”. Ты. Виноват.
Миша кивнул.
— Я виноват, — сказал он вслух, и от этого слова, произнесённого на холодном воздухе, будто что-то сдвинулось.
Подъехала маршрутка, двери захлопали. Они вошли, сели рядом. В салоне пахло мокрой одеждой и дешёвым освежителем. Люди молчали, каждый в своём. Аня смотрела в окно на серые дома и думала: вот она, современная жизнь — не про красивые признания, а про то, кто в какой момент перестаёт врать.
И ближе к дому её мамы, в пригороде, когда фонари стали редкими, а снег — чуть белее, Миша тихо сказал:
— Ань… спасибо, что ты не дала мне всё закрыть твоей премией и забыть. Я бы потом ещё раз так сделал. Я это понимаю.
Аня не ответила сразу. Потом сказала:
— Я не ради тебя. Я ради себя. И ради Вани. А ты — если хочешь быть с нами — стань человеком, которому можно верить. Это долго. И это неприятно. Но другого пути нет.
Ваня сидел рядом, слушал и вдруг выдохнул, как будто отпустил часть страха.
— Мам, — сказал он, — когда всё это закончится, ты мне всё равно кружок оплатишь?
Аня повернулась к нему и впервые за вечер почувствовала тепло.
— Оплачу, — сказала она. — Только не “когда закончится”. А потому что твоя жизнь — не заложник чужих долгов.
Маршрутка качнулась на яме, кто-то буркнул: “Осторожнее”. Аня посмотрела на свои руки, на сумку, на лица рядом — и поняла: драму не отменить, но можно перестать быть удобной фигурой в чужих играх.
Февраль тянулся мокрым серым хвостом, но где-то впереди уже начинало щёлкать другое — не батарея, а внутренний механизм: “я выбираю”. И это было начало их новой, честной жизни, где за каждое слово придётся отвечать.
– Ты оплатил родителям отпуск из моих сбережений? Тогда почему еду тебе покупаю я? – муж вывел меня из себя