– Примерь, Светочка, – Людмила Ивановна протянула коробку с новогодним свитером через праздничный стол. – Сама выбирала. В том магазине на Садовой, помнишь? Вязаный, тёплый. Зима же холодная.
Я взяла коробку. Развернула медленно, аккуратно отклеивая скотч. Свитер лежал в мягкой бумаге – белый, с красными оленями по груди. Узор был действительно красивый. Мелкий, ажурный. Видно, что выбирали долго.
Только маленький. Очень маленький.
Я развернула его полностью. Приложила к себе. Узкий и короткий. Грудь бы точно не влезла.
– Спасибо, – сказала я. – Красивый.
– Ну примерь же, – настаивала свекровь. – Я три часа по магазинам ходила. Специально для тебя искала. Миша, скажи жене – пусть примерит.
Михаил сидел рядом со мной и молчал. Смотрел в тарелку с оливье. Я видела, как напряглись его плечи. Как он сглотнул. Как сжал вилку в руке.
– Мам, может, не надо… – начал он тихо.
– Что «не надо»? – Людмила Ивановна подняла брови. – Я же подарок купила! Пусть хоть посмотрит, как сидит.
Я встала из-за стола. Надела свитер. Натянула его через голову с трудом – горловина была узкая, едва пролезла. В плечах давило так, что руки поднять было невозможно. А грудь… Грудь сдавило так, что вдохнуть полной грудью не получалось.
– Вот видишь, – сказала Людмила Ивановна и улыбнулась. – Сидит отлично. Правда, Миша? Как влитой.
Михаил кивнул. Один раз. Быстро. Не поднимая глаз от тарелки.
– Да, мам. Хорошо сидит.
Я стянула свитер. Сложила обратно в коробку. Положила на стул рядом. Людмила Ивановна смотрела на меня с довольной улыбкой. Я села за стол и взяла вилку. Руки не дрожали. Пока не дрожали.
***
Десять лет я была замужем за Михаилом. Десять лет его мать дарила мне одежду. Каждый праздник. Новый год – свитер или кофта. День рождения – платье или юбка. Восьмое марта – блузка или туника. Три раза в год. Десять лет. Тридцать подарков. Ни один не подошёл. Ни разу.
Я ношу размер сорок восемь – пятьдесят. Не маленький, не большой. Обычный. Средний для моего роста и комплекции. Я вешу семьдесят килограммов при росте сто семьдесят два. Врачи говорят – норма. Анализы в порядке. Давление нормальное. Сахар в норме.
Людмила Ивановна покупает сорок второй – сорок четвёртый. Каждый раз. Словно не помнит. Словно не знает. Хотя я говорила. Много раз. В первый год брака, во второй, в третий. Потом перестала. Бесполезно.
– Надо следить за фигурой, Светочка, – сказала она, когда я села обратно за стол. – В твоём возрасте это особенно важно. Миша же молодой ещё. Ему жену подтянутую хочется видеть. Помнишь, какая ты была, когда вы познакомились?
Я помнила. Десять лет назад. Я работала бухгалтером, он – программистом. Встретились на корпоративе. Я весила семьдесят килограммов. Носила сорок восьмой размер. Он сказал тогда, что я красивая. Что ему нравится.
А теперь сидел и молчал, пока его мать говорила мне, что я должна похудеть.
– Я помню, – ответила я спокойно. – Ничего не изменилось. Я вешу столько же.
– Вот именно, – Людмила Ивановна кивнула. – Надо бы сбросить. Для здоровья. Лишний вес – это нагрузка на сердце, на суставы. Я же медсестрой тридцать лет работала, я знаю. Для Миши старайся. Мужчины любят глазами, знаешь ведь.
Я посмотрела на Михаила. Он жевал салат. Медленно. Методично. Не поднимая глаз. Я видела, как покраснели его уши. Как он сглотнул. Как сжал челюсти. Но промолчал.
Всегда молчал.
Вечером, когда Людмила Ивановна ушла, я убрала свитер на антресоли. В дальний угол. Там уже лежали двадцать девять других вещей. Свитера, кофты, платья, юбки, блузки. Все с биркой. Все не ношенные. Все не моего размера.
Михаил сидел в зале и смотрел телевизор. Я прошла мимо него на кухню. Налила себе чай. Села у окна. За окном падал снег – крупными хлопьями, медленно. Красиво. Я смотрела на него и думала.
О том, что это не забывчивость. Не невнимательность. Людмила Ивановна помнила размер моей обуви – сороковой. Помнила мой любимый цвет – синий. Помнила, что я не люблю зелёное. Но размер одежды – всегда забывала. Десять лет. Тридцать раз.
– Она хотела сделать приятное, – сказал Михаил, когда пришёл на кухню. – Не обижайся. Ты же знаешь, какая она.
Я знала. Я знала очень хорошо. Она была доброй. Заботливой. Помогала нам деньгами в первые годы. Приезжала, когда я болела, варила бульон. Но каждый подарок был напоминанием. О том, что я не такая. Не подхожу. Не достаточно стройная. Не достаточно красивая. Не достаточно хорошая для её Миши.
– Я не обижаюсь, – сказала я. – Я просто считаю.
– Что считаешь?
– Подарки. Десять лет. Три праздника в год. Тридцать подарков. Ни один не подошёл.
Михаил помолчал. Налил себе чай. Сел напротив.
– Она же не специально, – сказал он наконец. – Просто не запоминает.
– Размер моей обуви помнит, – ответила я. – Мой любимый цвет помнит. Что я не ем грибы – помнит. А размер одежды – забывает. Десять лет подряд.
Он не ответил. Допил чай молча. Ушёл в спальню. Я осталась на кухне. Одна. Смотрела в окно, где падал снег, и думала о том, что будет в июне. Мой день рождения. Тридцать первый подарок. Какой размер будет на этот раз?
***
– С днём рождения, Светочка! – Людмила Ивановна вошла в нашу квартиру шестого июня. В руках – большой пакет, перевязанный лентой. – Вот, подарок. Платье. Красивое, синее. В том бутике покупала, где сама обычно беру. Дорогое. Качественное.
Я взяла пакет. Тяжёлый. Развернула. Платье действительно было красивое – синее, тёмно-синее, с поясом на талии. Ткань приятная, шелковистая. Покрой классический, элегантный. На бирке – сорок второй размер.
– Людмила Ивановна, – сказала я медленно. – У меня другой размер. Я говорила вам. Много раз. Я ношу сорок восемь – пятьдесят. Это платье мне не подойдёт.
– Какой другой? – она подняла брови, будто удивилась. – Ты же не такая толстая, Светочка. Просто надо немного подтянуться. Для здоровья. И для Миши, конечно.
Я стояла с платьем в руках и смотрела на неё. Она улыбалась. Искренне, доброжелательно. Будто действительно не понимала, о чём я говорю.
– Я не толстая, – сказала я. – У меня нормальный вес. Врачи подтверждают. Анализы в порядке. Мне не нужно худеть.
– Ну, врачи… – Людмила Ивановна махнула рукой. – Они для галочки говорят. А на самом деле лишний вес – это всегда опасно. Сердце, суставы, спина. Я же тридцать лет в медицине, я знаю.
Я посмотрела на Михаила. Он стоял у окна. Руки в карманах. Смотрел куда-то в сторону. Губы поджаты.
– Мам, – сказал он тихо. – Может, не надо об этом…
– О чём «не надо»? – Людмила Ивановна повернулась к нему резко. – Я о её здоровье беспокоюсь! О здоровье моего сына! Ты хочешь, чтобы у твоей жены были проблемы с сердцем в сорок лет? Хочешь вдовцом остаться?
Вдовцом. Мне тридцать шесть. Я здорова. Я прохожу диспансеризацию каждый год. Давление сто двадцать на восемьдесят. Пульс семьдесят. Анализы идеальные. Но Людмила Ивановна видела меня умирающей от лишнего веса.
– Попробуй хоть на диету сесть, – продолжала она. – Или в спортзал запишись. Там сейчас хорошие программы для похудения. Миша же молодой ещё, ему жену красивую хочется. Подтянутую. Стройную.
Руки у меня сжались в кулаки. Пальцы побелели от напряжения. Ногти впились в ладони. Я сделала вдох. Медленный. Глубокий. Сосчитала до пяти. Потом ещё до пяти.
– Спасибо за подарок, – сказала я ровным голосом. – Очень красивое платье. Качественное.
– Вот видишь! – Людмила Ивановна обрадовалась. – Я же говорю – хорошее. Ты примерь его. Может, как стимул. Повесишь на видное место – и каждый день будешь смотреть, к чему стремиться.
К чему стремиться. Платье сорок второго размера. Стимул. Напоминание. Каждый день смотреть и понимать – ты не подходишь. Ты не такая. Тебе надо измениться.
– Обязательно, – ответила я. – Спасибо.
Людмила Ивановна осталась на чай. Сидела на кухне, рассказывала о своих подругах, о соседях, о погоде. Я слушала вполуха. Кивала. Улыбалась. Наливала чай. Подавала пирог, который испекла утром. Играла роль благодарной невестки, которая рада подарку и заботе.
Через час она ушла. Михаил проводил её до двери. Я слышала, как они разговаривают в прихожей. Тихо, неразборчиво. Потом дверь закрылась. Он вернулся на кухню. Я сидела за столом с платьем на коленях.
– Не принимай близко к сердцу, – сказал он. – Она просто беспокоится. Хочет, чтобы ты была здоровой.
Беспокоится. Десять лет беспокоится. Каждый подарок – беспокойство. Каждая фраза о весе – забота. О моём здоровье. О Мише. О том, чтобы у него была жена, которую не стыдно показать.
– Она говорит, что мне надо похудеть, – сказала я. – Она говорит, что тебе нужна стройная жена. Это правда?
Михаил замер. Смотрел на меня. Открыл рот. Закрыл. Потом сказал:
– Нет. Конечно нет. Ты мне нравишься такой, какая есть.
– Тогда почему ты молчишь? – спросила я. – Почему не говоришь ей, что она не права?
Он не ответил. Отвернулся. Прошёл в зал. Включил телевизор. Я осталась на кухне с платьем на коленях и поняла – он никогда не скажет. Не заступится. Не защитит. Потому что это его мать. Потому что она старая. Потому что «она же не со зла».
Я убрала платье в шкаф. К свитеру. К другим блузкам. К другим юбкам. К тридцати вещам, в которые я не влезала. Закрыла дверцу. Села на кровать. Посмотрела в зеркало. Увидела там женщину тридцати шести лет. С обычной фигурой. С нормальным весом. С усталыми глазами.
Десять лет. Тридцать подарков. Тридцать напоминаний о том, что я недостаточно хороша.
Через неделю позвонила Людмила Ивановна.
– Светочка, ты не забыла? Восьмое марта скоро. Мы с подругами соберёмся у меня. Приходи. Михаилу тоже передай – пусть цветы купит. И торт захватите.
Я пришла. Седьмого марта, в субботу. С тортом «Наполеон» и букетом тюльпанов. Людмила Ивановна встретила на пороге в нарядном платье. Улыбка во весь рот.
– Светочка! Заходи, заходи! Девочки уже пришли. Вот, держи. Подарок. Блузка. Белая, кружевная. Нарядная такая.
Она протянула мне коробку. Я открыла. Блузка действительно была нарядная – белая, с кружевом на воротнике и рукавах. Красивая. Дорогая. Размер сорок четыре.
– Спасибо, – сказала я.
– Примерь! – Людмила Ивановна взяла меня за руку. – Девочки, смотрите, какая красота! Я в том магазине на площади покупала. Помните, где мы в прошлом месяце были? Там такой выбор!
В комнате сидели три её подруги. Все примерно одного возраста с ней – шестьдесят – шестьдесят пять. Все улыбались. Все смотрели на меня с интересом. Я видела в их глазах любопытство. Ожидание.
– Примерь, Светочка, – повторила свекровь. – Не стесняйся. Мы же все свои.
Я надела блузку. Пуговицы на груди разошлись сразу – застегнуть было невозможно. Ткань натянулась так, что просвечивала кожа. В плечах давило. Рукава трещали по швам.
– Ой, – сказала одна из подруг негромко. – Маловата, наверное.
– Да нет, – Людмила Ивановна покачала головой. – Просто Светочка немного поправилась за зиму. Это нормально. Мише я всё говорю – следи за женой. Контролируй, что она ест. А он не слушает. Вот и результат.
Тишина. Все смотрели на меня. Я стояла в блузке, которая трещала по швам, и чувствовала, как лицо горит. Как уши пылают. Как руки дрожат.
– Ничего, Светочка, – продолжала свекровь спокойно, доброжелательно. – Весна же. Самое время диету начать. Овощи, фрукты, побольше воды. К лету как раз похудеешь. Влезешь в блузку. Может, даже в платье, которое я тебе на день рождения дарила. Помнишь? Синее, красивое.
Одна из подруг кашлянула. Другая отвернулась к окну. Третья уставилась в свою тарелку. Все поняли. Все видели. Но молчали. Потому что это не их дело. Потому что неудобно встревать. Потому что «может, она действительно заботится».
Я стянула блузку. Медленно. Аккуратно. Положила обратно в коробку. Взяла сумку со стула.
– Куда ты? – Людмила Ивановна встала. – Мы же чай ещё не пили! Торт не ели!
– Я пойду, – сказала я. – Дела дома.
– Какие дела? – она подошла ближе. – Суббота же. Посиди с нами. Мы так редко видимся.
Редко видимся. Она приезжала к нам три раза в неделю. Звонила через день. Но редко видимся.
– До свидания, – сказала я. – Спасибо за подарок.
Я вышла из квартиры. Закрыла дверь. Прислонилась к стене в подъезде. Руки тряслись. Сердце колотилось. В горле стоял комок. Я сделала вдох. Потом ещё один. Потом пошла к лифту.
Михаил нагнал меня только у машины. Выбежал из подъезда без куртки. Схватил меня за руку.
– Света, подожди, – он говорил быстро, сбивчиво. – Не уходи так. Вернись. Мама расстроится.
– Отпусти, – сказала я.
– Она не хотела тебя обидеть, – он не отпускал. – Просто… Ты же знаешь, какая она. Говорит, не думая. Но она же не со зла. Правда. Она просто беспокоится.
Не со зла. Десять лет. Тридцать подарков. Каждый раз – не со зла. Каждая фраза о моём весе – не со зла. Каждое публичное унижение – не со зла. Просто беспокоится.
– Я сказала – отпусти, – повторила я.
Он отпустил. Я села в машину. Завела мотор. Посмотрела в зеркало заднего вида. Михаил стоял на парковке без куртки, в одной рубашке. Руки в карманах. Смотрел мне вслед. Но не вернулся к матери. И за мной не поехал. Просто стоял.
Дома я сидела на кухне и пила чай. Горячий, крепкий, с сахаром. Руки дрожали. Не от холода. От злости. От обиды. От того, что десять лет я слушала, как мне говорят, что я не подхожу. Что мне надо измениться. Что я недостаточно хороша для её сына. И все эти десять лет мой муж молчал.
Михаил пришёл через два часа. Молча сел рядом. Молча налил себе чай. Пил медленно, глядя в окно. Потом сказал:
– Она скоро успокоится. Забудет. Ты же знаешь.
Успокоится. Людмила Ивановна не успокаивалась. Она просто ждала следующего праздника. Следующего подарка. Следующей возможности напомнить мне, что я – не та, кого она хотела для сына.
– Нет, – сказала я. – Не знаю.
– Через месяц всё забудется, – продолжал он. – Как всегда. Позвонит, пригласит к себе. Будет как ни в чём не бывало.
– А я буду слушать про свой вес, – добавила я. – Про то, что мне надо худеть. Про то, что тебе нужна стройная жена. Как всегда.
Он не ответил. Допил чай. Ушёл в спальню. Я осталась на кухне. Одна. И вдруг вспомнила – через месяц у Людмилы Ивановны юбилей. Шестьдесят лет. Большой праздник. Ресторан. Гости. Родственники. Друзья. Коллеги.
И тут меня осенило.
***
– Света, ты подумала, что подарим маме? – Михаил спросил за завтраком через неделю. – Юбилей же. Надо что-то хорошее. Значимое.
Я подумала. Я думала семь дней. Каждый вечер. Каждую ночь. Лежала в постели и перебирала варианты. Я думала о том, что Людмила Ивановна дарила мне десять лет. О том, как она выбирала размеры. О том, как она говорила про моё здоровье. Про фигуру. Про Мишу, которому нужна жена стройная, красивая, подтянутая.
– Я придумала, – сказала я. – Подарю ей одежду.
Михаил посмотрел на меня удивлённо. Поднял брови.
– Одежду? Ты уверена? Она же обычно сама себе покупает. У неё вкус определённый.
– Уверена, – ответила я. – Абсолютно. Она же любит дарить одежду. Значит, и ей понравится получить.
– Ну… Хорошо, – он пожал плечами. – Если думаешь, что это хорошая идея.
Я думала. Очень хорошо думала.
На следующий день я пошла в магазин. Тот самый, где Людмила Ивановна покупала мне платье. Бутик на площади. Дорогой. Качественный. Ходила между вешалок долго. Выбирала. Примеряла варианты на глаз. Продавщица подходила несколько раз.
– Вам помочь?
– Нет, спасибо. Сама.
Наконец нашла. Блузка. Красивая. Бежевая, с кружевным воротником. Элегантная. Дорогая – цена кусалась. Но качество отличное. Ткань мягкая, приятная. Пошив идеальный. Размер пятьдесят четыре – пятьдесят шесть.
Людмила Ивановна носит сорок шестой. Эта блузка была на четыре размера больше минимум.
– Вы уверены в размере? – продавщица посмотрела на меня внимательно. – Это довольно большой размер. Может, примерим что-то другое?
– Нет, – сказала я. – Именно такая нужна. Чтоб росла в неё. На вырост.
Продавщица пожала плечами. Упаковала блузку. Я заплатила. Взяла пакет. Пошла домой.
Дома я упаковала блузку заново. Красиво. В подарочную бумагу с блёстками. С большим бантом. С открыткой, на которой написала: «С юбилеем! Пусть эта блузка принесёт столько же радости, сколько и ваши подарки мне. Носите на здоровье. Светлана.»
Михаил видел, как я упаковываю. Спросил:
– Что там?
– Подарок маме, – ответила я. – Блузка.
– Красиво упаковала, – заметил он. – Ей понравится.
Ей понравится. Я была уверена.
Юбилей праздновали в ресторане на набережной. Большой зал. Два длинных стола, накрытых белыми скатертями. Людмила Ивановна сидела во главе. Нарядная, в золотистом платье. Причёска высокая, сложная. Макияж яркий. Довольная улыбка на лице.
Вокруг – гости. Много. Человек тридцать, а может, и больше. Родственники – сёстры, братья, племянники. Друзья – по работе, по дому. Коллеги – бывшие, из больницы. Соседи. Знакомые. Все нарядные. Все с подарками.
– Светочка! – Людмила Ивановна помахала мне рукой, когда мы вошли. – Иди сюда, поздравляй! Миша, веди жену!
Я подошла. Михаил шёл рядом. В руках у меня была коробка с блузкой. Красивая, с бантом.
– С юбилеем, Людмила Ивановна, – сказала я. – Желаю здоровья, счастья, долгих лет. Вот, подарок. Блузка. Я сама выбирала. Долго искала. Хотела, чтобы качественная была. Красивая.
Она улыбнулась широко. Взяла коробку. Потрясла её.
– Ой, какая тяжёлая! Значит, хорошая ткань. Спасибо, Светочка. Развернуть сразу или потом?
– Сейчас, – сказала я. – При всех. Пусть все увидят, какая красота.
– Хорошо! – она обрадовалась. – Девочки, мальчики, смотрите! Светочка мне блузку подарила!
Все замолчали. Повернулись к нам. Смотрели. Людмила Ивановна развернула коробку аккуратно. Сняла бант. Открыла крышку. Достала блузку. Развернула её. Держала перед собой на вытянутых руках.
Блузка была большая. Очень большая. Рукава длинные, широкие. Грудь огромная. Талия широкая. Людмила Ивановна смотрела на неё. Потом на меня. Потом снова на блузку.
– Это… – она замолчала. – Это какой размер?
– Пятьдесят четыре – пятьдесят шесть, – ответила я спокойно, чётко. – Чтоб росли в неё. Чтобы грудь как надо. Как вы мне все десять лет говорили – на вырост дарить надо. Чтоб был стимул. Чтоб старалась. Чтоб к чему-то стремилась.
Тишина. Звенящая, тяжёлая. Все смотрели на Людмилу Ивановну. Потом на меня. Потом снова на неё. Кто-то кашлянул. Кто-то отвернулся. Кто-то уставился в тарелку.
– Ты что… – Людмила Ивановна медленно встала. Лицо побледнело. Руки задрожали. – Ты смеёшься надо мной? При гостях? На моём юбилее?
– Нет, – сказала я ровно. – Я не смеюсь. Я просто подумала – раз вы десять лет дарили мне одежду не моего размера, значит, это нормально. Значит, так принято. Дарить вещи, в которые человек не влезет. Чтобы стимулировал. Чтобы старался. Чтобы худел. Я ведь правильно поняла?
Лицо Людмилы Ивановны стало красным. Пятнами. Руки сжали блузку так, что ткань затрещала. Она смотрела на меня. Глаза широкие, рот приоткрыт.
– Десять лет, – продолжала я спокойно. – Тридцать подарков. Ни один не подошёл. Новый год – свитер сорок второго размера. День рождения – платье сорок второго. Восьмое марта – блузка сорок четвёртого. Каждый раз – маленькое. Каждый раз я говорила вам – у меня другой размер. Я ношу сорок восемь – пятьдесят. А вы всё равно покупали маленькое. И говорили, что мне надо худеть. Для здоровья. Для Миши. Чтоб он не стыдился жены.
Гости молчали. Никто не двигался. Все застыли. Кто-то с вилкой в руке. Кто-то с бокалом. Кто-то просто сидел и смотрел.
– Так вот, – сказала я. – Я подумала – раз это нормально, значит, и вам понравится. Вы ведь тоже можете постараться. Подрасти. Расшириться. Для здоровья. Чтоб в блузку влезть. Я тоже медицину знаю – лишняя худоба вредна. Надо поправляться. Для костей. Для мышц. Для здоровья.
– Ты… – Людмила Ивановна сжала блузку в руках. Костяшки пальцев побелели. – Ты как смеешь! На моём юбилее! При всех! При гостях!
– А вы как смели? – спросила я. – При ваших подругах. На восьмое марта. Сказать, что я поправилась. Что мне надо на диету. Что Миша хочет жену красивую. При трёх ваших подругах. Которые сидели и молчали. И смотрели, как я стою в блузке, которая мне мала.
Тишина. Людмила Ивановна открыла рот. Закрыла. Открыла снова. Смотрела на меня. Потом на гостей. Потом на Михаила.
– Миша! – крикнула она. – Ты слышишь, что твоя жена говорит? Ты видишь, что она делает?
Михаил стоял рядом со мной. Бледный. Губы сжаты. Смотрел в пол. Молчал.
– Миша! – повторила она громче. – Скажи ей что-нибудь!
Он поднял глаза. Посмотрел на мать. Потом на меня. Потом снова на мать. И промолчал.
– Я… – Людмила Ивановна сделала шаг назад. – Я о тебе заботилась, Светлана. О твоём здоровье. О Мише. Я же не со зла. Я хотела, чтобы ты была здоровой. Красивой. Чтоб Миша гордился женой.
– Не со зла, – повторила я. – Десять лет – не со зла. Тридцать подарков – не со зла. Каждая фраза о моём весе, о моём теле – не со зла. Каждое напоминание, что я не подхожу вашему сыну – не со зла. Каждое публичное замечание – не со зла. Понятно. Спасибо за заботу. Очень внимательно с вашей стороны.
Я развернулась. Пошла к выходу. Каблуки стучали по плитке. Громко, чётко. Я слышала, как за спиной поднялся шум. Голоса. Шёпот. Но не оборачивалась.
Михаил догнал меня у гардероба. Схватил за руку.
– Света, – он говорил быстро, задыхаясь. – Ты что творишь? Это же её юбилей! Праздник! При всех гостях! Ты её унизила!
– Отпусти, – сказала я.
– Она старый человек, – продолжал он. – Ты же понимаешь… Она не хотела… Она просто не думала…
– Десять лет, Миша, – перебила я. – Десять лет я молчала. Десять лет терпела. Десять лет слушала, как она говорит мне, что я недостаточно хороша для тебя. Что мне надо худеть. Что тебе нужна другая жена. Стройная. Красивая. Не такая, как я. Ты хоть раз заступился? Хоть раз сказал ей, что это неправильно? Хоть раз защитил меня?
Он молчал. Смотрел в пол. Руку не отпускал, но молчал.
– Вот я молчать больше не буду, – сказала я. – Пусть теперь она почувствует, каково это. Получать подарки не своего размера. Слышать замечания о фигуре. При всех. При гостях. Пусть узнает, что такое стыд.
– Но это же её день! – Михаил не отпускал. – Её шестидесятилетие! Ты испортила ей праздник!
– А она портила мои, – ответила я. – Десять лет. Каждый праздник. Каждый подарок был напоминанием, что я не подхожу. И ты молчал.
Я вырвала руку. Взяла пальто. Вышла на улицу. Было тепло. Вечер. Солнце садилось за реку. Красное, большое. Я шла по набережной и не оглядывалась. Руки дрожали. Сердце колотилось. Но внутри было легко. Впервые за десять лет – легко. Словно сняли груз. Тяжёлый, давящий, неподъёмный.
Дома я сидела на кухне и пила чай. Смотрела в окно. Стемнело уже. Зажглись фонари. Михаил пришёл поздно. Около одиннадцати. Молчал. Ходил по квартире. Заходил в спальню. Выходил. Заходил на кухню. Выходил. Потом сел напротив меня.
– Ты не права, – сказал он. – Это был её день. Её праздник. При всех родственниках. При друзьях. Ты испортила его. Унизила её.
– А она унижала меня десять лет, – ответила я. – Десять лет. Каждый праздник. И ты молчал.
– Она старая, – повторил он. – Ей шестьдесят. Ты же знаешь, какая она. Надо было потерпеть. Промолчать. Не портить ей юбилей.
– Потерпеть. Я терпела десять лет. Я терпела тридцать праздников. Я терпела фразы о весе, о фигуре, о том, что я не подхожу. Я терпела взгляды её подруг, когда она говорила при них, что мне надо худеть. Я терпела твоё молчание, Миша. Твоё вечное молчание, когда нужно было заступиться. Я потерпела достаточно, – сказала я. – Достаточно. Десять лет – это много. Это предел.
Михаил встал. Пошёл в спальню. Закрыл дверь. Не хлопнул. Просто закрыл. Тихо. Я осталась на кухне. Одна. Пила чай и думала.
О том, правильно ли я поступила. О том, не слишком ли жестоко. О том, стоило ли портить ей юбилей. Публично. При гостях. При родственниках.
Но потом я вспомнила. Все эти десять лет. Все эти подарки. Все эти фразы. Что мне надо худеть. Что я не подхожу. Что Мише нужна другая жена.
И поняла – я сделала то, что должна была сделать давно. Десять лет назад. После первого подарка. После первой фразы. Но тогда я промолчала. Потому что думала – она просто забывчивая. Потому что думала – она не хочет обидеть. Потому что думала – это пройдёт.
Не прошло. Стало хуже.
***
Прошло две недели. Людмила Ивановна не звонит. Михаил ездит к ней один. Два раза в неделю. Возвращается поздно. Хмурый, молчаливый. Садится на кухне, пьёт чай. Смотрит в окно. Молчит. Я не спрашиваю – что она говорит. Не спрашиваю – как дела. Знаю и так.
Вчера Михаил сказал:
– Она рассказывает всем родственникам. Что ты сделала. На юбилее. Какая ты бессердечная. Жестокая. Как ты унизила её при гостях.
– И что они говорят? – спросила я.
Он помолчал. Потом ответил:
– По-разному. Кто-то говорит – правильно Света сделала. Заслужила. Десять лет мучила невестку. Кто-то говорит – как можно. Старый человек. Надо было промолчать. Простить.
Родственники делятся на два лагеря. Одни на моей стороне. Другие на стороне свекрови. Спорят в семейном чате. Пишут длинные сообщения. Доказывают свою правоту.
Михаил молчит. Как всегда. Не защищает меня. Но и матери не поддакивает. Просто ездит к ней. Проверяет, как дела. Покупает продукты. Чинит что-то в квартире. И возвращается ко мне.
Я не жалею. Я сплю спокойно. Впервые за десять лет – спокойно. Без мыслей о том, что скоро праздник. Скоро подарок. Скоро снова услышу, что мне надо худеть. Что я не подхожу. Что Мише нужна другая жена.
Вчера Михаил спросил:
– Ты хоть извинишься перед ней? Может, позвонишь? Скажешь, что погорячилась?
Я посмотрела на него.
– А она перед мной извинится? За десять лет? За все фразы о моём весе?
Он не ответил. Отвернулся. Ушёл на кухню. Я слышала, как он ставит чайник. Как звенит чашка. Как льётся вода.
Сегодня утром я проснулась рано. Лежала в постели и думала. О тех тридцати подарках, которые лежат на антресолях и в шкафу. О тех десяти годах, которые я молчала. О том юбилее, когда я наконец ответила.
О том, что будет дальше. Простит ли Людмила Ивановна. Поймёт ли Михаил. Будем ли мы общаться. Или это конец для всех нас.
Я не знаю. Я знаю только одно – я не жалею. Десять лет я была благодарной невесткой. Улыбалась. Говорила спасибо. Принимала подарки, в которые не влезала. Слушала фразы о том, что я не такая. Молчала, когда нужно было кричать.
Теперь я не молчу.
— Ты прогуляла все деньги на квартиру, а теперь просишь меня взять ипотеку на себя?