Меня не позвали на свадьбу родного брата — его невеста решила, что я «слишком полная» для их идеальных снимков

Я сижу у окна. Смотрю во двор. Пятый этаж панельной пятиэтажки, тридцать два метра, которые я называю своими. Февраль. Серый снег на асфальте. Дети катаются с горки возле подъезда. Кричат, смеются.

А у меня тихо.

Телефон лежит на подоконнике. Экран погас. Роман звонил час назад. Сказал – маме плохо, приезжай. Я ответила: приеду. Он сбросил.

Я положила трубку и продолжила смотреть в окно.

Три года назад всё началось с другого звонка. Тогда звонил не он. Звонила Жанна.

***

Мне было тридцать шесть. Рома только познакомил меня с ней – осенью, за полгoда до свадьбы.

Мы встретились в кафе. Рома пришёл первым, сидел у окна, ёрзал на стуле. Нервничал. Я села напротив, заказала чай. Минут через пять вошла она.

Жанна.

Высокая. Стройная. В бежевом пальто, которое подчёркивало талию. Волосы уложены волнами, макияж безупречный. Она подошла к нашему столику, и я увидела её руки – длинные ногти, каждый накрашен в свой яркий цвет. Красный, синий, золотой, зелёный, розовый. Губы очерчены тёмным карандашом с выходом за естественный контур, будто их нарисовали заново.

Я смотрела на неё и понимала: мы из разных миров. Она – из мира, где важно, как ты выглядишь. Я – из мира, где важно, что ты делаешь.

Рома встал. Обнял её. Светился.

– Жанночка, это моя сестра, Лариса.

Жанна протянула руку. Я пожала её. Пальцы холодные, ногти твёрдые.

– Очень приятно, – сказала она. – Роман столько о тебе рассказывал.

Ничего хорошего в её голосе не было. Вежливость – да. Но за вежливостью я услышала оценку. Она смотрела на меня и видела: широкие плечи, объёмные бёдра, руки с короткими пальцами. Видела и записывала в графу «не подходит».

Мы пили кофе. Жанна рассказывала о работе – салон красоты в центре города, клиенты, атмосфера, панорамные окна. Роман кивал, улыбался, не сводил с неё глаз. Я сидела молча. Отвечала на вопросы коротко. Чувствовала себя лишней.

– А ты где работаешь? – спросила Жанна.

– На заводе. Инспектор отдела кадров.

– О. – Она приподняла бровь. – Интересно.

Но интересно ей не было. Я это слышала.

Мы ещё пару раз встретились до свадьбы. На Новый год у мамы. Потом Роман пригласил отметить своё повышение – его сделали прорабом на стройке. Мы снова пошли в кафе. Жанна всё время что-то фотографировала. Еду. Романа. Интерьер. Себя. Делала селфи, проверяла кадры, переснимала.

Меня – ни разу.

Я не обижалась. Я никогда не любила фотографироваться. Но в какой-то момент заметила: когда я попадала в кадр случайно – Жанна переснимала. Без меня.

Роман не замечал.

У меня широкие ладони и короткие пальцы – такие руки не получаются изящными на снимках. Фигура объёмная – округлые плечи, бёдра, которые никакая диета не сделает узкими. Я приняла это давно. В восемнадцать лет перестала себя мучить и просто живу. Работаю инспектором отдела кадров на заводе, слежу за документами, веду учёт. Мне хорошо с цифрами и таблицами. С людьми сложнее.

Особенно – с семьёй.

В феврале позвонила Жанна.

Я была на работе. Рабочий телефон завибрировал на столе. Незнакомый номер. Я подняла трубку.

– Лариса? Привет, это Жанна.

Голос был напряжённый. Не такой, как обычно – лёгкий и звонкий. Я насторожилась.

– Привет. Что-то случилось?

– Нет, всё нормально. Просто… Мне нужно с тобой поговорить. О свадьбе.

Я выдохнула. Подумала – просит помочь с организацией. Или хочет, чтобы я что-то купила, принесла.

– Слушаю.

Жанна помолчала. Потом сказала быстро, как будто боялась не успеть:

– Ты же понимаешь, Лариса. Ты… полная. Фотографии – это навсегда. Ты портишь все семейные кадры. Я не хочу, чтобы потом, когда я буду смотреть на свой главный день, там была… ну, ты понимаешь. Это же мой праздник. Я хочу, чтобы всё было красиво.

Я молчала.

Не знала, что ответить.

Жанна продолжила, голос стал мягче, почти извиняющимся:

– Ты не обижайся, ладно? Это не про тебя лично. Просто эстетика. Понимаешь? Я же не виновата, что у тебя… ну, такая фигура. Может, ты приболеешь в тот день? Или скажешь, что срочная работа? Роман поймёт. Он вообще не любит конфликтов.

Я положила трубку.

Просто нажала на красную кнопку и положила телефон обратно на стол.

Руки дрожали. Я смотрела на них – широкие ладони, короткие пальцы – и думала: значит, вот как. Значит, я порчу кадр.

В кабинете было тихо. За окном шёл снег. Февраль. Я сидела и не могла пошевелиться.

В голове крутилось одно слово: толстая.

Нет, она не сказала его прямо. Но я услышала. «Ты полная». «Фотографии – это навсегда». «Я хочу, чтобы всё было красиво».

А я – не красивая.

Я это знала. Всегда знала. В школе надо мной смеялись – «пышка», «булочка», «жирная». В институте я перестала ходить на дискотеки, потому что устала от взглядов. В магазинах одежды продавцы говорили: «У нас нет вашего размера, попробуйте в соседнем».

В восемнадцать лет я решила: хватит. Хватит ненавидеть своё тело. Хватит морить себя голодом и считать каждую калорию. Я такая. И я имею право жить.

Я приняла себя. Или думала, что приняла.

А теперь сидела в кабинете и чувствовала: вся эта уверенность – тонкая плёнка. Один звонок, несколько фраз – и плёнка лопнула.

Я снова восемнадцатилетняя девочка, которая смотрит в зеркало и думает: я не подхожу.

Я встала. Подошла к окну. Посмотрела на своё отражение в стекле. Широкие плечи. Округлые бёдра. Объёмная фигура, которая не влезает в стандарты.

«Ты портишь все семейные кадры».

Я закрыла глаза. Дышала медленно. Считала вдохи.

Потом открыла глаза и подумала: нет. Я не дам ей победить. Я не вернусь к ненависти к себе. Я не буду снова считать себя недостаточно хорошей.

Я – достаточно.

Просто не для неё.

И не для этой свадьбы.

***

Я не сразу позвонила Роману. Сидела на работе до вечера. Смотрела в компьютер, пыталась сосредоточиться на документах. Не получалось. В голове крутились слова Жанны: «Ты портишь все семейные кадры».

Вечером набрала номер брата.

Он ответил сразу.

– Лар, привет. Что-то случилось?

Голос обычный. Спокойный. Будто ничего не произошло.

– Мне звонила Жанна.

Тишина. Долгая. Я слышала, как он дышит. Тяжело. Он всегда так дышал, когда нервничал.

Потом:

– Да. Она говорила, что позвонит.

Внутри меня что-то оборвалось.

– И ты в курсе, что она мне сказала?

– Лариса…

– Нет, Рома. Ты знал?

Он молчал. Я представляла, как он сидит. Наверное, на диване в своей новой квартире. Наверное, сутулится. Опускает плечи. Смотрит в пол.

Всегда так делал, когда не знал, что сказать.

– Она говорила, что поговорит с тобой, – сказал он наконец. – Я думал…

– Что думал?

– Что вы договоритесь.

Я рассмеялась. Коротко. Без радости.

– Договоримся. О том, что я не приду на твою свадьбу, потому что порчу фотографии.

– Она так сказала?

– Именно так.

Он вздохнул. Глубоко. Устало.

– Ром, – я сжала телефон крепче. – Скажи хоть что-нибудь. Скажи, что это бред. Что ты объяснишь ей , что так нельзя. Скажи, что я – твоя сестра, и никакие фотографии не важнее.

Тишина.

– Скажи хоть что-то, – повторила я.

– Не знаю, что тебе ответить.

– А «это бред» не подходит?

– Лариса…

– Что – Лариса? Ты согласен с ней? Ты правда думаешь, что я порчу фотографии?

Он молчал. Секунд десять. Двадцать. Я считала удары сердца. Они были громкими, частыми. Бились в висках.

Потом он сказал:

– Она невеста. Ей хочется, чтобы всё было по её плану. Понимаешь?

Я поняла. Всё сразу. Он не будет защищать. Не будет спорить с Жанной. Не будет выбирать между нами.

Он уже выбрал.

Выбрал лёгкий путь.

– Нет, – сказала я. – Не понимаю.

– Лар, не усложняй. Пожалуйста. Это её день. Она волнуется. Хочет, чтобы всё было идеально. Ты же знаешь, какие бывают невесты перед свадьбой.

– Нет, Роман. Не знаю. Я никогда не была невестой.

Он замолчал. Потом тихо:

– Извини. Я не хотел…

– Забудь.

Я положила трубку.

Сидела неподвижно. Смотрела на телефон. Думала: он даже не сказал, что она не права. Даже не попытался.

И решила: не пойду. Если брат не может сказать своей невесте, что она несёт чушь – значит, мне там нечего делать.

***

Свадьба была в марте. Я не пришла.

В тот день я проснулась рано. Лежала в кровати, смотрела в потолок. Думала: может, всё-таки пойти? Встать, одеться, доехать до ресторана. Войти. Сесть где-нибудь сбоку. Тихо.

Потом представила: как Жанна увидит меня. Как её лицо изменится. Как она попросит фотографа избегать определённых ракурсов. Как гости будут смотреть и шептаться.

Встала. Оделась. Сварила кофе.

Не поехала.

Позвонила маме. Сказала: простуда, высокая температура, не хочу заразить. Голос был спокойным. Мама поверила. У неё был такой потерянный тон:

– Но Лариса… Это же свадьба брата.

– Я знаю, мам. Но я не могу. Правда.

– Может, вызвать врача? Он даст справку, скажет, что можно…

– Не надо. Я плохо себя чувствую.

Мама вздохнула.

– Роман расстроится.

Я молчала. Думала: расстроится ли? Или вздохнёт с облегчением, что не придётся объяснять Жанне, почему его полная сестра всё-таки пришла?

– Передай ему поздравления, – сказала я.

– Передам, – ответила мама. Голос грустный. – Выздоравливай, доченька.

Я положила трубку.

Весь день провела дома. Смотрела в окно. Во дворе дети лепили снеговика. Кричали, смеялись. Я сидела на подоконнике и думала: сейчас там начинается церемония. Сейчас Роман надевает кольцо на палец Жанны. Сейчас они целуются. Сейчас гости кричат «Горько!».

А я здесь. Одна. В своей однокомнатной квартире.

Вечером позвонила Ксения.

– Как ты?

– Нормально.

– Врёшь.

Я улыбнулась. Ксения всегда чувствовала.

– Нормально, правда. Просто… странно.

– Хочешь, приеду?

– Не надо. Мне нужно побыть одной.

– Понимаю. Но если что – звони. В любое время.

– Спасибо.

Я сидела до поздней ночи. Думала: может, брат позвонит? Скажет, что скучал? Что жаль, что меня не было?

Не позвонил.

Ни в тот день. Ни на следующий. Ни через неделю.

Прошло три года, и он так и не позвонил.

***

Мы виделись редко. На день рождения мамы – я приходила утром, они приезжали вечером. На Новый год – я приносила подарки заранее, они праздновали вдвоём с мамой. Если встречались случайно – здоровались, обменивались парой фраз. Рома никогда не смотрел мне в глаза. Стоял с опущенными плечами, сутулился, говорил о погоде или работе.

О свадьбе – ни слова.

Мама пыталась нас помирить. В прошлом месяце позвала меня в гости. Я пришла – она сидела на кухне в своём вечном фартуке поверх платья, руки с узловатыми кистями лежали на столе. Заметно выступающие суставы – возраст и труд. Галина – моя мама – всегда хотела всех накормить, примирить, успокоить. Ей уже далеко за шестьдесят, она устала, но продолжала пытаться.

На столе стояли пирожки. Мама испекла их с утра. Капустные – мои любимые.

– Ешь, – сказала она. – Горячие.

Я взяла один. Откусила. Вкусно. Как в детстве.

– Мам, зачем ты звала?

Она вздохнула. Посмотрела на меня долгим взглядом.

– Лариса, сколько можно? Три года прошло. Ромка – твой брат. Единственный. Когда меня не станет…

– Мам, не надо.

– Надо. Я не вечная. И хочу, чтобы вы помирились.

Я положила пирожок на тарелку.

– А о чём нам мириться? Я ничего плохого не сделала.

– Ты обиделась на пустое.

– На пустое?

Мама замялась. Потом сказала:

– Ну, Жанна же права была. Невесте хочется, чтобы всё было красиво. Она молодая, ей важны такие вещи. Может, она слишком прямо сказала, но…

Я смотрела на маму и не узнавала её.

– Мам, она сказала, что я порчу фотографии. Потому что я толстая.

– Ну, ты же сама знаешь… – Мама опустила глаза. – Ты могла бы похудеть. Если бы захотела. Тебе и легче было бы. И для здоровья.

Внутри меня что-то сжалось.

– То есть ты согласна с ней?

– Я не говорю, что она права. Но ты могла бы… ну, попробовать. Хотя бы ради себя.

– Я не хочу.

– Вот видишь. А Жанна хотела красивую свадьбу. Это же её праздник. Один раз в жизни. И ты могла бы уступить.

Я встала. Надела куртку.

– Уступить. Не прийти на свадьбу брата. Потому что я не вписываюсь в эстетику его жены.

– Не утрируй, – мама тоже встала. – Я просто прошу понять. Жанна не хотела тебя обидеть. Она просто…

– Просто что?

Мама замолчала. Потом тихо:

– Просто хотела красивые фотографии.

– Значит, получила.

Я пошла к двери. Мама окликнула:

– Лариса, не уходи так. Мы же не поругались.

Я обернулась. Посмотрела на неё. На усталое лицо. На руки, которыми она всю жизнь пекла пирожки, стирала, убирала. На фартук, который она всегда носила – символ её желания всех накормить и сделать счастливыми.

– Нет, мам. Не поругались. Просто я поняла: ты на её стороне.

– Я не на чьей-то стороне! Я просто хочу мира в семье.

– Мира не будет, – сказала я. – Пока мир – это когда я молчу и терплю.

Мама заплакала. Тихо. Вытирала слёзы краем фартука.

– Ты обижаешься на пустое. Роман же не виноват. Он просто не любит ссориться. Ты знаешь, какой он.

Я знала. Брат всю жизнь был таким – тихим, молчаливым, избегающим конфликтов. В школе, если его обижали, он просто уходил. Дома, если мама ругалась, он закрывался в комнате. Он никогда ни с кем не спорил.

Никого не защищал.

В том числе – меня.

– Знаю, мам, – сказала я. – Именно поэтому я больше не жду, что он изменится.

Вышла.

Спустилась по лестнице. Села в машину. Завела мотор.

Сидела несколько минут. Руки на руле. Смотрела на подъезд.

Думала: мама на стороне Жанны. Роман на стороне Жанны. Даже если они не говорят это вслух – они выбрали её. Потому что с ней проще. Потому что она невеста. Жена. Потому что она красивая и стройная, и на фотографиях с ней всё идеально.

А я?

Я – помеха.

Я завела машину и уехала.

***

На работе об этом знала только Ксения. Она работала в соседнем кабинете, мы часто пили кофе вместе. Ксении тридцать восемь, она прямая, видит людей насквозь. Когда я рассказала ей про свадьбу, она выругалась.

– И ты просто не пошла?

– А что мне оставалось?

– Прийти. И встать прямо в первом ряду. В самом ярком платье.

Я улыбнулась. Ксения всегда так – решительная, бескомпромиссная.

– Это не мой стиль.

– А какой твой стиль? Молчать и терпеть?

– Не терпеть. Просто… отпустить.

Ксения посмотрела на меня внимательно.

– А ты хоть раз требовала от него защиты? Хоть раз сказала: Роман, это неправильно, скажи ей?

Я задумалась. Нет. Я позвонила ему после разговора с Жанной. Спросила, что он думает. Он промолчал. Я не стала настаивать. Просто положила трубку.

– Не требовала, – призналась я. – Подумала: если он сам не понимает, что это неправильно – зачем объяснять?

– А может, он просто трус? – Ксения пожала плечами. – И ждал, что ты сама всё решишь. Чтобы ему не пришлось выбирать между сестрой и женой.

Я молчала.

Ксения вздохнула.

– Ты его отпустила. А он тебя?

– Не знаю.

– Тогда спроси.

***

Я не спрашивала. Три года я жила своей жизнью. Работала, ходила в кино с Ксенией, по выходным убиралась в своей однокомнатной квартире. Смотрела в окно во двор и думала: мне и так нормально. Мне не нужна семья, которая считает, что я порчу кадр.

Но когда Роман позвонил сегодня утром, я всё равно ответила.

– Маме плохо, – сказал он. – Она в больнице. Давление поднялось, врачи положили на обследование. Приезжай.

– Хорошо.

– Я буду там через час.

– Хорошо.

Он помолчал. Потом добавил:

– Спасибо, что приедешь.

И положил трубку.

Я сидела у окна ещё минут десять. Смотрела на двор. Серый снег. Дети ушли домой, горка опустела. Стемнело.

Потом встала, надела куртку и вышла.

***

Больница находилась на другом конце города. Я поехала на автобусе сорок минут, но так быстрее. Смотрела в заиндевевшее окно и думала: что я ему скажу? Спрошу про маму – и уйду? Или всё-таки заговорю о том, что было?

Не знала.

В больнице пахло хлоркой и лекарствами. Я поднялась на третий этаж, нашла нужное отделение. Мама лежала в палате на четверых. Рома стоял в коридоре.

Увидел меня. Замер.

Мы смотрели друг на друга несколько секунд. Я видела: он не ждал, что я приеду. Или ждал, но не верил.

Он был в тёмной куртке. Волосы редкие на макушке, собраны назад. Плечи опущены. Сутулится. Смотрит в пол. Как всегда.

– Привет, – сказала я.

– Привет. – Голос хриплый. – Спасибо, что приехала.

Мы подошли друг к другу. Встали рядом. Не обнялись. Просто стояли.

– Как она? – спросила я.

– Давление скачет. Врачи говорят, нужно полежать, понаблюдаться. Может, неделю.

– Она в курсе, что я приеду?

– Да. Обрадовалась. – Он посмотрел на меня боком. Быстро. И снова отвёл взгляд. – Просила передать, чтобы ты зашла.

Мы помолчали. В коридоре было тихо. Где-то далеко хлопнула дверь. Прошла медсестра с лотком.

– Роман, – начала я. – Я хочу поговорить.

Он напрягся. Я видела: плечи поднялись, спина выпрямилась на секунду, потом снова ссутулилась.

– Не надо, – сказал он тихо. – Прошу.

– Почему?

Он вздохнул. Посмотрел на меня. Наконец посмотрел. Глаза усталые. Тёмные круги под ними. Будто не спал несколько ночей.

– Потому что я не знаю, что сказать. Тогда не знал. Сейчас не знаю.

– А хочешь узнать?

Он покачал головой.

– Хочу, чтобы всё было спокойно.

– Как у мамы?

– Да. Как у мамы.

Я смотрела на брата. На его опущенные плечи. На руки, сжатые в кулаки. На лицо, отвёрнутое в сторону.

– Ты так и не извинился, – сказала я.

Он вздрогнул.

– За что?

– За то, что промолчал. Когда Жанна попросила меня не приходить. Ты знал. И промолчал.

– Я не мог…

– Мог. Просто не захотел.

Он закрыл глаза. Прислонился к стене.

– Я не хотел выбирать между вами.

– Но ты выбрал.

– Я не выбирал!

– Выбрал, Роман. Молчанием. Ты выбрал не ссориться с ней. Не создавать конфликт. Пожертвовать мной ради спокойствия.

Он открыл глаза. Посмотрел на меня. В его взгляде была боль. Растерянность.

– Я не хотел тебя обижать.

– Но обидел.

– Прости.

Слово прозвучало тихо. Почти шёпотом. Он смотрел в пол, когда произносил его.

Я подождала. Может, он добавит что-то ещё. Объяснит. Скажет, что жалеет.

Но он молчал.

– Хорошо, – сказала я. – Тогда иди домой. Я посижу с мамой.

– Точно?

– Точно.

Он кивнул. Выпрямился. Пошёл к лестнице.

Я смотрела ему вслед. На опущенные плечи. На сутулую спину. На походку человека, который всю жизнь выбирает лёгкий путь.

И отпустила.

Окончательно.

Он извинился. Но ничего не изменилось. Он не сказал, что Жанна была неправа. Не сказал, что пожалел о своём молчании. Просто произнёс слово «прости» – и всё.

Этого мало.

Но большего не будет.

***

Я вошла в палату. Мама лежала у окна. Увидела меня, улыбнулась слабо.

– Лариса. Доченька.

– Привет, мам.

Я села на стул рядом с кроватью. Положила свою широкую ладонь на её узловатую руку.

– Как ты?

– Нормально. Врачи сказали – перенервничала. А я и не нервничала. Просто возраст.

– Возраст, – согласилась я.

Мама посмотрела на меня внимательно.

– Ты с Романом разговаривала?

– Разговаривала.

– И?

– И ничего. Всё по-прежнему.

Мама вздохнула.

– Вы оба упрямые.

– Мам, это не про упрямство.

– А про что?

Я задумалась. Потом сказала:

– Про выбор. Который он так и не сделал.

Мама закрыла глаза. Она устала. Я это видела. Ей не хотелось разбирать старые обиды, копаться в том, кто прав, кто виноват.

Ей хотелось тишины.

Как Роману.

– Отдыхай, – сказала я. – Я посижу.

Мама кивнула. Через минуту задремала.

Я сидела рядом. Смотрела в окно. За окном темнело. Фонари зажглись. Снег падал медленно, крупными хлопьями.

Я думала: защиты не будет. Никогда не было и не будет. Роман не изменится. Он будет молчать, избегать, выбирать лёгкий путь. Мама будет гладить всех по головам, просить не ссориться. Жанна будет считать, что её эстетика важнее чужих чувств.

А я?

Я буду жить дальше. В своей однокомнатной квартире с окном во двор. Буду работать, встречаться с Ксенией, смотреть на серый снег за окном.

И это нормально.

Это моя жизнь. Мой выбор.

Я не порчу кадр.

Я просто в другом кадре.

***

Через час я вышла из больницы. На улице было холодно. Снег под ногами хрустел. Я шла к остановке и чувствовала странное спокойствие.

Три года я ждала. Не признавалась себе, но ждала. Что Роман позвонит. Скажет: извини, я был не прав. Что мама поймёт. Что Жанна… Ну, Жанна хотя бы не будет попадаться на глаза.

Не позвонил. Не понял. Попадалась.

И ничего страшного не случилось.

Я не развалилась. Не сломалась. Просто жила дальше.

Автобус пришёл через пять минут. Я села у окна. Смотрела на огни города. Думала: завтра на работу. Послезавтра навещу маму снова. В выходные Ксения звала в кино.

Жизнь продолжается.

Моя жизнь.

Без свадебных фотографий, на которых я порчу кадр.

Но с окном во двор, где играют дети.

С широкими ладонями, которые умеют держать документы, чашку кофе, мамину руку.

С тридцатью двумя метрами, которые я называю домом.

И этого достаточно.

Я приняла выбор брата.

Принять – не значит простить. Не значит забыть.

Принять – значит перестать ждать.

Перестать надеяться, что изменится.

Перестать держать в голове ту версию брата, которая существовала только в моих ожиданиях.