— Ты понимаешь, что мы буквально проедаем будущее нашего сына, пока в той квартире пылятся старые газеты? — я почти сорвалась на крик, швырнув на стол квитанцию за аренду.
Саша даже не поднял головы от тарелки с пересоленной гречкой.
— Не начинай, Алина.
— Что значит «не начинай»?
— Мы это уже обсуждали.
— Мы ничего не обсуждали, Саша!
— Я сказал — нет.
— Ты просто молчишь и ставишь меня перед фактом!
— Квартира мамина, и точка.
— Мамы больше нет, Саш!
Он резко отодвинул стул, издав противный скрежет по линолеуму.
— Замолчи.
— Не замолчу! Шесть с половиной тысяч в никуда каждый месяц!
— Это копейки.
— Для тебя копейки? Мы Ярику зимние сапоги на Авито покупали!
Саша сжал кулаки так, что побелели костяшки.
— Я сам заработаю на сапоги.
— Когда? Когда ты спишь по четыре часа?
— Это не твое дело.
— Не моё дело? Мы семья, Саш!
— Квартира — не часть семьи. Это память.
Он вышел из кухни, громко хлопнув дверью, а я осталась стоять у раковины, чувствуя, как внутри всё выгорает до пепла.
Пять лет назад всё было иначе.
Мы познакомились, когда у обоих за душой не было ничего, кроме амбиций и пустых карманов.
Саша тогда только пришел на завод, зеленый, старательный.
Я бегала в белом халате по коридорам поликлиники, мечтая о тишине.
Мы снимали комнату в ужасной коммуналке.
Помню того соседа, дядю Витю, который вечно пах перегаром и дешевым табаком.
И тараканов, которые чувствовали себя хозяевами на нашей общей кухне.
Тогда мы смеялись.
— Потерпи, Алинка, — говорил он, обнимая меня за плечи.
— Копим три года? — спрашивала я, прижимаясь к нему.
— Строго по графику. Ипотека, своя кухня, никаких соседей.
— И собаку?
— И собаку, и кота, и целую футбольную команду детей.
Но жизнь умеет вносить коррективы в самые четкие графики.
Беременность стала для нас громом среди ясного неба.
Я пила таблетки, я была уверена, что мы защищены.
— Как это могло случиться? — плакала я в ванной, глядя на две полоски.
— Бывает, — развела руками гинеколог на приеме.
— Но я же всё соблюдала!
— Организм — штука сложная, сто процентов дает только воздержание.
Саша тогда повел себя по-мужски.
— Справимся, — сказал он, когда я показала ему тест.
— А как же ипотека? — всхлипнула я.
— Ну, возьмем чуть позже. Зато у нас будет малыш.
Я хотела верить, что он понимает масштаб грядущих трат.
Но он не знал, сколько стоят подгузники.
Он не видел ценников на детские смеси, когда у меня пропало молоко.
Декретные выплаты оказались издевательством над здравым смыслом.
Наши накопления, которые мы так бережно собирали, начали таять.
Это было похоже на замедленную съемку крушения корабля.
Сначала ушла «подушка безопасности».
Потом мы залезли в деньги, отложенные на первоначальный взнос.
К полутора годам Ярика на счету остался круглый ноль.
— Нужно выходить на работу, — сказала я, когда сыну исполнилось полтора.
— А Ярик? — спросил Саша.
— Мама приедет из Тулы на первое время.
— Ей же тяжело, она сама еле ходит.
— А нам легко? Мы в минусе, Саш.
Моя мама — золотой человек, но она не всесильна.
Она приезжала, привозила варенье и вязаные носки.
— Держитесь, деточки, — шептала она, отдавая мне пару тысяч с пенсии.
— Мам, не надо, тебе самой нужнее!
— Бери, Алочка, внуку на фрукты.
Я брала и ненавидела себя в этот момент.
А семь месяцев назад мир Саши рухнул окончательно.
Валентина Петровна, его мама, ушла мгновенно.
Инсульт не оставил ей шансов, а скорая просто не успела доехать по пробкам.
Саша на похоронах был похож на восковую фигуру.
Он не проронил ни слезы, просто смотрел в одну точку.
Я пыталась его поддержать, но он будто выстроил вокруг себя ледяную стену.
— Саш, ты поешь хоть немного, — умоляла я вечером после поминок.
— Не хочу.
— Тебе нужно лечь поспать.
— Иди к сыну, Алина. Я сам.
Через пару недель он вступил в наследство.
Двухкомнатная квартира в хорошем районе, чешка.
Я, признаться, выдохнула — глупая, думала, что наши беды закончились.
— Саш, может, обсудим планы? — спросила я как-то вечером.
— Какие планы?
— Ну, с маминой квартирой.
Он посмотрел на меня так, будто я предложила ограбить банк.
— Никаких планов нет.
— Но мы могли бы её сдать. Это тридцать тысяч в месяц!
— В маминой кровати будут спать чужие люди?
— Мы могли бы переехать туда сами. Сэкономим на аренде.
— Я не смогу там жить. Там всё напоминает о ней.
— Но платить за две квартиры — это безумие!
— Я разберусь.
И он «разбирался».
Раз в неделю он ездил туда, как на дежурство.
Поливал герань на подоконнике.
Протирал пыль на серванте, где стояли сервизы, которыми никогда не пользовались.
Он даже тапочки её не разрешил убрать от порога.
— Зачем ты это делаешь? — спросила я, когда увидела в его сумке квитанцию.
— Что именно?
— Счета. Почти семь тысяч за пустые стены.
— Там не пустые стены. Там мамины вещи.
— Эти вещи высасывают из нас последние деньги!
— Хватит считать мои деньги, Алина.
— Твои? У нас общий бюджет!
— Квартира — моя. Личная.
Это было как пощечина.
Я замолчала на несколько недель, глотая обиду.
Я смотрела, как мой муж превращается в тень.
Он брал дополнительные смены, приходил в полночь.
Всё ради того, чтобы содержать этот «музей».
Я видела его изнеможение, но не могла сочувствовать.
Потому что видела и другое — как Ярик просит новую машинку, а я отвожу глаза.
Потому что хозяйка нашей съемной однушки снова заговорила о повышении цены.
— Алина, инфляция, сами понимаете, — елейным голосом пела она в трубку.
— Куда еще повышать? Тут сантехника течет!
— Не нравится — ищите другое место. У меня очередь стоит.
Я позвонила маме в Тулу, надеясь на поддержку.
— Мам, он сошел с ума. Он платит за пустую квартиру и падает от усталости.
— Дочка, он горюет. Дай ему срок.
— Семь месяцев, мама! Сколько еще?
— Горе не знает календаря. Потерпи.
— Я не могу больше терпеть. Ярик растет в конуре.
— Семья важнее квадратных метров, запомни это.
Я положила трубку и впервые подумала: а осталась ли у нас семья?
Семья — это когда смотрят в одну сторону.
А мы смотрели в разные: я — в будущее сына, он — в прошлое матери.
Вчера ситуация достигла точки кипения.
Ярик разбил тарелку — ту самую, единственную красивую, что осталась от моего приданого.
Я не выдержала и разрыдалась, просто села на пол и завыла.
Саша пришел с работы, увидел эту сцену и даже не подошел обнять.
— Опять истерика? — сухо спросил он.
— Это не истерика. Это конец, Саш.
— О чем ты?
— Завтра мы собираем вещи.
Он замер в дверях, не снимая куртки.
— И куда же ты собралась?
— Либо мы переезжаем в твою квартиру, либо я уезжаю к маме.
— Ты бредишь. Там нельзя жить ребенку, там… там всё не так.
— Там две комнаты! Там нормальная кухня! Там парк через дорогу!
— Там мамина аура. Ты всё разрушишь.
— Ты серьезно? Аура важнее того, что твой сын спит на разборном кресле?
— Ярик еще маленький, ему всё равно.
— Ему не всё равно! Ему нужны нормальные родители, а не два зомби!
— Я не позволю тебе превратить ту квартиру в проходной двор.
— Тогда живи в ней сам. С призраками и тапочками.
— Ты мне угрожаешь?
— Я констатирую факт. Я больше не буду платить за твой фанатизм своим здоровьем.
Саша сел на пуфик в прихожей и закрыл лицо руками.
— Ты не понимаешь… — прошептал он.
— Что я не понимаю?
— Когда я захожу туда, мне кажется, что она просто вышла в магазин.
— Но она не вышла, Саш. Она не вернется. Никогда.
— Если я пущу туда квартирантов, я её предам.
— А если ты оставишь нас в этой дыре, ты не предашь нас?
— Это другое.
— Нет, это то же самое. Ты выбираешь мертвое вместо живого.
— Замолчи! Как ты можешь такое говорить?
— Могу! Потому что я вижу, как ты убиваешь нашу семью ради куска бетона!
— Я просто хочу сохранить память…
— Память — она в сердце, Саш. А не в пыльных занавесках.
Он долго молчал, и в этой тишине я слышала, как тикают часы.
Каждый удар — как гвоздь в гроб нашего брака.
— Я не могу, Алина. Просто не могу.
— Значит, завтра я вызываю машину.
— Ты не уедешь. У тебя нет денег на переезд.
— Мама вышлет. Она уже всё знает.
Он поднял на меня глаза, и в них была такая смесь ярости и отчаяния, что мне стало страшно.
— Ты впутала свою мать?
— Я ищу выход, Саш! Раз ты его не ищешь.
— Хорошо. Уезжай.
Я застыла. Я ждала чего угодно — криков, слез, согласия.
Но не этого спокойного, холодного «уезжай».
— Ты серьезно сейчас? — мой голос дрогнул.
— Если для тебя квадратные метры важнее моих чувств — скатертью дорога.
— Моих чувств? А мои чувства тебя не волнуют?
— Ты только о деньгах и думаешь. Меркантильная ты, Алина.
— Меркантильная? Я пять лет с тобой по углам мыкалась!
— Видимо, зря. Раз ты при первом же испытании чемоданы пакуешь.
— Семь месяцев — это не «первое испытание». Это марафон абсурда.
— Уходи, Алина. Прямо сейчас уходи в комнату и не мешай мне.
— Я уйду. Но не в комнату.
Я схватила сумку и выскочила в подъезд.
Холодный воздух ударил в лицо, но я не чувствовала холода.
Я шла по улице, и перед глазами стояли те два окна в пустой квартире.
Два темных глаза, которые высосали из моей семьи всю жизнь.
Я не знала, куда иду, пока ноги сами не привели меня к тому самому дому.
Я стояла под окнами Валентины Петровны и смотрела вверх.
Там было темно. Тихо. Чисто.
А в нашей съемной однушке сейчас кричал Ярик, потому что папа не умеет его успокаивать.
Там гора немытой посуды и вечный запах сырости из ванной.
Я достала телефон и набрала номер Саши.
Он ответил после десятого гудка.
— Что еще? — голос был севшим.
— Я стою под твоими окнами. Под мамиными.
— Зачем?
— Ключи у меня в сумке. Ты забыл их на тумбочке в прошлый раз.
— Не смей туда заходить.
— Я уже вхожу в подъезд, Саш.
— Алина, я предупреждаю!
— Приезжай сюда. С Яриком. С вещами.
— Я не приеду.
— Тогда завтра здесь будут жить другие люди. Я подам объявление.
— Ты не имеешь права! Квартира на мне!
— Имею. Потому что я — твоя жена. И я спасаю твоего сына от нищеты.
— Я вызову полицию!
— Вызывай. Расскажешь им, как моришь ребенка голодом ради коллекции старых чашек.
Я нажала отбой и зашла в лифт.
В квартире пахло нафталином и старым деревом.
Я прошла в гостиную, не включая свет.
На стене в рамке висела фотография Саши — маленького, смешного, с беззубой улыбкой.
Валентина Петровна очень его любила.
Я села на диван и заговорила в пустоту.
— Простите меня, Валентина Петровна. Но я не дам ему пропасть.
Через сорок минут дверь в коридоре открылась.
Я услышала тяжелые шаги Саши и капризный лепет Ярика.
— Мама! — закричал сын, увидев меня.
Саша стоял в дверях, нагруженный сумками.
Он выглядел побежденным. Сломленным.
— Ты довольна? — тихо спросил он.
— Нет, Саш. Я буду довольна, когда ты выспишься.
— Я ненавижу тебя сейчас.
— Я знаю. Но потом ты скажешь мне спасибо.
Он прошел мимо меня в спальню и бросил сумки на пол.
Ярик радостно побежал осваивать новое пространство.
— Смотри, какая большая комната! — кричал он.
Саша сел на кровать матери и закрыл глаза.
— Завтра мы уберем лишнее, — сказала я, коснувшись его плеча.
Он не оттолкнул мою руку, но и не накрыл своей.
— Оставь хотя бы тапочки, — прошептал он.
— Хорошо. Тапочки оставим. В кладовке.
Мы не спали всю ночь — разбирали вещи, плакали, спорили.
К утру в квартире стало чуть меньше прошлого и чуть больше нас.
Я смотрела на рассвет за окном и понимала — это не победа.
Это только начало долгого пути к выздоровлению.
Но по крайней мере, теперь нам не нужно платить за это выздоровление чужой тете.
Саша уснул прямо на диване в гостиной, обнимая подушку.
Я накрыла его пледом и вышла на балкон.
Впервые за семь месяцев мне не было страшно за завтрашний день.
Деньги, которые мы отдавали за аренду, теперь пойдут на Ярика.
На нормальную еду, на кружки, на маленькие радости.
А память… память мы сохраним. Только по-другому.
Без культа вещей и пустых комнат.
Я зашла в комнату и увидела, что Ярик спит в своей новой кроватке, которую мы успели собрать.
Он улыбался во сне.
И в этот момент я поняла, что поступила правильно.
Даже если Саша будет злиться на меня еще месяц.
Даже если он будет долго привыкать к новой реальности.
Жизнь всегда должна побеждать смерть.
Иначе зачем это всё?
Я присела рядом с мужем и погладила его по волосам.
— Мы справимся, родной. Обязательно справимся.
Он что-то пробормотал во сне и впервые за долгое время расслабил хмурые брови.
Завтра будет новый день. Без долгов, без чужих углов и без призраков.
Только мы. И наше будущее.
— Ты знала, что наживешься! — брат считает, что его обманули при разделе наследства