— Тише, ради бога, не греми ты так ключами. Олег только задремал. У него мигрень с обеда, — Вадим вынырнул из полумрака коридора, как испуганный суслик, и тут же прикрыл за собой дверь в спальню.
Рита застыла с пакетом продуктов в одной руке и связкой ключей в другой. В нос ударил густой, тяжелый запах жареного лука, смешанный с ароматом чужого, слишком резкого мужского дезодоранта и чего-то кислого, похожего на несвежие носки. Этот запах теперь встречал её каждый вечер вместо привычного аромата кондиционера для белья.
Она опустила глаза. Посреди узкого коридора, перегородив проход, стояли огромные, растоптанные кроссовки сорок пятого размера. Грязь с их рифленой подошвы уже успела подсохнуть и осыпаться на коврик серым песком. Её аккуратные ботильоны были небрежно сдвинуты в угол, один из них лежал на боку, придавленный сверху тяжелым зимним ботинком Вадима.
— Мигрень? — переспросила Рита, чувствуя, как внутри начинает закипать раздражение, с которым она боролась последние три дня. — А у меня, Вадик, пакеты по пять килограммов и восьмичасовой рабочий день за плечами. Может, пропустишь?
Вадим виновато дернул плечом, но вместо того чтобы взять у неё сумки, приложил палец к губам и кивнул на закрытую дверь спальни. Той самой спальни, где они клеили обои два месяца назад, выбирая оттенок «утренний туман», и где теперь храпел человек, который за всю жизнь не подарил им даже открытки.
— Ну чего ты начинаешь с порога? — зашептал он, пропуская жену на кухню. — Человеку плохо. Ты же знаешь, какой это удар. Потерять всё в один день… Фирма, машина, статус. Ему сейчас нужна тишина и поддержка, а не наши бытовые разборки.
Рита прошла в кухню и с грохотом опустила пакеты на стол. Стол был липким. На клеенке красовались круги от пивных банок и горка фисташковой скорлупы, похожая на муравейник. В раковине, которую она оставила утром идеально чистой, теперь возвышалась гора посуды. Жирная сковорода с застывшим белым салом стояла поверх тарелок, а в сливе плавали размокшие окурки.
— Он курил в раковину? — Рита ткнула пальцем в сторону мойки, её голос дрогнул от брезгливости. — Вадим, мы договаривались. Никакого курения в квартире. У нас нет вытяжки, этот запах въедается в шторы.
— Он форточку открывал, просто бычки не донес до мусорки, не хотел сорить на пол, — быстро проговорил муж, начиная суетливо сгребать скорлупу в ладонь. Скорлупа сыпалась сквозь пальцы обратно на стол. — Рит, ну не будь ты такой мегерой. Брат в стрессе. Он привык к другому уровню жизни, понимаешь? К другому комфорту. Ему сейчас дико сложно перестроиться на наши… скромные условия.
Рита молча расстегивала пальто. «Скромные условия». Двухкомнатная квартира, которую они взяли в ипотеку, выплачивая каждый рубль с боем, теперь называлась скромными условиями, потому что великий бизнесмен Олег соизволил спуститься с небес на землю.
Она подошла к холодильнику, чтобы убрать продукты, и замерла. На средней полке, где с утра стояла кастрюля с борщом, сваренным на три дня, было пусто. Только грязный ободок на стекле напоминал о том, что там была еда.
— Он съел пять литров борща? — Рита повернулась к мужу. — За один день? Вадим, я варила это нам на ужины до среды.
— Ну, у него аппетит хороший, организм требует энергии для восстановления, — Вадим отвел глаза и принялся усиленно оттирать пятно от кетчупа на столешнице. — Он просто не рассчитал. Сказал, что суп был жидковат, не наелся. Ты бы сейчас по-быстрому что-нибудь сообразила, а? Котлет там пожарила или гуляш. Олег проснется голодный, ему нужно мясо. Он не привык на бутербродах сидеть.
Рита смотрела на мужа и не узнавала его. Вместо уверенного в себе мужчины перед ней стоял суетливый официант, готовый выслуживаться перед капризным клиентом. Вадим боялся брата. Боялся его громкого голоса, его хамских манер, его вечного статуса «старшего и успешного», даже сейчас, когда от успешности остались только долги и грязные кроссовки.
— Я устала, Вадим, — сказала она тихо, но твердо. — Я не буду сейчас стоять у плиты два часа. Сварите пельмени.
В этот момент дверь спальни распахнулась. В проеме возник Олег. Он был огромен, рыхл и одет в одни семейные трусы в клетку. Волосатый живот нависал над резинкой, а на груди блестела золотая цепь толщиной с палец — единственный актив, который не забрали кредиторы. Он почесал бок, зевнул так, что хрустнула челюсть, и недовольно сощурился на свет из кухни.
— Чего расшумелись? — прохрипел он басом, от которого, казалось, задребезжали стаканы в сушилке. — Слышимость у вас, конечно, как в картонной коробке. Никакой личной жизни. Вадька, там пульт куда-то завалился под кровать, найди, а? Футбол начинается. И жрать охота. Рита, ты пришла? Привет. Что там с ужином? Борщ твой — вода водой, я через час уже желудком выл.
Он прошел мимо Риты к холодильнику, задев её своим горячим, влажным плечом, словно она была предметом мебели. Открыл дверцу, по-хозяйски пошарил внутри, достал палку колбасы, которую Рита купила на завтраки, и откусил прямо от батона, не утруждая себя нарезкой.
— Олег, может, ты оденешься? — спросила Рита, глядя на его голые ноги с кривыми пальцами. — Я все-таки здесь живу.
Олег повернулся к ней, жуя колбасу. В его взгляде читалось искреннее недоумение, смешанное с легкой насмешкой.
— Да ладно тебе, свои люди, чего стесняться? — он хмыкнул, брызнув слюной. — Я ж не перед королевой английской. Жарко у вас, батареи шпарят, дышать нечем. Кондиционер бы поставили, что ли. Хотя откуда у вас деньги на нормальный климат-контроль… Ладно, Вадька, давай суетись с мясом. И пивка бы холодного. Есть пиво?
Вадим метнулся к пакету, который принесла Рита.
— Сейчас, сейчас, Олежек. Рита купила. Сейчас я котлеты поставлю, фарш свежий. Ты иди, ложись, я принесу.
Рита смотрела, как муж достает фарш, который она планировала заморозить, и начинает лепить котлеты дрожащими руками. Олег, шаркая пятками, удалился обратно в их спальню, оставив после себя запах перегара и ощущение, что квартиру медленно, но верно заливает канализацией.
— Ты будешь жарить ему котлеты? — спросила Рита ледяным тоном.
— Рит, ну не начинай, — Вадим даже не обернулся, швыряя мясо на сковородку. Масло зашипело, брызгая во все стороны. — Ему надо восстановиться. Он же мой брат. Твой брат проиграл всё в бизнесе, а ты ведешь себя так, будто он у нас кусок хлеба изо рта вырывает. Подумаешь, поживет пару недель. Мы же семья.
— Это наша спальня, Вадим, — сказала она, глядя на закрытую дверь, из-за которой уже доносились звуки футбольного матча на полной громкости. — И наша жизнь. Которую он сейчас жрет вместе с твоей колбасой.
— Перестань, — отрезал Вадим, включая газ на полную. — И достань ему огурцы соленые. Он любит с огурцами.
Рита молча вышла из кухни, зашла в ванную и закрылась на замок. Там, на краю раковины, лежала бритва Олега, вся в пене и черных волосках. На её розовом полотенце для лица виднелись грязные серые разводы от чьих-то рук. Её территория сжималась, как шагреневая кожа, уступая место наглой, потной, беспардонной силе, захватившей их дом.
Ночь на кухне пахла остывшим жиром, «Фейри» и безысходностью. Рита лежала, уткнувшись носом в жесткую обивку кухонного уголка, и пыталась найти хоть одно положение, в котором у неё не немело бы бедро. Этот диванчик покупали для того, чтобы на нём сидели гости с чашкой чая, а не для того, чтобы двое взрослых людей пытались уместить на нём свои жизни. Он был узким, коротким и предательски скрипучим.
Вадим спал, прижавшись спиной к холодной стене, подтянув колени к груди. Во сне он тихо посапывал, иногда вздрагивая, словно даже в бессознательном состоянии ожидал очередного приказа или упрека. Рите же сон не шёл. Каждый звук в квартире, погруженной в темноту, казался ей раскатом грома.
Холодильник, стоящий прямо у изголовья, жил своей жизнью. Он вздыхал, булькал и трясся, как старый трактор, запуская компрессор каждые двадцать минут. Раньше, из спальни, эти звуки были незаметны. Теперь же этот механический монстр рычал прямо ей в ухо, напоминая, что она здесь — лишняя, вытесненная на периферию собственного быта.
Около трёх часов ночи из глубины квартиры донеслись тяжелые, шаркающие шаги. Рита напряглась, вжимаясь в подушку. Шаги приближались. Это был не аккуратный, крадущийся шаг человека, который боится разбудить хозяев. Это была поступь хозяина, обходящего владения.
Дверь в туалет хлопнула так, что зазвенели ложки в стакане на столе. Затем раздался шум воды, похожий на водопад — Олег даже не подумал прикрыть дверь, чтобы смягчить звук смыва. Сквозь матовое стекло кухонной двери ударил резкий электрический свет из коридора, полоснув Риту по глазам. Она зажмурилась, чувствуя, как сердце начинает колотиться от глухой, бессильной ярости.
— Алло, Серёга? Да не сплю я, какой сон, когда бабки горят, — раздался громкий, басовитый голос Олега прямо за стеной. — Да слушай сюда. Тема верная. Мне просто нужен стартовый капитал, чтобы отскочить. Я сейчас на дне, брат, у родственников кантуюсь, но это временно. Ты же знаешь мой потенциал.
Рита открыла глаза. Он говорил по телефону в три часа ночи, в полный голос, расхаживая по коридору. Ему было плевать, что в метре от него, за тонкой перегородкой, люди пытаются выспаться перед работой.
Дверь кухни распахнулась без стука. Яркий свет ударил в лицо. Рита рефлекторно натянула одеяло до подбородка, чувствуя себя голой и беззащитной. На пороге стоял Олег. В одной руке у него был телефон, другой он чесал волосатую грудь. На нём были всё те же растянутые трусы, и, казалось, он стал ещё больше, занимая собой всё пространство маленькой шестиметровой кухни.
— О, а вы чё, здесь гнездитесь? — он удивленно хмыкнул, даже не подумав понизить голос или выйти. — Тесновато у вас. Как в плацкарте. Вадька, ты спишь?
Вадим дернулся, заморгал и, щурясь от света, приподнялся на локте. Вид у него был жалкий: помятое лицо, всклокоченные волосы, испуганный взгляд.
— А? Что? Олег? Что случилось? — пробормотал он, пытаясь сфокусироваться.
— Да ничего, водички попить зашел. Сушняк долбит после вашего ужина, пересолила твоя хозяйка котлеты, — Олег прошел к столешнице, на которой стоял графин с кипяченой водой. Стаканы искать не стал — присосался прямо к горлышку, жадно глотая воду. Кадык на его шее ходил ходуном.
Рита смотрела на это с оцепенением. Это был её графин, из чешского стекла, подарок мамы. Теперь к нему прикасались эти сальные губы.
— Олег, сейчас ночь… — тихо сказала она, голос был хриплым после молчания. — Мы спим. Можно потише? И выключи свет, пожалуйста.
Олег оторвался от графина, вытер губы тыльной стороной ладони и посмотрел на неё сверху вниз, как на говорящую тумбочку.
— Ритка, ты чего такая нервная? — усмехнулся он. — Бессонница? Это от нервов. Или от того, что мужик твой не удовлетворяет? Ты, Вадим, смотри, жена у тебя злая, как собака цепная. Недорабатываешь.
Вадим покраснел, но вместо того, чтобы осадить брата, выдавил из себя кривую улыбку.
— Да она просто устала, Олег. Работа сложная… Ты пей, пей. Может, чайку тебе заварить?
— Не, чай не буду. Жарко у вас тут, говорю же. Форточку бы открыли, воняет, как в казарме, потом и старыми тряпками, — он снова поднес телефон к уху. — Да, Серёг, тут я. Короче, слушай идею. Завтра надо пересечься.
Он повернулся спиной к лежащим супругам и открыл холодильник. Яркий свет лампочки внутри осветил его мощную спину и сползшие трусы. Олег начал перебирать продукты, гремя кастрюлями и шурша пакетами.
— А сыра нет, что ли? — бросил он через плечо. — Я ж вроде видел сыр днём. Вадим, вы чё, сыр зажали?
— Олег! — Рита резко села на диване, сбрасывая одеяло. Её терпение лопнуло, как перетянутая струна. — Ты издеваешься? Три часа ночи! Выйди отсюда немедленно и дай нам спать! Это наша кухня, в конце концов!
В кухне повисла тишина, нарушаемая только гудением компрессора. Олег медленно закрыл холодильник и повернулся. Его лицо, до этого благодушное, стало жестким и неприятным.
— Вадик, — сказал он, обращаясь к брату и полностью игнорируя Риту. — Объясни своей женщине, что в семье так не разговаривают. Я гость. Я в сложной жизненной ситуации. А она мне куском сыра и углом попрекает. Не по-людски это. Мать бы расстроилась, если б узнала, какую ты мегеру пригрел.
Вадим побледнел. Он схватил Риту за руку и с силой сжал её запястье, заставляя лечь обратно.
— Рита, тихо! — зашипел он ей прямо в ухо, и в его голосе был панический страх. — Перестань истерить! Ты что, не видишь, человеку и так тошно? Не позорь меня перед братом! Ложись и спи.
— Но он… — начала Рита, чувствуя, как к горлу подступает ком обиды.
— Я сказал, тихо! — Вадим дернул её руку. — Олег, не обращай внимания. Гормоны, наверное. Бери всё, что хочешь. Там на верхней полке ветчина есть.
Олег самодовольно хмыкнул, достал ветчину и, не закрывая дверь на кухню, вышел в коридор, продолжая громко вещать в телефон про свои «миллионные перспективы». Свет из коридора продолжал бить в глаза.
Рита лежала, глядя в потолок, на котором плясали тени от проезжающих по улице машин. Рука, которую сжал муж, болела. Но еще больнее было от осознания того, что человек, лежащий рядом, только что продал её комфорт, её достоинство и её право голоса за кусок ветчины и одобрение наглого родственника. Вадим отвернулся к стене, делая вид, что спит, но Рита чувствовала, как напряжена его спина. Он не спал. Он просто трусил. И эта трусость заполняла кухню плотнее, чем запах прогорклого масла.
Воскресное утро, которое Рита мечтала провести с чашкой кофе и книгой, началось со звона сковородок и запаха пригоревшего масла. Кухня, и без того крошечная, напоминала раскалённый цех заводской столовой. В воздухе висела тяжелая, влажная духота, от которой одежда липла к телу, а волосы сбивались в неопрятные пряди.
Вадим суетился рядом, мешая ей под локтем. Он то хватался за солонку, то переставлял чайник, создавая видимость бурной деятельности, но на деле лишь усиливая хаос.
— Рит, ну поаккуратнее, желток растекся! — зашипел он, заглядывая через её плечо в сковороду. — Ты же знаешь, Олег не любит, когда желток твердый. Ему надо «в мешочек», чтобы макать хлеб. У него желудок чувствительный после вчерашнего стресса, ему нужно деликатное питание.
Рита сжала лопатку так, что побелели костяшки пальцев. Она стояла у плиты уже час. Сначала варила кашу, от которой «гость» отказался, скривив лицо, теперь жарила глазунью с беконом, помидорами и именно тем сортом сыра, за которым Вадим сбегал в магазин в восемь утра.
— Вадим, — произнесла она ровным, металлическим голосом, не отрывая взгляда от шипящих яиц. — Я не нанималась шеф-поваром в санаторий для твоих родственников. Ешьте то, что дают. Или готовьте сами.
— Тише ты! — Вадим испуганно покосился на дверь коридора. — Услышит. Рит, ну потерпи. Сегодня важный день. У него встреча с инвестором. Если все выгорит, он съедет в гостиницу. Ну сделай ты ему приятно, от нас не убудет.
В этот момент в проеме кухни возник Олег. Вид у него был помятый, но боевой. Он уже успел принять душ — Рита слышала, как он полчаса лил воду, опустошая бойлер, — и теперь стоял, обмотанный её большим банным полотенцем на бедрах. В руках он держал белую рубашку, скомканную в тугой узел.
— О, завтраком пахнет, — одобрительно хмыкнул он, почесывая мокрый живот. — Нормально. Слушай, Рита, тут дело такое. Рубашка у меня одна приличная осталась, остальные в химчистке арестованы, считай. Погладь по-быстрому, а? У меня встреча через час с серьёзными людьми. Не могу же я как чмо пойти.
Он небрежно кинул рубашку на единственный свободный стул, прямо поверх Ритиной домашней кофты.
Рита медленно выключила газ. Тишина, повисшая на кухне, была плотной, звенящей от напряжения. Она повернулась к мужчинам. В нос ей ударил знакомый, тонкий аромат. Это был запах лотоса и белого чая. Её дорогой увлажняющий крем для тела, который она экономила и наносила только по особым случаям. Теперь этим кремом густо пахла кожа Олега.
— Ты брал мой крем? — спросила она тихо, глядя на его блестящие, лоснящиеся плечи.
Олег удивленно моргнул, словно не понимая сути претензии.
— А, эта мазилка в синей банке? Ну да, взял немного. Кожу стянуло после вашей воды, жесткая она у вас, жуть. А что, жалко? Господи, Вадик, она у тебя каждую копейку считает? Куплю я тебе новую банку, как раскручусь. Не мелочись.
— Это личная вещь, Олег, — процедила Рита. — Личная. Как зубная щетка. Ты понимаешь значение слова «личное»?
— Ой, всё, началось, — Олег закатил глаза и плюхнулся на диван, широко расставив ноги. — Вадим, утихомирь свою женщину. Я тут о миллионных контрактах думаю, а она мне про крем истерику закатывает. Рубашку погладь, говорю. Время деньги.
Вадим подскочил к Рите, хватая её за локоть. Его пальцы были влажными и дрожащими.
— Риточка, солнышко, ну пожалуйста, — зашептал он ей в самое ухо, и от его дыхания Риту передернуло. — Ну погладь ты эту чертову рубашку. Это пять минут. Человек на встречу опаздывает. Ну что тебе стоит? Не будь ты такой злопамятной. Сделай лицо попроще, а то сидишь как на похоронах, аппетит портишь. Мы же семья, должны помогать…
Слова «сделай лицо попроще» стали тем самым фитилем, который добрался до бочки с порохом. Рита почувствовала, как внутри что-то оборвалось. Словно лопнула пружина, которая держала её спину прямой все эти три дня. Она резко выдернула руку из хватки мужа и отступила на шаг назад, упираясь поясницей в холодный подоконник.
Она посмотрела на Вадима — сутулого, испуганного, готового выслуживаться перед хамом. Потом перевела взгляд на Олега, который уже ковырял вилкой в сковороде, выбирая куски бекона пожирнее, совершенно не интересуясь её реакцией.
— Семья? — переспросила она громко. Голос её больше не дрожал. Он стал твердым и режущим, как скальпель. — Ты сказал «семья»?
Олег перестал жевать и поднял на неё мутный взгляд. Вадим замер.
— Рита, не надо… — начал муж, но она его перебила.
— Нет, Вадим, надо. Я молчала три дня. Я спала на кухне, скрючившись буквой «зю», пока этот боров храпел на моем ортопедическом матрасе. Я слушала его бредни по ночам. Я мыла за ним унитаз, который он не удосуживался даже ершиком почистить. А теперь ты мне говоришь про семью?
Она схватила рубашку Олега со стула и швырнула её ему в лицо. Ткань глухо шлепнула его по мокрой груди. Олег поперхнулся беконом.
— Ты что, больная? — рявкнул он, вскакивая.
— Твой брат проиграл всё в бизнесе, а ты привел его жить в нашу квартиру и отдал ему нашу спальню, а мы будем спать на диване в кухне?! Ты заставляешь меня готовить на троих и стирать его носки, пока он лежит и плюет в потолок! Я не нанималась в служанки к твоим родственникам! Я ухожу!
Вадим попытался закрыть ей рот рукой, но она с силой оттолкнула его. Он ударился бедром о стол, чашки жалобно звякнули.
— Рита, соседи услышат! Прекрати истерику! — взвизгнул Вадим, его лицо пошло красными пятнами. — Ты ведешь себя неадекватно!
— Неадекватно?! — Рита рассмеялась, и этот смех был страшнее крика. — Адекватно — это когда в моем доме я хозяйка, а не прислуга. Адекватно — это когда мой муж защищает меня, а не стелется ковриком перед неудачником, который профукал отцовское наследство и пришел доедать наше!
— Заткнись! — Олег шагнул к ней, его лицо налилось кровью. — Ты кто такая, чтобы рот открывать? Ты здесь вообще никто, это квартира моего брата! Я его кровь, а ты — так, приложение. Не нравится — вали!
— Олег, не надо, — пискнул Вадим, вставая между ними, но не спиной к жене, чтобы защитить её, а лицом, чтобы удержать.
— Отлично, — Рита вдруг успокоилась. Её лицо стало абсолютно белым, как мел. Она посмотрела на мужа долгим, изучающим взглядом, словно видела его впервые. В этом взгляде не было ни любви, ни жалости — только брезгливость, как к насекомому, которое случайно раздавили. — Ты слышал, Вадим? Он сказал мне валить. И ты промолчал. Ты снова промолчал.
— Рита, он на эмоциях, он не хотел… Давай просто позавтракаем и успокоимся, — забормотал Вадим, пытаясь улыбнуться, но губы его не слушались. — Погладь рубашку, и мы всё забудем.
Рита медленно сняла с себя кухонный фартук. Развязала узел на поясе, стянула через голову и аккуратно, подчеркнуто медленно положила его прямо в тарелку с яичницей, которую Вадим так старательно оберегал. Ткань тут же пропиталась жиром и желтком.
— Жрите, — сказала она тихо. — Приятного аппетита, мальчики.
Она развернулась и вышла из кухни. В коридоре было тихо, только тиканье часов отсчитывало секунды до конца её прошлой жизни. Она не побежала, не заплакала. Она просто пошла собирать вещи. А из кухни донесся голос Олега, спокойный и циничный, как будто ничего не произошло:
— Ну и истеричка. Вадь, хлеб передай. И майонез достань, сухо же.
Рита собиралась молча и страшно быстро. Она не швыряла вещи, не срывала одежду с вешалок. Её движения были четкими, механическими, словно у робота, выполняющего финальную программу перед самоликвидацией. В раскрытый чемодан полетели джинсы, свитера, белье — всё, что попадалось под руку, без разбора и сортировки.
Вадим стоял в дверном проеме, прислонившись плечом к косяку, и наблюдал за ней с выражением брезгливой жалость смешанной с паникой. Он не пытался её остановить, не преграждал путь. Он просто зудел.
— Ну и куда ты пойдешь? К маме в её хрущевку? — бубнил он, скрестив руки на груди. — Рит, это смешно. Взрослая баба, а ведешь себя как институтка. Подумаешь, голос повысили. Семья же. Перебесишься и вернешься, только я ведь могу и не пустить сразу. Характер свой будешь показывать в другом месте.
Рита застегнула молнию на чемодане. Звук прозвучал в тишине спальни как выстрел. Она выпрямилась, накинула пальто и взяла сумку. Проходя мимо мужа, она даже не посмотрела на него. Её взгляд был направлен сквозь стены, куда-то туда, где воздух был чистым и не пахло чужим потом и предательством.
В прихожей она положила связку ключей на тумбочку. Рядом с ними сиротливо валялся чек из супермаркета за тот самый сыр и ветчину.
— Ты пожалеешь, Рита! — крикнул Вадим ей в спину, когда она уже взялась за ручку двери. — Кому ты нужна с таким гонором? Разведенка с прицепом из комплексов!
Дверь за ней закрылась не громко, но плотно. Щелчок замка отрезал её от этой квартиры навсегда. Вадим постоял минуту в коридоре, прислушиваясь к звукам шагов на лестнице. Лифт не вызывали — она пошла пешком.
Он выдохнул, провел ладонью по лицу и поплелся на кухню. Там, за столом, заваленным грязной посудой, сидел Олег. Он уже выловил вилкой бекон из той самой тарелки, куда Рита бросила фартук, и теперь с аппетитом дожевывал его, запивая холодным чаем из кружки Вадима.
— Ушла? — спросил брат равнодушно, не отрываясь от еды. — Ну и скатертью дорога. Баба с возу — кобыле легче. Нервная она у тебя, Вадька. Тебе нужна спокойная, домовитая. А эта… Фря какая-то.
Вадим опустился на стул напротив. Внезапно на него навалилась такая усталость, что тяжело было даже держать голову. Кухня выглядела как поле битвы, проигранной без единого выстрела. Жирные пятна на столе, гора посуды в раковине, запах подгоревшей яичницы. И Олег. Огромный, довольный, жующий.
— Она не вернется, — тихо сказал Вадим. — Она ключи оставила.
— Да и хрен с ней, — отмахнулся Олег, вытирая рот тыльной стороной ладони. — Слушай, брат, тема есть. Рубашку-то погладить надо. Встреча через сорок минут. Давай, утюг в зубы и вперед. Ты ж теперь холостяк, привыкай к самостоятельности.
Вадим поднял глаза. Он посмотрел на брата так, словно впервые увидел его при дневном свете. Жирный подбородок, сальные волосы, пятно от кетчупа на майке-алкоголичке, наглое, сытое лицо.
— Что? — переспросил Вадим.
— Рубашку, говорю, погладь, — Олег рыгнул и похлопал себя по животу. — И кофе свари нормальный, а то эта бурда остыла. Шевелись, брат, время — деньги. Я сейчас поднимусь, заживем как короли. Хату эту продадим, купим дом.
Внутри Вадима что-то щелкнуло. Тот самый механизм терпения, который работал годами, вдруг рассыпался в пыль. Он медленно встал.
— Погладь сам, — сказал он.
Олег замер с вилкой у рта. Его маленькие глазки сузились.
— Чего? Ты попутал, малой? Я гость. Я старший брат. У меня, между прочим, стресс и важные переговоры ради нашего будущего. А ты мне хамить вздумал? Вслед за своей истеричкой захотел?
— Это мой дом, — голос Вадима дрожал, но уже не от страха, а от ненависти. — И утюг мой. И рубашка твоя — говно. Никакой встречи нет, да? Ты просто врешь. Ты всё время врешь. Ты прожрал не только свои деньги, ты сейчас жрешь мою жизнь.
Олег медленно поднялся. Он был выше и тяжелее Вадима килограммов на тридцать. Он навис над столом, опираясь на кулаки.
— Ты как с братом разговариваешь, щенок? — прорычал он. — Я тебя в люди вывел. Я тебя, сопляка, от школы отмазывал. А ты мне куском хлеба тычешь? Да ты без меня — ноль. Твоя баба от тебя сбежала не из-за меня. Она сбежала, потому что ты — тряпка. Ты никто. Ты даже жену построить не смог.
— Пошел вон, — прошептал Вадим.
— Что?! — взревел Олег. — Да я отсюда никуда не уйду! Это квартира родителей! Они денег давали на первый взнос! Я имею право здесь жить столько, сколько захочу! А ты будешь меня обслуживать, потому что ты мне по гроб жизни обязан!
Он схватил со стола тарелку с остатками еды и швырнул её в стену. Осколки брызнули в разные стороны, кусок жирного омлета прилип к новым обоям и медленно пополз вниз, оставляя масляный след.
— Жрать давай готовь! — заорал Олег, брызгая слюной. — И рубашку! Быстро!
Вадим смотрел на сползающий омлет. Потом на брата. В его голове не было мыслей о полиции, о выселении, о законах. Было только красное марево. Он схватил со стола тяжелую чугунную сковородку, на которой всё еще шкварчало масло.
— Я сказал… — Вадим шагнул к брату, замахиваясь. — Вон отсюда!
Олег отшатнулся, сбив стул. В его глазах мелькнул тот самый животный страх, который Вадим привык видеть в зеркале.
— Ты че, псих? — Олег выставил руки вперед. — Убери сковороду! Вадик, ты че?!
— Нет у тебя больше брата, — прохрипел Вадим. — И дома нет.
Он с размаху ударил сковородой по столу, раскалывая столешницу. Грохот был такой, что, казалось, рухнул потолок. Масло брызнуло Олегу на голые ноги, он взвизгнул, как свинья, и отпрыгнул к окну.
— Убирайся! — заорал Вадим так, что сорвал связки. — Сейчас же! Или я тебя этой сковородой здесь и положу!
Олег, видя безумие в глазах всегда покорного брата, понял, что игры кончились. Он схватил свою мятую рубашку, ботинки в руки и, как был, в трусах и майке, рванул в коридор.
Вадим стоял посреди разгромленной кухни. Тяжело дыша, он опустил сковороду. В квартире повисла тишина, но это была не тишина покоя. Это была тишина руин. Он остался один. Без жены, без брата, в квартире, залитой жиром, грязью и ненавистью. Он посмотрел на масляный след на стене. Он знал, что никогда его не отмоет. Это пятно теперь будет здесь всегда, как напоминание о том, что он сам, своими руками, превратил свой дом в хлев.
Дверь подъезда хлопнула внизу. Вадим сел на пол, прямо в осколки тарелки, и уставился в одну точку. Жизнь кончилась. Осталось только выживание в пустой бетонной коробке…
Она не должна знать