Елена познакомилась с Никитой три года назад на дне рождения общих друзей — Маши и Антона, с которыми дружила ещё со студенческих лет. Никита тогда пришёл с Антоном, они работали в одной строительной компании, и первый разговор завязался как-то сам собой — сначала о музыке, потом о городе, потом уже ни о чём конкретном, просто говорили и не могли остановиться. Лена тогда не придала этому особого значения. Ну, познакомились. Ну, симпатичный. Бывает.
Но Никита написал на следующий день. Потом ещё через день. Потом они встретились на кофе, и Елена поймала себя на том, что уже полтора часа смотрит на него и улыбается без особой причины.
Никита тогда снимал комнату в Купчино у пожилой хозяйки — тесную, с окном во двор-колодец, где солнце появлялось разве что в июне на пару часов. Через полгода отношений он переехал к Елене. Не потому что так решили и договорились, а как-то само вышло — он всё чаще оставался ночевать, потом привёз пару сумок с вещами, потом однажды Елена открыла шкаф и обнаружила, что его одежды там уже больше, чем её собственной. Оба посмеялись над этим и всё.
Квартира у Елены была однокомнатная, в панельной пятиэтажке на севере города. Досталась от бабушки пять лет назад — Елена сделала там ремонт сама, не торопясь, по выходным, перекрашивала стены, меняла полы, вешала полки. Вложила в это место и деньги, и душу. Двадцать восемь квадратных метров, но уютных, своих, настоящих. Кухня маленькая, прихожая узкая, зато на третьем этаже и окна на юг — утром всегда светло.
Они с Никитой вписались в этот небольшой мир без особых сложностей. Быстро нашли, где чья полка, кто готовит по будням, а кто по выходным, как разделить ванную по утрам без конфликтов. Притёрлись. Зажили.
Через год расписались. Свадьбу не делали пышную — накрыли стол у Маши с Антоном, позвали человек двенадцать самых близких, Елена надела красивое платье цвета пыльной розы, Никита купил букет пионов, потому что знал, что она их любит. Было хорошо. Просто и по-настоящему хорошо.
Два года после свадьбы прошли ровно. Никита работал прорабом на объектах, зарабатывал в среднем шестьдесят тысяч в месяц, иногда больше, если шли хорошие объекты. Елена работала бухгалтером в небольшой торговой компании — сорок пять тысяч стабильно. Коммуналку, продукты и прочие расходы делили поровну, откладывали понемногу — у них уже скопилось около трёхсот тысяч на счёте, думали о ремонте или, может, о машине. Жили без долгов, без ссор из-за денег, без надрыва.
Наталья Владимировна — мать Никиты — всё это время жила в деревне Лукино Псковской области, в старом доме, который достался ей ещё от родителей. Никита иногда ездил к ней летом, привозил продукты, помогал с огородом. Возвращался усталый, но без особых историй. Говорил, что мать держится, привыкла к деревенскому укладу, никуда переезжать не собирается.
Поэтому звонок в начале ноября застал его врасплох.
Елена в тот вечер сидела на кухне с чашкой чая и разбирала рабочие бумаги. Никита вышел в прихожую с телефоном, говорил негромко, но она слышала обрывки. Потом он вернулся и сел за стол напротив.
— Мама продаёт дом, — сказал он. — Переезжает в город.
Елена подняла взгляд.
— К нам?
Никита помолчал секунду.
— Пока больше некуда.
Елена отложила бумаги. Медленно, аккуратно.
— Никита, у нас однушка.
— Я знаю.
— Двадцать восемь метров. Мы с тобой вдвоём и то иногда мешаем друг другу на кухне.
— Лена, ну что ты хочешь от меня? Куда ей деваться?
— Снять квартиру. Вот куда. Она продаёт дом — там будут деньги.
— Дом ушёл за копейки. Ты же понимаешь, деревня, никому не нужно.
Елена понимала. Она понимала и это, и то, что Никита уже принял решение раньше, чем сел за стол. Этот разговор был не обсуждением, а уведомлением.
— Никита, я прошу тебя подумать. Не потому что я против твоей матери как человека. А потому что физически — нас будет трое на двадцати восьми метрах. Без своего угла ни у кого.
— Она не навсегда. Обживётся, осмотрится, найдём что-нибудь.
— Когда?
— Ну, не знаю. Через несколько месяцев.
Елена смотрела на него и думала: он правда верит в то, что говорит? Или просто говорит, чтобы закрыть разговор?
Наталья Владимировна приехала в пятницу вечером. Никита поехал встречать её на вокзал, Елена осталась дома — убрала лишние вещи с вешалки в прихожей, освободила полку в шкафу, поставила раскладушку в комнате у окна. Сделала всё, что могла сделать в однокомнатной квартире, чтобы принять ещё одного человека.
Наталья Владимировна вошла первой. Невысокая, плотная, в тёмном пальто и шерстяном платке. Огляделась в прихожей и тихо выдохнула — не от усталости с дороги, а как-то иначе. С прищуром.
— Маловато, — сказала она, ни к кому конкретно не обращаясь.
— Здравствуйте, Наталья Владимировна, — сказала Елена. — С приездом.
Свекровь посмотрела на неё, кивнула и прошла в комнату. Обвела взглядом стены, потолок, окно.
— Солнца нет совсем, — заметила Наталья Владимировна. — У меня в деревне хоть огород был, воздух. А здесь — коробка.
Никита поставил сумки и сделал вид, что не слышит.
Первые дни Елена держалась. Говорила себе: человек с дороги, не привык к городу, нужно время. Готовила на троих, уступала ванную, старалась не мозолить глаза. Но Наталья Владимировна как будто и не думала привыкать. Она ходила по квартире с видом человека, которого поселили не туда, куда следовало и без её ведома.
Каждое утро начиналось примерно одинаково. Свекровь выходила из комнаты, оглядывалась на тесную прихожую и громко вздыхала. Потом шла на кухню и долго стояла у окна, глядя во двор.
— В деревне хоть выйдешь — трава, тишина. А тут — асфальт и чужие окна.
Елена молча пила кофе.
— Шкаф у вас один на всех, — продолжала Наталья Владимировна. — Куда мне вещи девать? Я у себя дома три шкафа имела.
— Мы можем купить ещё один комод, — предлагала Елена.
— Да куда его ставить-то? — Свекровь обводила взглядом кухню. — Повернуться негде.
Никита в такие моменты обычно уходил на балкон с телефоном или делал вид, что ему срочно надо в туалет. Елена заметила эту закономерность примерно на третий день.
Через неделю претензии стали конкретнее.
— Елена, ты зачем кастрюли так складываешь? Крышки должны отдельно, — говорила Наталья Владимировна, открывая шкафчик и начиная там перекладывать.
— Я так привыкла, — отвечала Елена ровно.
— Привычка плохая. Неудобно.
Или другое:
— Зачем занавески такие тёмные повесила? Надо светлые. Для хорошего настроения.
— Это моя квартира, Наталья Владимировна. Мне нравятся эти.
Свекровь поджимала губы и уходила. Но через день возвращалась с новым замечанием.
Особенно Елену выводило то, что Наталья Владимировна начала перемывать посуду за ней. Не исподтишка — демонстративно. Елена помоет тарелки, поставит сушиться, а через полчаса заходит на кухню и видит, как свекровь стоит у раковины и трёт уже вымытую чашку, качая головой.
— Я помыла, — говорила Елена.
— Я вижу, — отвечала Наталья Владимировна. — Домываю.
Однажды Елена пришла домой с работы и обнаружила, что её вещи на прикроватной тумбочке переставлены, а книга, которую она читала, лежит не закладкой вверх, а закрытая. Место потеряно. Мелочь, конечно. Но от этой мелочи у Елены свело зубы.
Разговоры с Никитой заканчивались одинаково.
— Она переставляет мои вещи, — говорила Елена. — Перемывает посуду за мной. Каждый день комментирует, как я что делаю.
— Лена, она так привыкла. Она хозяйственная.
— Никита, это моя квартира. Я здесь хозяйка.
— Ну, не говори так. Она же мать.
— Я понимаю, что она мать. Но она ведёт себя так, будто это её дом, а я здесь квартирантка.
— Ты преувеличиваешь.
— Правда? — Елена смотрела на него прямо. — Она сегодня сказала мне, что хорошая жена давно бы разменяла квартиру на что-то просторнее. Это я преувеличиваю?
Никита помолчал.
— Ну, она имела в виду…
— Что именно она имела в виду, Никита?
— Что тесно. Просто что тесно.
— Нет. Она имела в виду, что я плохая жена. И ты это прекрасно слышал.
Он встал и ушёл на балкон. Разговор закончился там же, где начался.
Наталья Владимировна не останавливалась. Она будто нащупала границу и каждый день делала шаг вперёд. Заняла единственное удобное кресло у телевизора — своё, как она выражалась, любимое место. Начала первой определять, что готовить на ужин. Однажды позвонила Никите прямо на работу и сказала, что Елена неправильно сортирует мусор.
Елена узнала об этом случайно — Никита передал ей вечером с виноватым видом. Она молча закрылась в ванной и долго стояла, держась за раковину. Не потому что хотела плакать. Просто чтобы не сказать вслух то, что думала.
Это продолжалось уже почти месяц. Елена ходила по собственной квартире как гость — осторожно, не мешая, стараясь не задеть. Она стала позже возвращаться с работы, придумывала мелкие дела в магазине или аптеке, лишь бы не сразу заходить домой. На пороге своей же квартиры она делала короткую паузу, прежде чем открыть дверь. Как будто готовилась.
Никита не видел этого или не хотел видеть. Он жил в двух параллельных реальностях — с матерью был сыном, с женой пытался быть мужем, но когда эти две роли сталкивались, он выбирал первую. Всегда. И каждый раз делал вид, что никакого выбора не было.
Развязка случилась в среду вечером. Елена пришла домой около восьми, усталая после длинного дня. Прошла на кухню, поставила чайник. Наталья Владимировна сидела за столом и листала старый журнал. Никита пришёл следом минут через двадцать — задержался на объекте.
Они поужинали почти молча. Елена убирала тарелки, Никита сидел с телефоном. Наталья Владимировна поставила локти на стол и заговорила — будничным таким тоном, как о погоде:
— Вот всё думаю. Неужели нельзя было квартиру побольше найти? Живём как в коробке. Ни повернуться, ни вздохнуть.
Елена закрыла дверцу шкафчика. Медленно.
— Я в деревне хоть выйду во двор — пространство. А здесь… — Наталья Владимировна покачала головой. — Душно. Право слово, душно.
— Наталья Владимировна, — начала Елена спокойно.
— Нет, ну правда. Я понимаю, что у людей бывает разное. Но можно же было как-то иначе устроиться. Сыну моему жить в такой тесноте…
— Если твоей маме тесно, пусть съезжает, а не выживает меня! Её никто не заставлял продавать дом! — голос Елены сорвался неожиданно для неё самой. Она не планировала кричать. Просто что-то лопнуло — тихо и окончательно, как натянутая нить.
В кухне стало очень тихо.
Никита поднял взгляд от телефона. Наталья Владимировна выпрямилась на стуле.
— Что ты сказала? — тихо произнесла свекровь.
— Я сказала то, что сказала.
— Это как это — пусть съезжает? — Наталья Владимировна повернулась к сыну. — Никита, ты слышишь?
Никита отложил телефон. Встал. И Елена увидела по его лицу — ещё до того, как он открыл рот, — что сейчас произойдёт.
— Лена, ты понимаешь, что говоришь? Это моя мать.
— Я прекрасно понимаю.
— Ты должна извиниться.
Елена смотрела на него. Просто смотрела.
— Нет, — сказала она.
— Что значит нет? — Никита повысил голос. — Ты оскорбила её в собственном доме!
— В моём доме, Никита. В моём. Квартира записана на меня. Ты это, кажется, забыл.
— Это наш общий дом!
— Пока мы женаты — да. Но решение о том, кто здесь живёт — моё.
Наталья Владимировна встала с таким видом, будто её оскорбили смертельно.
— Я так и знала. С самого начала знала, что ты против меня. Всё ждала подходящего момента чтоб выгнать меня.
— Я вас не выгоняла, — сказала Елена. — Я молчала месяц. Я терпела замечания про посуду, про занавески, про то, что я плохая жена. Я уступала кресло, освобождала шкаф, приходила позже с работы, лишь бы не мешать. Но всему есть предел.
— Да ты просто хотела разлучить меня с сыном! — голос Натальи Владимировны стал громче.
— Наталья Владимировна, вы сами продали дом. Вы сами приехали. Никто вас не звал.
— Никита позвал! Мой сын!
— А я — нет. И это моя квартира. У нас не те условия, как вы заметили.
Никита шагнул к ней:
— Лена, прекрати. Ты слышишь себя?
— Слышу. Поддержки с твоей стороны ноль. — Елена посмотрела на него прямо и без злобы, просто устало. — Никита, я прошу вас обоих уйти. Сегодня. Прямо сейчас.
— Ты серьёзно?
— Абсолютно.
Наталья Владимировна уже тяжело дышала — от обиды, от возмущения, от неожиданности такого поворота. Она схватила с вешалки своё пальто и начала натягивать его прямо на домашний халат.
— Я не останусь там, где меня не хотят. Никита, собирай вещи. Мы уходим.
Никита стоял посреди комнаты. Он смотрел на мать, потом на Елену. Потом снова на мать.
И Елена поняла в этот момент с удивительной ясностью: он не разрывается. Он уже выбрал. Просто не знает, как уйти красиво.
Он начал молча собирать вещи — куртку, ключи, зарядник с тумбочки. Наталья Владимировна уже стояла в прихожей с сумкой, которую так и не успела до конца разобрать за месяц.
— Ты потом пожалеешь, — сказала свекровь, не глядя на Елену.
Елена ничего не ответила. Она стояла у окна и смотрела во двор, где горели фонари и шёл мелкий осенний дождь.
Дверь захлопнулась.
Тишина навалилась неожиданно — плотная, почти ощутимая. Елена простояла у окна ещё несколько минут, потом медленно прошла в комнату и опустилась на кресло. Убрала с него подушку, которую Наталья Владимировна принесла откуда-то и положила там три недели назад. Поставила её у стены.
Слёзы пришли не сразу. Сначала было что-то другое — странное, почти физическое ощущение, будто с плеч убрали груз, который она так долго несла, что уже не замечала его веса. Она дышала — просто дышала, и этого было достаточно.
А потом заплакала. Долго и некрасиво, как плачут, когда никто не видит. Не только из-за сегодняшнего вечера. Из-за всего — из-за месяца «тихой войны» в собственном доме, из-за Никиты, который каждый раз выбирал не её, из-за того, что она так долго делала вид, будто это нормально.
Никита написал через два дня. Коротко: «Надо поговорить».
Елена ответила: «Да, надо. Но не сейчас».
Разговор с Никитой состоялся через неделю — он пришёл один, без матери. Сел за кухонный стол, и Елена увидела по его виду, что он не пришёл возвращаться. Он пришёл объяснять.
— Я не мог поступить иначе, — сказал Никита. — Она мать. Ты должна это понимать.
— Понимаю, — сказала Елена. — Но ты должен понимать, что у тебя была жена. И дом. И выбор — как со всем этим обращаться.
— Я не выбирал между вами.
— Выбирал. Каждый день. Просто не замечал этого.
Никита смотрел в стол. Пальцы сложил на скатерти — спокойно, но слишком ровно, как человек, который сдерживается.
— Что ты решила? — спросил он наконец.
— Я подала заявление на развод, — сказала Елена. — Три дня назад.
Он не удивился. Только кивнул — медленно, как будто ждал этого.
— Мама у Антонины Семёновны, — сказал он. Антонина Семёновна была его тётка, жившая в соседнем районе. — Временно.
— Хорошо, — ответила Елена.
Больше они не говорили ни о чём важном. Никита допил чай, встал, надел куртку. У двери остановился:
— Прости.
Елена посмотрела на него.
— За что именно?
Он не ответил. Просто вышел.
Развод оформили быстро — без скандалов, без суда. Делить было нечего: квартира принадлежала Елене ещё до брака, совместных накоплений почти не осталось, детей не было. Никита забрал свои вещи в два захода, аккуратно, не оставив ничего лишнего.
Последний раз Елена видела его в коридоре суда — он стоял с юристом, листал какие-то бумаги. Поймал её взгляд, кивнул. Она кивнула в ответ. Всё.
Одиночество первое время было непривычным. Не тяжёлым — именно непривычным. Тишина по вечерам, только её тарелка в раковине, только её чашка на столе. Иногда она ловила себя на том, что оглядывается на кресло — то самое, которое Наталья Владимировна занимала каждый вечер. Теперь оно просто стояло. Просто кресло.
Маша позвонила вечером и осторожно спросила, как дела. Елена сказала — нормально. Подруга помолчала и сказала: я рада, что ты не сломалась. Елена не знала, что ответить, поэтому просто поблагодарила и пообещала как-нибудь зайти на кофе.
Она не жалела. Это было самое странное — то, что жалости почти не было. Была усталость, была печаль, было что-то похожее на горе по тому, чего не случилось — по тем двум годам брака, которые могли быть иначе, если бы Никита умел говорить нет матери хотя бы иногда. Но жалости о своём решении — не было.
Однажды февральским вечером Елена сидела у окна с книгой — нашла наконец закладку, которую потеряла тогда — и смотрела на улицу. Фонари горели. Шёл снег. Кактус на подоконнике стоял всё так же — живой, колючий, упрямый.
Она подумала: вот, наверное, и есть ответ на вопрос, который она задавала себе последнее время. Что важнее — сохранить или отпустить? Держаться за привычное или признать, что привычное давно перестало быть твоим?
Не каждый дом можно сохранить. Иногда его нужно просто вернуть себе.
— Я предлагаю тебе жить втроем, — заявил мне благоверный, — я всегда мечтал об этом. Тань, ну чего ты артачишься? Я все продумал…