— Ты нормальная вообще, Ань? — Сергей сказал это так буднично, будто спросил, где пульт. — Я уже договорился. Завтра встречаемся у риэлтора.
Анна даже не сразу поняла, о чём речь. Она стояла у раковины и смывала с рук липкое тесто после домашних вареников (она делала их не потому, что любила — а потому что на выходных “надо же чем-то заняться”, как сказал Сергей, демонстративно зевая в телефон). Вода шумела, будто старалась заглушить эту фразу.
— Договорился о чём? — медленно переспросила она и выключила кран. В тишине стало слышно, как тикают часы на стене, подаренные Валентиной Петровной “в вашу новую семейную жизнь”. Часы тикали так, как будто тоже были на её стороне, но молчали из осторожности.
Сергей сидел за столом, развалившись на стуле, и тыкал пальцем в экран телефона. Лицо у него было расслабленное — лицо человека, который уже победил, но делает вид, что просто проводит планёрку.
— О продаже твоей квартиры. — Он сказал “твоей” так, будто цитировал чужое слово. — А что такого? Нам нужен дом. Нормальный. Не эта… квартирка.
Анна вдруг почувствовала, как у неё внутри что-то щёлкнуло — как выключатель. Странно: не больно, не громко. Просто — щёлк.
— “Квартирка”, — повторила она. — Ты сейчас это серьёзно?
— А что? — Сергей пожал плечами, не поднимая глаз. — Ты сама видишь: места мало. Ты всё время натыкаешься на углы. Мы живём, как… как студенты. А я хочу по-человечески.
— По-человечески — это продать то, что оформлено на меня, потому что тебе захотелось “по-человечески”? — Анна вытерла руки полотенцем, аккуратно повесила его на крючок, как будто бытовая аккуратность могла удержать мир от расползания. — Серёж, ты же помнишь, как эта квартира появилась?
Он наконец поднял глаза. Взгляд был ровный, почти добрый. Взгляд человека, который заранее приготовил объяснение и сейчас слегка удивлён, что его заставляют произносить слова.
— Помню. Бабушка. Потом ты… доделала ремонт. Молодец. — Он сказал “молодец” так, как говорят ребёнку, который сам надел носки. — Но теперь семья. У нас общий план.
— План у тебя общий, — тихо сказала Анна. — А квартира почему-то моя.
Сергей хмыкнул.
— Вот начинается. “Моё-твоё”. Мы муж и жена. Какая разница?
Анна в этот момент ясно увидела: для него разница есть. Просто не в её пользу.
— Разница в том, что ты уже “договорился”, не поговорив со мной. — Она опёрлась ладонями о стол. — А ещё разница в том, что я не подписывала ничего. Ни завтра, ни послезавтра, ни вообще.
Сергей сделал то, что всегда делал, когда ему было не по вкусу: закатил глаза. Очень выразительно, с оттенком мученичества. Как будто он опять вынужден жить с человеком, который не ценит его гениальность.
— Аня, ну не включай трагедию. У меня всё просчитано. Мы продаём квартиру, добавляем мои накопления, плюс мамина помощь — и берём дом в пригороде. С участком. Там воздух. Там тишина. Не то что здесь: соседи, парковка, вечное “кто где поставил”.
— “Мамина помощь”, — Анна даже улыбнулась, но улыбка вышла кривой. — Смешно. Серёжа, это не помощь. Это повод. Повод засунуть мне в жизнь твою маму, как ложку в кастрюлю: и мешать, мешать, мешать, пока не получится её любимая “правильная семья”.
— Ты не уважаешь мою мать, — сказал Сергей и сел ровнее. Голос у него стал холоднее. — Она хочет нам добра.
— Мне уже от вашего добра хочется открыть окно и кричать, — Анна тихо выдохнула. — И не делай вид, что это только про дом. Ты ведь не про дом говоришь. Ты про контроль.
Сергей постучал ногтем по столешнице — один раз, два. Словно ставил точку.
— Контроль — это когда люди несутся куда попало. А я хочу порядок. И да, я хочу, чтобы моя семья жила нормально.
— Нормально — это как? — Анна прищурилась. — Как у твоей мамы: всё по расписанию, всё по звонку, всё по списку “кто кому должен”?
Сергей резко поднялся.
— Не смей. — Он сделал шаг к ней. — Мама для нас старается. Ты не видишь, сколько она делает?
— Я вижу, — сказала Анна. — Она делает из тебя мальчика. А из меня — удобную мебель.
Сергей сжал губы.
— Завтра мы едем к риэлтору.
Анна смотрела на него и вдруг очень отчётливо поняла: он не “предлагает”. Он объявляет.
— Нет, — сказала она просто.
Сергей моргнул, как будто услышал странное слово.
— Что “нет”?
— Нет. Я никуда не еду. И квартиру я не продаю.
Сергей помолчал, потом усмехнулся — коротко, неприятно.
— Ты думаешь, это всё так работает? “Я не хочу” — и всё? Ты взрослая женщина. Пора понять: решения принимают.
— Решения принимают вместе, — отрезала Анна. — А не так, что ты пришёл и сказал: “Я уже договорился”.
Сергей развернулся, взял телефон и, не скрывая демонстрации, набрал номер.
— Мам, привет. Да. Она опять… да. — Он смотрел на Анну прямо, как будто специально показывал: вот, сейчас на тебя придёт тяжёлая артиллерия. — Скажи ей, пожалуйста, что это правильное решение.
Анна стояла и слушала, как в её кухню без приглашения входит чужой голос — даже не физически, а хуже: морально.
— Серёж, — сказала она тихо, но чётко, — если ты сейчас включаешь маму как судью, значит, ты уже всё решил. И тогда у меня тоже есть решение.
Сергей прикрыл микрофон рукой.
— Не драматизируй.
— Я не драматизирую, — Анна усмехнулась. — Я наконец начинаю думать.
В трубке что-то затараторила Валентина Петровна: громко, уверенно, с тем особым оттенком “я же женщина опытная”.
— Анечка! — послышалось. — Ты что там выдумываешь? Муж у тебя золотой. Всё для тебя старается. Ты бы помолчала и послушала умных людей.
Анна подошла ближе и сказала в пространство, будто Валентина Петровна была здесь, на табуретке, с сумкой из магазина.
— Валентина Петровна, умных людей я слушаю. А вас — нет.
В трубке возникла пауза. Пауза была такая густая, что в ней можно было утонуть.
— Что ты сказала? — наконец произнесла свекровь медленно, как диктор, который читает предупреждение о шторме.
Анна посмотрела на Сергея. Он стоял с телефоном, и на лице у него было выражение победителя, который вдруг заметил, что у противника тоже есть зубы.
— Я сказала: я не продаю квартиру. И точка.
— Ань, — Сергей зло прошептал, — ты сейчас на ровном месте устроишь…
— Я уже не устраиваю. Я просто не отдаю своё.
Сергей отнял телефон от уха, ткнул в экран, оборвал звонок и швырнул аппарат на стол. Телефон подпрыгнул и чуть не упал — остановился у самого края, как будто тоже понимал, что происходит.
— Ты пожалеешь, — сказал Сергей тихо.
Анна вдруг почувствовала, что ей смешно. Не весело. А именно смешно — от абсурда ситуации.
— Пожалею? — она наклонила голову. — Серёж, если кто-то и пожалеет, то это тот, кто решил, что моя подпись — это не шутка.
Сергей замер. И в этот момент Анна поняла: он не случайно так уверен. Уверенность не берут с потолка. Уверенность берут из документов.
Ночь прошла плохо. Сергей ушёл в спальню, хлопнув дверью так, что дрогнуло зеркало в коридоре. Анна осталась на кухне, доедала остывшие вареники и смотрела на тот самый край стола, где телефон едва не упал. Край — и слово вертелось в голове, но она отгоняла его: не время для философии, время для реальности.
Утром Сергей вёл себя так, будто ничего не было. Это была его особая тактика: сделать вид, что конфликт — это истерика другого человека, а он просто “всё решает”.
— Кофе будешь? — спросил он, делая себе крепкий, как будто собирался идти на войну.
Анна молчала. В её голове уже сложился план: проверить документы. Не потому что она параноик, а потому что слишком хорошо знает, как “по-человечески” у Сергея превращается в “как я сказал”.
Когда он ушёл на работу, Анна открыла шкаф с папками. Там было всё: договоры, квитанции, выписки, то, что нормальные люди держат в облаке, но она — нет, она любила ощущать бумагу, потому что бумага не врёт. По крайней мере, так ей казалось раньше.
Папка с квартирой была на месте. Но внутри порядок был… не её. Она знала свой порядок: всё по датам, скрепки, стикеры. А тут — листы перемешаны, будто кто-то листал нервными руками.
Она вытащила выписку из банка. Потом — договор. Потом — ещё один лист. И замерла.
Справка о согласии супруга на сделку.
Её фамилия. Её имя. Её отчество.
И подпись — очень похожая на её.
Анна села прямо на пол, как будто ноги отказались держать.
— Так вот ты какой, “порядок”, — прошептала она.
Сначала ей захотелось кричать. Потом — смеяться. Потом — снова кричать. Всё одновременно, как в дешёвом аттракционе.
Она подняла лист ближе к лицу. Подпись действительно похожа. Чуть наклон не тот. Чуть нажим другой. Но если смотреть мельком — её.
Анна достала телефон и набрала номер Сергея. Он не ответил. Конечно. Он сейчас “на работе”.
Она набрала снова. И снова. На четвёртый раз он взял.
— Что? — раздражённо.
— Серёжа, — сказала Анна очень спокойно, и от этого спокойствия ей самой стало страшно. — Ты где взял мою подпись?
Пауза.
— Ты о чём?
— Я о “согласии супруги”. Тут подпись. Моя. И я её не ставила.
Сергей выдохнул в трубку — длинно, словно устал от глупостей.
— Ань, ну началось. Это техническая бумажка. Не надо…
— Где. Ты. Взял. Подпись? — повторила Анна, и в каждом слове было столько льда, что им можно было заморозить батареи.
Сергей заговорил быстрее:
— Я попросил маму сходить к нотариусу. Там сказали — можно, если… ну, если…
— Если что? — Анна почти улыбалась. — Если жена — мебель? Если жена — удобная?
— Ты перегибаешь, — Сергей сорвался на злость. — Это формальность! Мы всё равно продаём. Ты просто упираешься.
— Серёж, — Анна сказала тихо, — ты понимаешь, что это называется не “формальность”?
Он молчал.
— Это называется “обман”. И, знаешь, я даже не про закон. Я про то, что ты меня обнулить решил. Не спросить — а оформить.
Сергей начал говорить то, что обычно говорят люди, пойманные на горячем: путаться, оправдываться, давить.
— Аня, ты сама виновата. Ты всегда тормозишь. Ты вечно сомневаешься. А жизнь идёт. Я не могу ждать, пока ты созреешь.
— А я не могу жить с человеком, который рисует мою подпись, как в школе на дневнике, — тихо сказала Анна.
— Ты драматичная, — почти привычно бросил Сергей. — Вечером поговорим.
И сбросил.
Анна сидела на полу и смотрела на лист.
“Поговорим.”
Как будто разговор может отменить то, что уже произошло.
Она поднялась, убрала лист обратно, но папку не закрыла. Наоборот — разложила всё на полу, как следователь: вот доказательства, вот даты, вот дырки. И дырок оказалось больше, чем она ожидала.
В этот же день в дверь позвонили. Анна посмотрела в глазок — Валентина Петровна. Конечно. Без звонка, без “можно”, без “ты дома?”. Как будто квартира уже её филиал.
Анна открыла — и даже не успела сказать “здравствуйте”, как свекровь протиснулась внутрь, сняла сапоги, не наклоняясь, а как-то стряхнув их, и с порога начала:
— Ну что ты устроила? — голос у неё был такой, будто Анна сорвала собрание жильцов. — Серёжа мне весь день звонит, бедный, нервничает. Ты понимаешь, что ты делаешь?
Анна прислонилась к стене и сложила руки.
— Понимаю. Я понимаю, что у меня в папке лежит бумага с моей подписью, которую я не ставила.
Валентина Петровна сделала вид, что не услышала. Это была её фирменная способность: слышать только то, что вписывается в её картину мира.
— Подпись, не подпись… — махнула она рукой, проходя на кухню. — Аня, ну ты взрослый человек. Семья — это не “мне хочу, мне не хочу”. Семья — это когда надо.
— Когда надо кому? — Анна пошла следом. — Вам?
— Всем надо, — свекровь поставила на стол пакет из магазина. — Я вот принесла вам нормальных продуктов. А то у вас холодильник пустой, как в общежитии. Серёжа мужчина, ему есть надо.
Анна посмотрела на пакет: сосиски, майонез, крупа, какая-то консерва. “Нормальные продукты” по версии Валентины Петровны всегда были набором “питание для мальчика, которому шестьдесят, но он всё ещё ребёнок”.
— Валентина Петровна, — сказала Анна ровно, — вы сейчас можете говорить о сосисках сколько угодно, но вопрос в другом.
Свекровь села, как садятся люди, которые пришли не в гости, а управлять процессом.
— Вопрос в том, что ты ведёшь себя неблагодарно. — Она прищурилась. — Я вам предлагаю хороший вариант. Дом. Простор. Участок. И мне там будет удобнее вам помогать. Потому что ты, извини, хозяйка… ну так.
Анна даже не удивилась. “Хозяйка ну так” — это стандартный диагноз.
— А вы не думали, что мне не нужна ваша помощь? — Анна наклонилась вперёд. — И что я не хочу жить рядом с вами. Не потому что вы плохая. А потому что вы влезаете. Всегда. Везде. В каждую мелочь.
— Это ты так называешь заботу, — свекровь усмехнулась. — Молодёжь сейчас такая: им скажешь слово — они уже “влезаете”. А как жить? Как семью строить? Ты бы лучше не выступала, а подумала, что Серёжа тебя из грязи вытащил.
Анна почувствовала, как внутри снова щёлкнуло.
— Из грязи? — переспросила она. — Я работала, пока Серёжа “искал себя”. Я делала ремонт, пока он “обдумывал планы”. Я платила, пока он “копил”. И это моя квартира. Моя. И вы это знаете.
Валентина Петровна посмотрела на неё с тем особым презрением, которое появляется у людей, когда кто-то вдруг перестаёт быть удобным.
— Аня, — сказала она медленно, — ты не понимаешь простых вещей. Если у тебя есть муж, значит, у тебя уже нет “моё”.
Анна усмехнулась.
— Это вы так себе жизнь объяснили, да? Чтобы не было страшно.
Свекровь побледнела — буквально на секунду, а потом вернула лицо в привычное “я сверху”.
— Ты дерзкая стала. Это всё твоя работа, твои подружки, твои курсы. Тебе заняться нечем. Вот и лезешь в конфликт.
— Я не “лезу в конфликт”. Он уже у меня в документах лежит. — Анна вынула из папки лист и положила на стол. — Вот. “Согласие”. Подпись. Объясните мне, Валентина Петровна, как она здесь оказалась?
Свекровь посмотрела на лист мельком — и слишком быстро отвела взгляд. Слишком быстро, чтобы быть честной.
— Ой, Аня… ну что ты… — она вздохнула, но вздох был фальшивый, театральный. — Это всё бумажки. Главное — результат.
— Значит, это вы, — тихо сказала Анна.
— Не говори ерунды, — свекровь резко повысила голос. — Я для семьи старалась! Я хотела как лучше! Ты бы спасибо сказала!
— За подделку подписи? — Анна почувствовала, как у неё от смеха и злости одновременно сводит горло. — Спасибо? Вы серьёзно?
— А что такого? — Валентина Петровна вдруг перешла в наступление. — Ты же всё равно согласишься. Куда ты денешься? Серёжа мужчина. Он сказал — надо. Значит, надо.
Анна замолчала. В этой тишине вдруг стало слышно, как в соседней квартире кто-то ругается из-за ремонта, как лифт скрипит, как капает вода из крана — бытовая музыка, которая обычно успокаивает, а сейчас раздражает.
— Вы ошиблись, — сказала Анна. — Я никуда не денусь. Я останусь. А вот вы — можете идти.
Свекровь встала так резко, что стул скрипнул.
— Ты думаешь, ты выиграешь? — прошипела она. — Ты думаешь, ты умная? Серёжа без тебя проживёт. А ты без него — как?
Анна посмотрела прямо.
— Лучше, чем с вами вдвоём.
Валентина Петровна схватила сумку, пакет оставила на столе — демонстративно, как “вот, подавись моей заботой”, — и пошла в коридор. Уже у двери обернулась:
— Ты ещё прибежишь. Ты ещё попросишь. Все вы такие.
Дверь хлопнула.
Анна стояла на кухне, смотрела на пакет с сосисками и думала: “Какой странный символ. Вот он — их мир. Пакет заботы. Внутри — то, что мне не нужно, но мне это всё равно пытаются впихнуть”.
Вечером Сергей пришёл поздно. В квартире пахло мокрой курткой и его злостью — это особый запах: смесь улицы, дешёвого дезодоранта и уверенности, что виновата она.
— Мама сказала, ты её выгнала, — начал он с порога, не снимая обуви. — Ты вообще понимаешь, что ты творишь?
— Понимаю, — сказала Анна. — И ты тоже понимаешь. Я нашла бумагу. И я знаю, что подпись не моя.
Сергей молча прошёл на кухню, поставил на стол ключи — громко, как символ власти.
— Аня, — сказал он, делая вид, что спокойно, — ты не умеешь видеть перспективу. Я просто оформил удобнее. Чтобы не тянуть.
— Удобнее для кого? — Анна подняла брови. — Для тебя и твоей мамы?
Сергей сел, сцепил пальцы.
— Перестань. Ты сама довела. Если бы ты сразу сказала “да”, никто бы ничего не делал за тебя.
— То есть ты сейчас оправдываешь обман тем, что мне “надо было” согласиться? — Анна рассмеялась — сухо. — Отличная логика. Прям семейная.
Сергей ударил ладонью по столу.
— Хватит! Я не преступник. Мы семья. Я делаю то, что нужно нам обоим.
— Ты делаешь то, что нужно тебе, — резко сказала Анна. — И прикрываешься словом “семья”, как щитом. А семья — это когда ты не рисуешь подписи.
Сергей замолчал. Потом посмотрел на неё тяжело:
— Ты думаешь, ты одна такая принципиальная? Жизнь по-другому работает. Все так делают. Все оформляют. Ничего страшного.
— “Все так делают” — любимая фраза людей, которые не хотят отвечать, — Анна наклонилась вперёд. — Серёж, ты понимаешь, что ты уже перешёл черту? Не юридически. По-человечески.
Сергей прищурился.
— Ты сейчас мне лекцию читаешь?
— Да, — сказала Анна. — Потому что ты меня не слышишь иначе.
Сергей резко встал и пошёл к шкафу, выдвинул ящик, достал папку, которую Анна не видела раньше. Положил на стол.
— Вот. — Он открыл папку. — Предварительный договор на дом. Внесён задаток. Мамины деньги. Ты хочешь сказать, что ты из-за своей “принципиальности” сейчас просто выкинешь их?
Анна пролистала. Даты. Сумма задатка. Подписи. Фамилия Сергея. И в графе “покупатель” — он один.
— То есть ты покупаешь дом на себя? — спросила Анна тихо.
Сергей ответил слишком быстро:
— Это формальность. Потом перепишем. Просто так проще.
Анна подняла на него глаза.
— “Проще” — это твой язык. На твоём языке “проще” означает: “не трогай моё, но отдай своё”.
Сергей покраснел.
— Ты опять всё перекручиваешь!
— Нет, Серёж. Я впервые ничего не перекручиваю. Я просто читаю бумажки. — Анна постучала пальцем по листу. — Вот здесь ты один. Вот здесь задаток мамиными деньгами. И вот здесь — мою квартиру вы хотите продать. И это вы называете “для нас”?
Сергей сделал шаг ближе.
— Аня, не доводи. Я устал. Я хочу нормальную жизнь.
— Нормальную — это где ты главный, а я молчу, — сказала Анна.
Сергей скривился.
— Ты же сама видишь, что у тебя характер… сложный.
— У меня характер живой, — сказала Анна. — А у тебя — удобный. Для твоей мамы.
Он резко схватил папку и швырнул обратно в ящик.
— Всё. Два дня. — Сергей говорил тихо, но в голосе было что-то ледяное. — Либо ты подписываешь и мы идём дальше. Либо… ну, сама понимаешь.
— Развод? — Анна сказала это спокойно, даже почти буднично, как “выключи свет”. — Серёж, ты думаешь, это пугалка?
Сергей молчал.
Анна медленно кивнула.
— Хорошо. Тогда и я скажу. Завтра я иду к юристу. И ещё — к нотариусу. И я выясню, кто и где “оформил удобнее”. Потому что если кто-то решил, что я буду молчать — он очень ошибся.
Сергей усмехнулся:
— Да пожалуйста. Бегай. Только потом не жалуйся, что осталась у разбитого… — он осёкся, как будто вовремя вспомнил, что любые сравнения сейчас опасны.
Анна посмотрела на него и вдруг почувствовала не страх, а ясность.
— Серёж, — сказала она, — самое смешное знаешь что? Ты искренне уверен, что я без тебя “пропаду”. А я вот сейчас впервые за долгое время чувствую: я, наоборот, могу начать дышать.
Сергей отвернулся, сделал вид, что ему всё равно, и ушёл в спальню.
А Анна осталась на кухне с документами и пакетом “заботы”.
Юрист оказался молодым, очень деловым и слегка уставшим от чужих семейных драм. Он смотрел на Анну так, будто она принесла ему не документы, а мешок картошки и сказала: “Разберите”.
— Значит, у вас квартира оформлена на вас, — уточнил он. — Но бумага о согласии… интересная.
— Не моя подпись, — сказала Анна.
— Я не эксперт по почерку, — юрист пожал плечами. — Но если вы уверены, это уже другой разговор. Вопрос: кто инициатор?
— Муж. И его мать.
Юрист хмыкнул так, как хмыкают люди, которые всё уже видели и всё равно каждый раз удивляются.
— Классика жанра. Дом в пригороде, “семейные ценности”, и жена, которая почему-то не счастлива. — Он перелистнул листы. — А задаток за дом, вы говорите, внесён?
Анна протянула копию договора.
Юрист пробежал глазами.
— Покупатель один: муж. — Он посмотрел на Анну. — Вы понимаете, что если вы продадите квартиру и вложите деньги в этот дом, а дом оформлен на него… в случае развода будет очень весело. Для него.
Анна сухо улыбнулась.
— Я уже поняла, что веселье планировалось не для меня.
— Давайте так, — юрист откинулся на спинку кресла. — Первый шаг: зафиксировать, что вы не давали согласие. Пишем заявление, идём к нотариусу, поднимаем записи. Если подпись подделана — это серьёзно. Второй шаг: запрет на регистрационные действия по квартире. Третий: если он пытается продать без вас — это ему боком выйдет.
Анна почувствовала странное облегчение. Не радость. Просто ощущение: “я не одна и не сумасшедшая”.
— А если он подаст на развод? — спросила она.
Юрист пожал плечами:
— Подаст — значит, подаст. Но квартиру он просто так не заберёт. И ещё. — Он посмотрел на неё внимательно. — Вы готовы к тому, что на вас будут давить?
Анна усмехнулась:
— Уже давят. Просто раньше я думала, что это “семья”. А теперь вижу, что это… команда менеджеров.
Юрист впервые улыбнулся по-настоящему:
— Хорошее сравнение. Тогда действуем. Только без истерик. Документы любят холодную голову.
Анна вышла на улицу, и воздух показался ей резче, чем обычно — февральский, колючий, но честный.
Вечером Сергей встретил её молча. Но молчание было не мирным, а наказательным: “смотри, я обиделся, и ты должна это заметить”.
Анна сняла обувь, повесила куртку, прошла на кухню.
— Я была у юриста, — сказала она без прелюдий.
Сергей вздрогнул — то ли от неожиданности, то ли от того, что она не попросила разрешения.
— И что? — спросил он сухо.
— И юрист сказал: дом оформлен на тебя. — Анна поставила на стол папку. — А мою квартиру вы хотите продать, чтобы вложить в твой дом. Очень удобная конструкция.
Сергей напрягся.
— Ты опять выдумываешь. Я же сказал: потом перепишем.
— Потом, — повторила Анна. — Это когда? Когда твоя мама скажет, что “не время”? Когда ты скажешь, что “проще так”? Когда?
Сергей подошёл ближе.
— Ты всё испортила, — сказал он, и в голосе было настоящее раздражение.
Анна посмотрела на него и вдруг рассмеялась. Не истерично. А тихо, с удивлением.
— Слушай, Серёж, — сказала она, — а ведь это ты всё испортил. Не я. Ты мог поговорить. Ты мог честно сказать: “Я хочу дом, я хочу рядом маму, мне так спокойнее”. И тогда мы бы хотя бы знали, кто мы друг другу. А ты решил сделать это через бумажки.
Сергей побледнел.
— Я хотел как лучше.
— Конечно, — кивнула Анна. — Все всегда хотят как лучше. Особенно когда делают гадость.
Сергей резко взял телефон и начал что-то печатать. Анна поняла: сейчас будет “мама”.
— Не надо, — сказала она спокойно. — Я не буду разговаривать с Валентиной Петровной.
Сергей поднял на неё глаза:
— Боишься?
Анна улыбнулась.
— Нет. Просто устала. И ещё: я подала заявление. На запрет любых действий с квартирой без моего участия. Так что “завтра к риэлтору” отменяется.
Сергей застыл. Потом тихо сказал:
— Ты сделала это за моей спиной?
Анна наклонила голову:
— Забавно слышать это от человека, который “оформил удобнее” мою подпись.
Сергей шагнул к ней вплотную.
— Ты понимаешь, что ты рушишь всё?
Анна отступила на полшага и тихо ответила:
— Нет, Серёж. Я спасаю то, что ещё можно спасти. Себя.
Он смотрел на неё долго, потом вдруг выдохнул:
— Хорошо. Тогда я тоже скажу честно. — Сергей говорил медленно, будто решался. — Я не хочу жить в этой квартире. Я всегда чувствовал, что это не моё. Там — дом. Там — нормально. Там мама рядом. И да, мне так проще.
Анна кивнула.
— Вот. — Она даже почти улыбнулась. — Наконец-то честно. “Мне проще”. А мне — нет.
Сергей дёрнул плечом.
— И что ты предлагаешь?
Анна посмотрела на него очень внимательно — впервые за долгое время без надежды “починить”.
— Я предлагаю тебе жить так, как тебе проще. Только без меня.
В комнате повисла тишина. Не та, что “всё кончилось”, а та, что “всё стало ясно”.
Сергей открыл рот, будто хотел сказать что-то резкое, но вместо этого произнёс:
— Ты думаешь, ты справишься?
Анна усмехнулась.
— А ты думаешь, ты справишься без человека, который всё держал на себе, пока ты “строил планы”?
Он резко отвернулся.
— Ты опять…
— Я не “опять”. Я — наконец.
На следующий день Сергей не пришёл домой ночевать. На столе лежала записка, написанная на вырванном листе из блокнота Валентины Петровны (Анна узнала характерные клеточки и надпись “Список дел” сверху):
“Я поживу у мамы. Подумай.”
Анна посмотрела на записку и подумала: “Список дел”. Да. У них всё всегда списком.
Она не плакала. Не потому что не больно — больно. Просто слёзы почему-то закончились ещё тогда, когда она увидела поддельную подпись.
Через неделю пришло сообщение от Сергея:
“Я подаю на развод. И давай без грязи.”
Анна перечитала и улыбнулась: “без грязи”. Как будто грязь — это ругань, а не подделка подписи и торговля чужим жильём.
Она ответила коротко:
“Без грязи не обещаю. Без истерик — да.”
Развод прошёл тихо, но с очень громкими деталями: юрист, бумаги, визиты к нотариусу, звонки от Валентины Петровны с театральными вздохами (“Анечка, ты же девочка умная, ну зачем ты так?”), попытки Сергея “договориться по-хорошему” и одновременно сохранить себе всё “поудобнее”.
Самое смешное случилось в конце. Когда Анна уже думала, что худшее позади, ей позвонил незнакомый номер.
— Анна Сергеевна? — спросил мужской голос. — Это Алексей, я из агентства. Мы по поводу дома… который ваш бывший хотел купить.
Анна насторожилась.
— А что?
Голос кашлянул — неловко, будто человеку стыдно рассказывать чужие новости.
— Там… ситуация. Дом, который он выбрал, оказался с сюрпризом. Документы… скажем так, не в порядке. И задаток… ну, он может не вернуться.
Анна молчала секунду. Потом спросила:
— То есть “удобно оформил” — и тут тоже?
— Ну… — мужчина замялся. — Да.
Анна положила трубку и впервые за много недель рассмеялась по-настоящему. Жизнь иногда шутит грубо, но метко: кто привык жить “поудобнее”, обязательно в какой-то момент получает удобство, которое бьёт по лбу.
Вечером Сергей позвонил сам. Голос был другой — без начальственного тона.
— Ань… — сказал он. — Ты была права.
Анна сидела на кухне, смотрела на часы Валентины Петровны и думала: “Вот бы им тоже научиться говорить правду”.
— Серёж, — сказала она спокойно, — это не про “права”. Это про то, что ты выбрал не меня. Ты выбрал удобство. Ну и живи с ним.
Он помолчал.
— Мне страшно, — вдруг сказал Сергей тихо.
Анна неожиданно почувствовала к нему жалость. Не ту, что возвращает назад, а ту, что просто человеческая: “да, тебе страшно, но это твой выбор”.
— Мне тоже было страшно, — сказала она. — Только я не рисовала чужие подписи. Я просто терпела. Дольше, чем надо.
Сергей будто хотел ещё что-то сказать, но не нашёл слов.
— Ладно, — выдохнул он. — Пока.
— Пока, — сказала Анна и положила телефон.
Она подошла к окну. Во дворе кто-то спорил из-за парковки, кто-то тащил пакеты, кто-то смеялся. Обычная жизнь — без фанфар, без обещаний “нормально как у всех”, но настоящая.
Анна сняла со стены часы и аккуратно положила их в коробку. Не разбила. Не швырнула. Просто убрала — как убирают из дома вещь, которая больше не работает.
И вдруг поняла: самое ценное, что у неё осталось — даже не квартира. А право не отдавать себя “поудобнее”.
Такие котлеты у нас съедаются прямо со сковороды: есть маленькая хитрость, благодаря которой они получаются всегда сочными