— Моё по закону останется моим! — сказала я, узнав, что полгода он тайком копался в моих банковских счетах.

— Это имущество получено по завещанию. Делить тут нечего, — спокойно сказала я мужу.

Спокойно — это я, конечно, красиво сказала. На самом деле внутри у меня щёлкнуло так, будто кто-то ногтем по стеклу. Но наружу я выпустила только ровный голос и взгляд, которым обычно смотрят на продавца, перепутавшего сдачу: без истерики, но так, чтобы он понял — сейчас будет неприятно.

Саша стоял посреди кухни, в домашней футболке с растянутым воротом и в шортах, которые уже давно просились в мусорное ведро, но держались в семье по принципу «ещё же можно поносить». На столе лежал его телефон экраном вверх, и это меня бесило отдельно. У него всегда так: как только разговор становится серьёзным, он держит телефон рядом, будто в любой момент должен прийти звонок с телевидения — «Александр Сергеевич, вы выиграли право быть правым».

— Аня, ну ты сейчас… — начал он тем тоном, которым говорят с ребёнком, который надел ботинки на разные ноги. — Ты понимаешь, как это звучит?

— Прекрасно понимаю, — сказала я. — Звучит так, будто ты хочешь залезть в то, что к тебе не относится.

— Вот! — он даже оживился. — «Не относится». Мы десять лет в браке, у нас общий ребёнок, мы всё тащим вместе, а тут вдруг — «не относится». Ну хорошо, давай тогда и коммуналку разделим. Ты платишь за свои квадратные метры, я — за свои.

— Ты сейчас шутить пытаешься? — я подняла бровь. — Или правда думаешь, что смешно?

Саша помолчал, набрал воздуха, будто собирался нырять. И сказал:

— Аня, я не враг. Я просто хочу ясности. Мы живём в однушке, как студенты. Тёща вечно… — он осёкся, потому что «тёща» у него — это моя мама, которая, между прочим, последние два года помогает нам с Машкой так, что я иногда думаю: если бы мама уехала на неделю, мы бы вымерли, как динозавры. — Короче. У тебя появляется квартира. Нормальная квартира. И ты говоришь: «Делить нечего». Как будто я тут вообще случайный человек.

Я откинулась на спинку стула, чувствуя, как тонкая злость поднимается из живота к горлу. Я знала этот разговор наперёд, знала все его петли и обрывы, как старую тропинку в дачном посёлке: тут обязательно наступишь в лужу, тут обязательно зацепишься за корень.

— Саша, — сказала я медленно. — Квартира не «появляется». Она была оформлена много лет назад. На меня. По документам. Я тебе показывала. Я ничего не прятала.

— Показывала, — он скривил губы. — Показывала так, как показывают детям конфету: «Смотри, но не трогай».

— Ты взрослый мальчик. И я тебе не мама.

— А ведёшь себя как… — он опять замолчал, выбирая выражение, чтобы не нарваться на мгновенный удар. — Как человек, который заранее готовится к разводу.

Вот тут мне даже стало смешно. Не весело — смешно, как бывает смешно от нелепости.

— Саша, — сказала я. — Я готовлюсь к жизни. Не к разводу. К жизни. И давай без пафоса. «Заранее готовится». Ты слышишь себя?

— А ты слышишь себя? — он повысил голос. — «Моё! Моё!» Это вообще нормально? Мы семья или кто?

Из комнаты донёсся голос Маши:

— Мам! Пап! Вы опять орёте?

Я закрыла глаза на секунду. «Опять». Значит, уже стало привычкой. Отлично. Ещё один семейный бренд, как печенье к чаю: у кого-то — уют, у нас — «опять орёте».

— Мы не орём, — крикнула я в сторону комнаты. — Мы разговариваем.

— Ну да, — буркнул Саша, но тоже громко, чтобы ребёнок слышал. — Мы просто разговариваем, как приличные люди.

И в этом «как приличные люди» было столько яда, что можно было им полы мыть.

Я встала, подошла к плите и машинально поправила крышку на кастрюле, хотя ничего там не варилось — кастрюля стояла пустая. Руки искали занятие. Мозг — выход.

— Хорошо, — сказала я. — Давай ясность. Квартира — моя. Точка. Мы можем обсуждать, как нам жить дальше: сдавать её, делать ремонт, переехать, оставить как запасной аэродром. Но «делить» — нет. Это не обсуждается.

— А-а-а, — протянул он. — То есть обсуждать можно только то, что ты разрешишь. Потрясающе. Демократия на кухне имени Анны Сергеевны.

— Демократия не отменяет документы, — ответила я. — И не отменяет элементарной совести.

— Совести? — он усмехнулся. — Ты сейчас мне про совесть? Аня, ты когда последний раз думала не о бумажках, а о нас?

— «О нас» — это когда ты в прошлую пятницу пришёл в два ночи и сказал, что «задержался на работе»? — я сказала это почти буднично, как «хлеб закончился». Но внутри я сама удивилась, что вытащила именно это.

Саша застыл. На секунду его лицо стало пустым, как экран, когда отключили интернет.

— Ты чего сейчас начала? — тихо спросил он.

— А ты чего начал? — так же тихо спросила я в ответ. — Ты пришёл делить то, что не твоё. Значит, ты уже что-то решил. Или решил кто-то за тебя. И мне интересно — почему именно сейчас?

Он отвёл взгляд на окно. За окном серый февральный день был похож на мокрую тряпку. Ничего вдохновляющего.

— Потому что так жить нельзя, — сказал он. — Потому что мы реально на дне, Аня. Долги, кредиты, эта наша коробка… Маша растёт, ей нужен свой угол.

— Долги? — я повернулась к нему. — Какие долги?

Он снова замолчал. И вот это молчание было уже не про обиду. Это было молчание человека, который ищет, где спрятал ключ, пока хозяин квартиры смотрит.

— Саша, — сказала я очень спокойно. — Какие долги?

— Да обычные, — он отмахнулся. — Ничего страшного. Чуть-чуть.

— «Чуть-чуть» — это сколько? — я почувствовала, как у меня поднимается холод. Не паника — холод. Паника — это когда бегают. Холод — когда понимаешь, что бегать поздно.

— Ну… — он почесал затылок. — Там кредитка одна, потом…

— Потом что? — я смотрела на него, не моргая.

— Потом потребительский, — выдохнул он. — Но я всё закрываю. Я же работаю.

Я рассмеялась. Вот прям вслух, коротко, неприятно.

— Ты работаешь, да. Только денег всё меньше. Это у нас такой новый фокус? Деньги исчезают от трудолюбия?

— Не надо, — он раздражённо махнул рукой. — Ты всегда так. С сарказмом. А я вообще-то не в казино проиграл. Я вкладывался. В дело.

— В какое дело? — спросила я, и голос у меня стал выше, чем хотелось.

Саша выпрямился.

— В своё. В нормальное. Я хотел… Я хотел вытащить нас. Чтобы мы не считали копейки.

— Так, — сказала я. — Стоп. С этого места подробно. Что за дело, сколько денег, какие кредиты, на кого оформлены?

— Да на меня, — буркнул он. — На кого ещё.

— И ты мне не сказал? — я почувствовала, как сердце начинает биться в горле. — Ты мне ничего не сказал?

— Потому что ты бы начала, как сейчас, — сказал он резко. — «Документы, совесть, нельзя». Ты бы меня задушила ещё на старте. А я хотел сделать по-мужски. Сам.

— «По-мужски» — это врать? — я прошипела. — По-мужски — это нести ответственность, а не устраивать сюрпризы в виде кредитов.

Из комнаты снова донеслось:

— Мам! Я хочу есть!

Вот в этот момент мне захотелось сесть на пол и просто смотреть в стену. Но я вместо этого сказала:

— Маш, через десять минут.

И снова к Саше:

— Ты понимаешь, что сейчас не про квартиру? Сейчас про то, что ты живёшь со мной и молчишь о долгах. Ты вообще в каком браке, Саша? В нашем или в своём личном?

Он вспыхнул.

— Не драматизируй. Я не изменяю тебе!

Я даже растерялась на секунду.

— А я про это не спрашивала, — сказала я медленно. — Хотя… ладно. Запомню, что ты решил уточнить сам.

Саша побледнел и схватил телефон.

— Всё. Я пошёл. Мне на работу.

— Да? — я прищурилась. — В субботу?

— Да. Потому что не всё у нас, как у людей, — зло сказал он. — Кто-то наследует квартиры, а кто-то пашет.

И хлопнул дверью так, что на полке дрогнула банка с гречкой.

Я осталась в кухне одна. Пустая кастрюля на плите смотрела на меня укоризненно. Я вдруг почувствовала, что весь наш быт — как эта кастрюля: снаружи вроде нормальная, крышка есть, ручки держатся, а внутри — пусто.

Маша вышла на кухню босиком, в пижаме с ленивцами, и с видом человека, который готов предъявить претензии управляющей компании.

— Мам, а что на завтрак?

— Что найдём, то и будет, — сказала я и полезла в холодильник.

Холодильник, как всегда, был полон непонятных баночек и пустоты. Полка с сыром — один печальный кусок в пакете. Колбаса — тонкий ломтик, который держался на честном слове. Я достала яйца.

— Будут яйца, — сказала я.

— Опять? — Маша вздохнула так, будто ей сорок пять и у неё ипотека.

— Опять, — согласилась я. — Жизнь вообще повторяется.

Она молча села, повозила пальцем по столешнице.

— Мам, а вы с папой поругались из-за денег?

Я замерла. Хотелось сказать «нет», хотелось соврать красиво, чтобы ребёнку не липло. Но Маша смотрела прямо, без детской шелухи. У неё был тот взгляд, который дети иногда приобретают от взрослых разговоров за стеной.

— Да, — сказала я честно. — Из-за денег и из-за того, что папа кое-что скрывает.

— А он правда скрывает? — спросила она тихо.

Вот тут мне стало стыдно. Потому что я тоже скрывала — своё желание не видеть. Я же замечала: он стал нервный, телефон постоянно с собой, какие-то звонки «выйду на лестницу». Я видела, но делала вид, что у нас просто сложный период. Потому что сложный период — это терпимо. А обман — это уже диагноз браку. А диагнозы я не люблю.

— Я выясню, — сказала я. — Не бойся.

— Я не боюсь, — Маша пожала плечами. — Я просто хочу, чтобы вы не орали. И чтобы папа не хлопал дверью. У меня потом в животе… неприятно.

Я подошла и погладила её по голове.

— Я постараюсь, — сказала я.

Я пожарила яйца, нарезала помидор — два последних, мягких, как уставшие люди. Мы ели молча. Маша ковыряла вилкой, я глотала вместе с едой тревогу.

После завтрака я достала папку с документами. Та самая папка, которую я называла «папка взросления»: свидетельство о браке, о рождении, квитанции, договоры, всё то, что напоминает, что жизнь — это не только любовь, но и бумага.

Квартира. Двушка в спальном районе, не центр, но рядом парк и нормальная школа. Тётя Вера когда-то купила её на свои деньги, потом оформила всё на меня. Тогда мне казалось, что это просто её странность: тётя Вера была из тех людей, кто любил всё держать под контролем. Она могла спорить с сантехником о том, какой кран «правильный», и победить. Она могла найти скидку там, где скидок нет. И она всегда говорила:

— Анечка, жизнь длинная. Мужчины приходят и уходят, а стены — остаются.

Я тогда смеялась, обижалась: «Тётя, ну что вы такое говорите». А она смотрела на меня спокойно, как на человека, который ещё не знает, что такое «подушка безопасности».

Теперь её спокойствие лежало в этой папке.

Я села за стол, открыла ноутбук и зашла в приложение банка. Саша у нас был «главный по платежам». Я — «главная по дому»: продукты, школа, кружки, одежда. Он говорил: «Ты лучше в этом, а я в финансах». В финансах, значит.

Я посмотрела историю переводов с нашей общей карты. И у меня перед глазами поплыло. Не от цифр — от наглости. Переводы куда-то, регулярные, круглые суммы. Названия — как будто из другой жизни: «ИП Рябцев», «ООО Альта», «Платёж по договору». И всё это — последние четыре месяца.

Четыре месяца. Пока я покупала Маше зимние ботинки на распродаже и радовалась, что «сэкономила».

Я набрала Саше. Он не взял. Я набрала ещё раз. Тишина.

Я написала: «Саша, перезвони. Срочно.»

Он прочитал. И не ответил.

Вот это было уже не про «сложный период». Это было про войну без объявления.

Я поехала к маме. Мама жила в соседнем районе, в старом доме с высокими потолками и вечным запахом жареного лука в подъезде. У мамы всё было по расписанию: утром зарядка, днём рынок, вечером сериал, и между этим — бесконечные советы.

Она открыла дверь в халате, с полотенцем на голове.

— Что у тебя лицо такое? — спросила она вместо «привет».

— Мама, — сказала я, — у нас проблемы.

— У вас они всегда, — вздохнула она и пропустила меня. — Проходи. Чай будешь?

— Буду, — сказала я. Потому что у мамы чай — это не напиток, а форма психотерапии.

Мы сели на кухне. Мама поставила чашки, сахарницу, печенье (печенье можно, запрещённое слово я не произношу, но печенье — святое). И посмотрела на меня внимательно.

— Давай, — сказала она. — Выкладывай.

Я выложила. Про квартиру, про разговор, про кредиты, про переводы.

Мама слушала, кивая, но без удивления. Это меня сразу насторожило.

— Ты знала? — спросила я.

— Я не знала, — сказала она. — Я предполагала.

— На основании чего?

— На основании того, что твой муж последние месяцы ходит, как кот, который где-то украл рыбу и боится, что его поймают, — мама сказала это спокойно, будто обсуждала погоду. — И ещё на основании того, что он два раза приходил ко мне «поговорить».

Я застыла.

— Ко мне? Поговорить?

— Ага, — мама отпила чай. — Первый раз — про то, что «Аня стала холодная». Второй — про то, что «в семье должен быть общий котёл», — она усмехнулась. — Я сказала ему: «Общий котёл — это хорошо, но ты сначала покажи, что ты туда кладёшь». Он обиделся.

— И ты мне не сказала?!

— А что бы изменилось? — мама подняла брови. — Ты бы побежала и начала разборки. А у тебя Маша. И работа. И нервы. Я решила: пусть сам дозреет.

— Мама, — я сжала чашку так, что чуть не треснула. — Это моя жизнь. Не твой сериал.

— Ой, — мама махнула рукой. — Не начинай. Я не вмешивалась. Я наблюдала. Это разные вещи.

Я закрыла глаза. Хотелось кричать, но у мамы кричать бессмысленно. У неё голос громче только в молодости был, а сейчас она давит не громкостью, а уверенностью.

— Что мне делать? — спросила я.

Мама поставила чашку и сказала:

— Первое: выясни точную сумму. Второе: проверь, не заложил ли он что-то без тебя. Третье: не ведись на «мы семья» как на заклинание. Семья — это когда не врут.

— Спасибо, капитан очевидность, — сказала я.

— Пожалуйста, — мама улыбнулась. — И ещё: квартиру держи крепко. Потому что если он влез в кредиты, он будет искать, где закрыть дыру. И ты у него — самое удобное место.

— Он не посмеет, — сказала я, хотя сама уже не верила.

Мама посмотрела на меня таким взглядом, которым смотрят на людей, уверенных, что с ними «точно такого не случится».

— Посмеет, — сказала она. — Ещё как.

Саша позвонил вечером. Голос был слишком ровный.

— Аня, давай без истерик, — сказал он первым делом.

Я даже улыбнулась — нервно.

— Конечно, — сказала я. — Я сегодня специально тренировалась, чтобы истерик не было. Что ты хочешь?

— Я хочу поговорить нормально, — сказал он. — Дома.

— Дома — это где? — спросила я. — В нашей однушке или в моей квартире?

Молчание. Потом:

— Не надо язвить.

— Не надо врать, — ответила я.

Он вздохнул.

— Ладно. В нашей. Я скоро буду.

Он пришёл через час. Маша уже спала. Я сидела на кухне с папкой документов и распечатками переводов. Я не хотела выглядеть «следователем», но, как выяснилось, когда у тебя есть факты, ты автоматически превращаешься в неприятного человека.

Саша вошёл, снял куртку, повесил аккуратно — это у него всегда: внешняя аккуратность, внутренняя — как получится. Сел напротив, посмотрел на бумаги и сказал:

— Ты рылась?

— Я смотрела, — сказала я. — Потому что ты молчал.

— Я не молчал, — он поморщился. — Я просто… не успел сказать.

— Четыре месяца не успел? — я ткнула пальцем в лист. — Вот. Вот. И вот. Это что?

Саша потер лицо ладонями.

— Аня, я реально хотел как лучше.

— Это ты себе хотел как лучше, — сказала я. — Не нам.

— Нам тоже! — он поднял голову, глаза блестели. — Ты думаешь, мне приятно жить так? Ты думаешь, мне приятно, что мы не можем позволить себе нормальный ремонт? Что у Маши в комнате — раскладушка, когда бабушка приезжает? Ты думаешь, я не вижу, как ты экономишь на себе?

— Я экономлю, потому что у нас семья, — сказала я. — А ты тратишь, потому что у тебя… что? Амбиции? Игрушка?

Он стукнул пальцами по столу.

— Это не игрушка. Я вложился в проект.

— В какой? — я наклонилась вперёд. — Название. Документы. Люди.

Саша замялся, потом выдал:

— Ремонтные бригады. Я хотел собрать свою команду. Подряды. У меня знакомый… Он обещал.

— «Знакомый» — это кто? — я прищурилась.

Саша отвёл взгляд.

— Неважно.

— Важно, — сказала я. — Потому что я вижу переводы на ИП Рябцев. Это твой знакомый?

— Да, — буркнул он. — Он.

— И что он сделал на эти деньги?

Саша поднял руки, как будто сдавался.

— Он… он взял оборудование. Инструменты. Авансы людям.

— Покажи договор, — сказала я.

— Договора нет, — выдавил Саша.

Я рассмеялась. На этот раз без юмора.

— То есть ты перевёл сотни тысяч человеку без договора?

— Он мой друг! — вскрикнул Саша.

— Друг — это не нотариус, — сказала я. — Друг — это тот, кто не подставляет.

Саша сжал зубы.

— Ты меня сейчас унижаешь.

— Нет, — сказала я. — Я пытаюсь понять, где мы оказались. Потому что пока что я вижу: ты взял кредиты, отдал деньги «другу», а теперь пришёл делить квартиру, которая оформлена на меня. Это выглядит так, будто ты готовишься закрывать дырку за мой счёт.

— Я не собирался… — начал он и осёкся.

— Договаривай, — сказала я.

Он поднял глаза. И в этих глазах было что-то новое: не обида, не злость. Испуг. Такой испуг бывает у людей, которые вдруг понимают, что их поймали не на ошибке, а на намерении.

— Я думал… — сказал он тихо. — Я думал, мы переедем туда. А эту… сдавать. И деньги пойдут на выплаты.

— Кто «мы»? — спросила я.

— Мы, — повторил он, но уже неуверенно.

— Саша, — я говорила медленно. — Ты вообще понимаешь, что ты сделал? Ты поставил нашу семью на кредиты, не спросив меня. И теперь пытаешься командовать моим имуществом, как будто это твоя добыча.

— Аня, ну не будь такой… — он махнул рукой. — Ну не будь такой… бухгалтершей.

— О, — сказала я. — Вот мы и дошли до оскорблений. Значит, аргументы закончились.

Саша резко встал, прошёлся по кухне.

— Ты думаешь, я плохой? — спросил он. — Ты думаешь, я специально?

— Я думаю, ты врёшь, — сказала я. — И мне страшно, что я не знаю — в чём ещё.

Он остановился.

— В чём ещё… — повторил он. И вдруг выдал: — Аня, мне реально надо было. Понимаешь? Надо было.

— Кому надо? — спросила я.

Он молчал. Долго.

И тогда я сказала то, что не хотела говорить:

— У тебя кто-то есть?

Саша вздрогнул. Секунду он выглядел так, как будто ему только что плеснули холодной водой в лицо.

— Нет! — сказал он слишком быстро. — Ты с ума сошла?

— Тогда почему ты так молчишь? — спросила я. — Почему ты не можешь просто сказать: «Да, я влип, да, я дурак, давай вместе решать»? Почему ты как будто защищаешь кого-то?

Он сел обратно. У него дрожали пальцы.

— Аня… — сказал он и сглотнул. — Не надо.

— Надо, — сказала я. — Потому что иначе я сама всё соберу по кускам. И тебе не понравится, как я соберу.

Иногда правда вылезает не из признания, а из мелочи. У Саши зазвонил телефон. Он вздрогнул, схватил, увидел экран — и тут же нажал «сбросить». Я успела увидеть имя: «Лена (офис)».

— Лена? — спросила я. — У вас в офисе теперь так подписывают — с уточнениями? Чтобы не перепутать с Леной «жизнь» и Леной «совесть»?

— Прекрати, — сказал он, но уже без силы.

Телефон снова завибрировал. Саша выключил звук. Я взяла свой телефон, открыла переписку в мессенджере, где он иногда писал мне «купишь хлеб?» и «я задержусь». И вдруг заметила, что последние недели он писал как-то сухо. Без своих привычных дурацких смайликов. Как будто писал не жене, а бухгалтерии.

— Саша, — сказала я. — Дай телефон.

Он поднял голову.

— С чего вдруг?

— Потому что я устала угадывать, — сказала я. — Дай телефон.

— Ты не имеешь права, — сказал он, и в голосе снова появилась злость — защитная, как у кота.

— А ты имел право брать кредиты? — спросила я. — Без моего ведома?

Он сжал телефон, как спасательный круг.

— Нет, — сказал он. — Не дам.

— Тогда мы идём другим путём, — сказала я и встала. — Завтра я иду в банк и выясняю, есть ли на мне что-то. И если я найду хоть одну бумагу, где ты использовал мои данные — я не буду с тобой разговаривать. Я буду разговаривать с юристом.

Саша побледнел.

— Ты что, угрожаешь?

— Я предупреждаю, — сказала я. — Это разные вещи.

Он смотрел на меня, и я вдруг поняла: он не просто влез в долги. Он уже мысленно распорядился моей квартирой. Он уже в голове продал её, сдал, переехал, распределил деньги. И в этом его внутреннем сценарии я была не человеком, а приложением: «жена, функция поддержки».

— Аня, — сказал он вдруг устало. — Ты же понимаешь… Мне надо было решать быстро.

— Быстро решают, когда пожар, — сказала я. — У нас что, пожар?

Саша отвёл глаза.

— У меня… — начал он и замолчал.

— У тебя что? — я наклонилась. — Говори.

Он выдохнул:

— У меня есть обязательства.

— Перед кем? — спросила я.

— Перед людьми, — сказал он, и это прозвучало так, будто «люди» — это какая-то мафия.

Я усмехнулась.

— «Люди». Ясно. Это уже не семья, это уже криминальная хроника.

— Не надо так, — прошептал он. — Аня, пожалуйста.

И вот это «пожалуйста» было хуже любых криков. Потому что это было признание: он на краю. И хочет, чтобы я стала подушкой. Желательно без вопросов.

На следующий день я поехала в банк. Официально — «уточнить условия по нашей карте». Неофициально — спасти себя от собственной доверчивости.

Девушка-менеджер улыбалась так, будто мы с ней на одном курсе учились, и она сейчас предложит мне скидку на счастье.

— Чем могу помочь? — спросила она.

Я назвала паспорт, данные, попросила выписку по кредитным обязательствам на моё имя.

Она стала щёлкать по клавиатуре. И в какой-то момент её улыбка стала чуть более формальной.

— У вас… — сказала она осторожно. — Есть действующая заявка на кредит.

У меня внутри всё опустилось.

— Заявка? — переспросила я. — Какая?

Она повернула ко мне экран.

Там было моё имя. Мои данные. И сумма такая, что я даже не сразу поняла, сколько нулей.

— Я этого не делала, — сказала я.

Девушка мгновенно стала серьёзной.

— Тогда нужно заявление о мошенничестве, — сказала она. — И проверка. Вы уверены, что никто из близких…

Я подняла руку.

— Уверена, — сказала я. И добавила тихо: — Хотя слово «близких» придётся пересмотреть.

Я вышла из банка с бумажкой и дрожью в руках. Не от холода. От того, что человек, с которым я делила жизнь, решил воспользоваться моими данными. И не просто решил — уже сделал шаг.

Я села в машину (мамин старый «Рено», который она мне давала «на время», а время уже растянулось на два года) и долго сидела, не заводя двигатель. Я смотрела на парковку: люди шли с пакетами, кто-то ругался по телефону, кто-то смеялся. Обычная жизнь. И в этой обычной жизни у меня под ногами вдруг провалился пол.

Я позвонила Саше.

Он взял сразу. Голос был бодрый — слишком бодрый.

— Да, Ань?

— Ты подал заявку на кредит на моё имя? — спросила я без вступлений.

Пауза. Потом:

— Что? Нет.

— В банке она есть, — сказала я. — И там мои данные. Как она появилась?

Саша выдохнул.

— Аня, не надо сейчас…

— Как, — повторила я. — Она появилась.

— Я хотел… — он заговорил быстро. — Я хотел просто подстраховаться. Её можно отменить. Я ничего не получал. Это просто… вариант.

— Вариант? — я рассмеялась. — Ты украл мои данные и называешь это «вариант»?

— Я не украл! — он почти закричал. — Мы же муж и жена! У нас всё общее!

— У нас общее — ребёнок и квартира, в которой мы живём, — сказала я. — Всё остальное ты успешно сделал не общим. Ты молчал. Ты врал. Ты переводил деньги. И теперь ты лезешь в мои документы. Саша, ты понимаешь, что ты перешёл черту?

Я чуть не сказала запрещённое слово, но вовремя вывернула.

— Ты перешёл линию, — закончила я.

Саша молчал. Потом сказал:

— Мне надо было.

— Мне тоже надо, — сказала я. — Надо защитить себя и Машу. Сегодня ты собираешь вещи и уходишь.

— Куда?! — в его голосе была искренняя обида, как будто я предложила ему ночевать на лавочке.

— Туда, где у тебя «обязательства», — сказала я. — К «людям». К Лене из офиса. К другу Рябцеву. К кому угодно.

— Аня, ты сейчас рушишь семью! — выкрикнул он.

— Нет, — сказала я спокойно. — Семью рушит тот, кто в ней врёт и тащит деньги в тёмную дыру. Я просто перестаю быть удобной.

И отключилась.

Саша пришёл вечером. Сначала — один. Потом — с пакетом. Потом — с выражением лица человека, который уверен, что его сейчас будут умолять остаться.

Маша сидела в комнате и делала вид, что читает. Я попросила маму забрать её на пару часов — «в кино». Мама приехала, посмотрела на меня и ничего не спросила. Только сказала:

— Держись.

Саша вошёл и сразу начал:

— Ты всё неправильно поняла.

— А ты всё правильно сделал? — спросила я.

Он кинул пакет на стул.

— Я не преступник, Аня. Я просто… попал.

— Попал — это когда в лужу, — сказала я. — А ты залез туда добровольно и ещё меня тянешь.

Саша резко подошёл ко мне.

— Ты не понимаешь, как это работает. Там люди. Там сроки. Там…

— Там ты, — сказала я. — И твои решения.

Он замолчал. Потом вдруг сменил тон. Стал мягким, почти ласковым.

— Аня, ну послушай. Мы можем всё решить. Переедем в твою квартиру, эту сдаём. Я закрою долги. Всё будет нормально. Ты же умная. Ты же понимаешь.

— Я понимаю, — сказала я. — Я понимаю, что ты хочешь использовать мою квартиру как банкомат. А потом, когда вылезешь, скажешь: «Спасибо, дорогая», и пойдёшь дальше.

— Куда дальше? — он прикинулся обиженным. — Ты что несёшь?

Я посмотрела на него долго. А потом сказала:

— Мне звонила «Лена из офиса». Два раза. Пока ты был на работе.

Он побледнел.

— Она… — начал он.

— Не надо, — сказала я. — Я не хочу слушать сказки. Я хочу факты. Кто она? Почему она звонит тебе так, что ты сбрасываешь при мне? Почему она звонит мне?

Саша сел. Сжал виски.

— Потому что ты устроила истерику, — сказал он глухо. — Она переживает.

Я рассмеялась.

— Она переживает. Какая трогательная забота. Саша, ты сейчас серьёзно?

Он выдохнул.

— Ладно. Да. Она… она со мной работает. И да, мы… — он замялся. — У нас… было.

— Было, — повторила я. — И сколько «было» длится?

Саша молчал.

— Сколько? — спросила я.

— Полгода, — выдавил он.

Полгода. Пока мы спорили, какие обои выбрать. Пока я таскала пакеты. Пока Маша училась писать диктанты и приносила «четвёрки» с гордостью.

Я почувствовала, что мне хочется ударить его чем-нибудь тяжёлым. Но вместо этого я сказала:

— И ты хотел переехать в мою квартиру… с этим «было»?

— Нет! — он резко поднял голову. — Нет, ты что! Я с тобой хотел. Я хотел семью сохранить.

— Семью? — я усмехнулась. — Саша, у тебя семья как запасной вариант. Как кредитка: удобно, когда нужно закрыть дыру.

Он вскочил:

— Ты всегда всё переворачиваешь!

— Я просто наконец-то вижу картинку целиком, — сказала я. — Долги. Заявка на кредит на моё имя. И параллельно — «Лена из офиса». Ты умудрился сделать всё сразу. Это талант.

Саша схватил пакет и начал ходить по кухне.

— А что мне было делать?! — закричал он. — Ты думаешь, мне легко? Ты думаешь, я хотел так? Там всё закрутилось!

— Оно у тебя в голове закрутилось, — сказала я. — И ты решил, что я обязана быть частью твоей карусели.

Он остановился, смотрел на меня, как на чужую.

— Значит, ты правда меня выгоняешь, — сказал он тихо.

— Я тебя не выгоняю, — сказала я. — Я просто перестаю жить с человеком, который меня обманывает и пытается оформить кредит на моё имя. Это не выгнать. Это поставить дверь на место.

Саша вдруг улыбнулся — криво.

— А ты уверена, что ты такая белая? — спросил он.

— О, — сказала я. — Пошли угрозы. Давай. Что ты ещё придумал?

— Ты сама… — он прищурился. — Ты сама всё это время держала эту квартиру как козырь. Ты никогда не говорила «наша». Ты всегда говорила «моя». Ты тоже готовилась.

— Я готовилась не дать себя обокрасть, — сказала я. — И, как выяснилось, не зря.

Саша стоял, тяжело дышал. Потом резко пошёл в коридор.

— Я заберу вещи завтра, — сказал он. — Мне сейчас… надо.

— Конечно, — сказала я. — Тебе всегда «надо».

Он хлопнул дверью — но уже тише. Видимо, вспомнил про Машу.

Я осталась одна. И впервые за много месяцев в квартире стало тихо. Не уютно — тихо. Это разница.

На следующий день Саша пришёл с матерью. Это было предсказуемо, как плохой сериал: если герой не справляется сам, он приводит «тяжёлую артиллерию» в виде мамы.

Свекровь — Нина Петровна — была женщиной бодрой, громкой и уверенной, что она всегда права, даже когда говорит «добрый день». Она вошла, оглядела нашу однушку так, будто собиралась оценить её для продажи, и сказала:

— Ну что, Анна, доигралась?

— Здравствуйте, Нина Петровна, — сказала я. — Проходите. У нас тут спектакль, вижу.

Саша стоял за её спиной, как школьник.

— Аня, не надо, — пробормотал он.

— Не надо что? — спросила я. — Не надо вежливости или не надо правды?

Нина Петровна прошла на кухню, села, не снимая пальто. Это у неё был такой жест: «Я тут ненадолго, я тут судья».

— Значит так, — сказала она. — Я в эти ваши бумажки не лезу. Но семья — это семья. И если ты сейчас устроишь цирк, потом сама же пожалеешь.

— Нина Петровна, — сказала я, — цирк устроил ваш сын. С кредитами, с переводами и с… — я посмотрела на Сашу. — С личной жизнью.

Свекровь моргнула.

— С какой личной жизнью?

Саша побледнел. Я увидела, как у него дрогнула губа.

— С той самой, — сказала я. — У него полгода «Лена из офиса».

Нина Петровна повернулась к сыну.

— Саша? — спросила она.

Саша молчал.

— Саша?! — голос Нины Петровны стал таким, что даже чай в чашке мог бы вздрогнуть.

— Мам, ну… — начал он.

— Ах ты… — она выдохнула такое слово, которое я здесь не напишу из уважения к орфографии и реальности. — Ты мне зачем сюда пришёл? Чтобы я тебя позорила?

— Он пришёл, чтобы вы меня давили, — сказала я. — Но не вышло. Давить будем по фактам.

Нина Петровна резко повернулась ко мне:

— А ты что, святая? Ты его довела! Ты холодная стала, ты всё «моё да моё»!

— Я стала холодная, потому что на мне всё, — сказала я. — Маша, дом, работа, ваши «помоги», его вечные «я устал». И ещё я должна улыбаться, когда он оформляет кредит на моё имя?

Свекровь замерла.

— Какой кредит?

Саша резко сказал:

— Это не так! Это заявка!

— Заявка на моё имя, — сказала я. — В банке. С моими данными. И если бы мне не попалось на глаза — завтра бы я узнала, что у меня долг на несколько лет. Это вы тоже хотите назвать «семья»?

Нина Петровна смотрела на Сашу так, будто впервые видела его. Потом сказала тихо:

— Ты совсем уже?

Саша опустил голову.

— Мам, я хотел закрыть… я хотел… — он заговорил, сбиваясь.

И вот в этот момент мне стало даже жалко Нину Петровну. Потому что она, при всей своей громкости, была из тех матерей, которые строят сына как проект: «будет нормальный мужик». А тут проект пошёл трещинами.

— Я заберу вещи, — сказал Саша быстро, будто хотел закончить.

— Забирай, — сказала я. — И ключи оставь.

— Какие ключи? — Нина Петровна подняла голову. — Ты что, его выгоняешь?

— Да, — сказала я. — Потому что я не готова жить с человеком, который меня предал и залез в мои документы.

Свекровь вскочила.

— А Маша?! Ты о Маше подумала?

— Именно поэтому, — сказала я. — Чтобы Маша не росла в доме, где обман — норма.

Нина Петровна открыла рот, закрыла. Потом сказала:

— Ты думаешь, без него справишься?

— Я уже справляюсь, — сказала я. — Просто теперь перестану делать вид, что у нас всё «как у людей».

Саша молча пошёл в комнату собирать вещи. Нина Петровна стояла на кухне и дышала так, будто сейчас упадёт в обморок — но она была слишком практичная для обмороков.

— Ты ещё пожалеешь, — сказала она.

— Возможно, — ответила я. — Но лучше жалеть о решении, чем жить в обмане.

Она вышла, хлопнув дверью. На этот раз хлопок был почти изящный — воспитание.

Когда Саша ушёл, стало легче. И страшнее. Потому что легче — это когда нет шума. А страшнее — когда слышишь свои мысли.

Я позвонила юристу. Нашла по знакомой: «адекватная, без театра». Юрист — женщина с голосом, как у диспетчера: чётко, без эмоций.

— Заявление в банк вы уже подали? — спросила она.

— Да, — сказала я.

— Хорошо. Дальше: зафиксируйте, что муж не имеет доступа к вашим документам. Смените пароли. Проверьте кредитную историю. И не подписывайте ничего, что он принесёт «просто посмотреть».

— Он может что-то сделать с квартирой? — спросила я.

— Если квартира только на вас, без доверенности — нет, — сказала юрист. — Но попытаться подделать или давить — может. Давление — это их главный инструмент.

Я повесила трубку и почувствовала, как усталость накрывает. Не физическая — моральная. Как будто я таскала мешки.

Вечером пришла мама с Машей. Маша молчала, но глаза были красные.

— Мам, папа уехал? — спросила она тихо.

— Да, — сказала я. — На время.

— Он вернётся?

Я вдохнула.

— Я не знаю, — сказала я честно. — Я знаю только, что мы с тобой справимся. И что я не дам никому нас обманывать.

Маша кивнула, но видно было, что ей больно. И мне стало больно тоже — не от Саши, а от того, что ребёнок платит за взрослую глупость.

Ночью мне пришло сообщение от незнакомого номера: «Аня, давайте поговорим. Это Лена.»

Вот так. Без приветствий, без извинений — сразу «давайте».

Я посмотрела на экран и почувствовала, как во мне поднимается что-то дерзкое. Не злость даже — наглость в ответ на наглость.

Я написала: «Говорите.»

Она ответила почти мгновенно: «Не по переписке. Встретимся? Мне важно объяснить.»

Я написала: «Объяснять можно мужу. Я — не комиссия по вашим отношениям.»

Пауза. Потом: «Я беременна.»

Я уронила телефон на стол. Не от шока — от того, как резко меня ударило это слово. Но я тут же поймала себя: мне нельзя уходить в темы болезни и смерти — и не надо. Беременность — это не болезнь. Но это — новая реальность.

Я взяла телефон и написала: «Саше сообщите. Это его ответственность.»

Она ответила: «Он знает. Он сказал, что вы решите с квартирой, и всё будет нормально.»

Вот тут у меня внутри щёлкнуло окончательно.

То есть он уже им пообещал. Моей квартирой. Моей.

Я встала, пошла на кухню, налила воды и выпила залпом. Руки дрожали.

«Вы решите с квартирой». Как будто я — банкомат. Как будто моё «нет» — это просто каприз, который можно продавить.

Я набрала Сашу. Он ответил не сразу.

— Да? — голос был осторожный.

— Ты пообещал моей квартирой Лене? — спросила я.

Он молчал.

— Ты пообещал? — повторила я.

— Аня… — начал он. — Ты не понимаешь.

— Отлично, — сказала я. — Тогда слушай, чтобы понял. Завтра я подаю на развод. И на алименты. И пишу заявление по поводу заявки на кредит. И ты больше не подходишь ко мне с разговорами «мы семья». Потому что семья — это не когда ты делишь чужое. Семья — это когда ты хотя бы не пытаешься украсть у жены.

— Ты всё рушишь, — прошептал он.

— Нет, — сказала я. — Я просто перестаю быть удобной. И знаешь что? Это ощущение — почти прекрасное.

Я отключилась. И впервые за долгое время уснула быстро. Потому что когда решение принято, мозг перестаёт бегать по кругу.

Развод оказался не драмой в суде, а серией бытовых унижений. Справки, очереди, бумажки, разговоры. Саша сначала пытался «помириться», потом пытался давить, потом прислал Нину Петровну с сообщением «ты не думаешь о ребёнке», потом вдруг стал мягкий и жалкий: «Аня, ну давай как люди». Я смотрела на это как на спектакль, где актёр меняет костюмы, но играет одну роль — роль человека, которому всё должны.

Самое смешное, что в какой-то момент он написал: «Я же не чужой. Дай хоть переночевать пару дней». И добавил смайлик. Смайлик был такой, как будто мы обсуждали не разрушенную жизнь, а покупку штор.

Я ответила: «Ночевать можно в гостинице. Ты взрослый.»

Маша первое время ждала, что папа вернётся. Потом перестала спрашивать каждый день. Потом начала спрашивать реже. Потом однажды сказала:

— Мам, а почему взрослые такие странные?

И я ответила:

— Потому что взрослые иногда боятся правды больше, чем дети.

Мы переехали в ту квартиру. Я сделала там ремонт без пафоса: покрасила стены, поменяла сантехнику, купила нормальный диван. Мама помогала, ворчала, но помогала. Маша выбирала шторы и чувствовала себя хозяйкой. И это было важно: она должна была почувствовать, что дом — это не поле боя, а место, где можно дышать.

Саша платил алименты через раз. Иногда присылал сообщения: «Как вы?» Иногда пытался жаловаться на жизнь. Я отвечала коротко. Потому что длинные ответы он воспринимал как шанс.

А однажды он пришёл — без мамы, без театра. Стоял у подъезда, худой, с опущенными плечами. Я вышла, потому что Маша была дома, и мне не хотелось, чтобы он звонил и пугал её.

— Я хотел сказать… — начал он.

— Если про квартиру — не надо, — сказала я.

Он усмехнулся.

— Уже поздно, да? — спросил он.

— Уже поздно, — ответила я.

Он помолчал, потом сказал:

— Я правда думал, что выкручусь. Что всё рассосётся.

— Ничего не рассасывается само, — сказала я. — Оно либо лечится правдой, либо гниёт обманом.

Саша кивнул, как будто услышал что-то важное, но я не верила, что он изменился. Люди редко меняются быстро. Они обычно просто меняют адрес проблем.

— Машу можно увидеть? — спросил он.

— Можно, — сказала я. — По договорённости. Без спектаклей. И без разговоров о взрослых делах.

Он снова кивнул.