— Восемьдесят тысяч, Миша. Ты понимаешь, что это такое? Это не просто цифры на экране, это моя премия, которую я еще даже не получила, это моя безопасность, это, в конце концов, мои нервы, которые ты так любишь трепать.
— Лен, ну ты чего сразу в штыки? — Михаил сидел на краю кровати, переминая босыми ногами холодный ламинат, и виновато опускал глаза. — Мама же не просто так просит. Ей врач сказал: санаторий или гипертонический криз. Ты хочешь, чтобы она умерла у меня на руках?
— Я хочу, чтобы она умерла не за мой счет, — Елена стояла у окна, спиной к мужу, и смотрела на серые крыши центра, которые всегда казались ей символом какой-то неприступной крепости. — У нее есть зарплата. Шестьдесят тысяч. Это больше, чем ты получаешь. Пусть копит.
— Она живет в Подмосковье, там цены другие, ты не понимаешь. Коммуналка, лекарства, продукты. Все подорожало. Она откладывает копейки, а инфляция их съедает.
— Инфляция съедает у всех, Миша. У меня тоже. Но я не бегу к тебе с протянутой рукой каждые два месяца.
— Я не бегаю! — Михаил повысил голос, и в этой интонации Елена услышала ту самую детскую обиду, которая всегда раздражала ее больше всего. — Я прошу как муж. Мы же семья. У нас общий бюджет.
Елена медленно повернулась. Лицо ее было спокойным, слишком спокойным, как бывает перед грозой, когда воздух становится вязким и тяжелым.
— Общий бюджет, — повторила она, будто пробуя эти слова на вкус. — Миша, давай откроем глаза. Какой общий бюджет? Ты приносишь в сорок тысяч. Я — двести пятьдесят. Ты покупаешь хлеб и иногда молоко. Я оплачиваю эту квартиру, которая досталась мне от деда, я плачу за свет, воду, интернет, я покупаю еду, которую ты ешь, я заправляю машину, на которой ты ездишь к своей маме. Где здесь общность? Где здесь партнерство?
— Ты считаешь? — Михаил вскочил, и кровать жалобно скрипнула. — Ты действительно считаешь каждый рубль? Мы пять лет вместе, Лена! Пять лет!
— Именно поэтому я считаю, — Елена подошла к нему и села напротив, глядя прямо в глаза. — Потому что пять лет назад я думала, что любовь — это когда двое тянут одеяло на себя по очереди. А оказалось, что я тяну его одна, а ты лежишь под ним и жалуешься, что тебе холодно.
— Это не честно, — Михаил отвернулся, глядя в стену, где висела репродукция Левитана, купленная Еленой на аукционе. — Мама одна. Она меня растила. Отец ушел, когда мне было три года. Она ночей не спала, чтобы я в институт поступил.
— Я ценю ее подвиг, Миша. Я правда ценю. Но я не подписывалась спонсировать этот подвиг вечно. У нее есть квартира. Есть работа. Есть сын. Почему сын должен становиться нищим, чтобы мама ездила в санаторий уровня люкс?
— Это не люкс! Это обычная путевка.
— Восемьдесят тысяч за три недели — это люкс для бухгалтера из поликлиники. Пусть едет в профильный санаторий по страховке. Или пусть копит полгода.
— Ей пятьдесят восемь лет! — Михаил снова вспылил, и руки его затрясались. — Сколько ей еще копить? До пенсии? Она хочет пожить для себя, Лена. Хоть немного.
— Пусть живет. На свои деньги.
— У нее не получается!
— Потому что она не умеет, — отрезала Елена. — Или не хочет. Миша, послушай меня внимательно. Я готова дать тридцать тысяч. Это моя помощь. Как подарок. Без возврата. Но остальное — это ее зона ответственности. И твоя, если ты хочешь помочь. Но не моя.
Михаил молчал. Он смотрел на свои руки, большие, мягкие, непривыкшие к тяжелому труду.
— Тридцать тысяч мало, — тихо сказал он. — Она обидится.
— Пусть обижается. Обида — это манипуляция. Я устала быть мишенью.
— Ты черствеешь, Лена. Раньше ты была другой.
— Раньше я была дурой, — Елена встала и поправила халат. — А сейчас я заместитель директора по логистике. У меня другие приоритеты. Иди на работу, Миша. Опоздаешь.
Михаил тяжело вздохнул, поднялся и пошел в ванную. Дверь захлопнулась чуть громче, чем нужно. Елена осталась стоять посреди спальни. Воздух все еще был напряженным, заряженным невысказанными упреками. Она подошла к зеркалу. Тридцать два года. Кожа гладкая, глаза уставшие. Дед Константин Петрович говорил: «Недвижимость в центре — это инвестиция на века». Он не говорил, что вместе с недвижимостью иногда наследуешь и чужие проблемы, которые прирастают к тебе, как сорняки.
— Лен, ты слышала, что Ирка снова в долги влезла? — Марина, коллега по отделу, пододвинула чашку с кофе через стол переговорной. — Говорят, кредитку макснула на полную.
Елена оторвалась от планшета, где бегущей строкой шли данные по отгрузкам.
— Какая Ирка?
— Ну, свекровь твоя. Мишина мама. Мы же с ней в одной поликлинике лечимся, у меня там знакомая работает. Сплетничают там, как на базаре.
— А, — Елена сделала глоток кофе. Горький, обжигающий. — Не удивлена.
— Не удивлена? — Марина округлила глаза. — Лен, ты же платишь за все. Ну, Миша же твой муж. Он что, не может свою мать приструнить?
— Миша не может приструнить даже себя, Марин. Ты же знаешь его зарплату. Сорок тысяч. Это смешно для Москвы.
— Но он же мужчина! — Марина всплеснула руками. — Должен решать вопросы.
— Он решает вопросы за мой счет, — Елена усмехнулась, и в этой усмешке было столько горечи, что Марина сразу притихла. — Понимаешь, в чем проблема? Для него семья — это когда я даю, а он распределяет. Я ресурс, он — распределитель.
— Жестко ты.
— Реально, — Елена отложила планшет. — Вчера был скандал. Санаторий ей понадобился. Восемьдесят тысяч. Я сказала: дам тридцать. Он обиделся. Ушел к ней ночевать.
— Серьезно?
— Серьезно. Знаешь, что самое смешное? Она живет в двушке в Подмосковье. Одна. Могла бы сдать комнату. Студентов пустить. Деньги были бы. Но нет, ей проще сына доить. И меня заодно.
— А ты не пробовала с ней поговорить? Женский разговор?
— Пробовала. Три года назад. Когда они машину ремонтировали. Я сказала: «Ирина Васильевна, давайте составим бюджет». Она посмотрела на меня как на врага народа. Сказала: «В семье все должно быть по любви, а не по расчету». Вот и живу по любви. Только любовь у меня односторонняя.
— Лен, а ты не боишься, что он уйдет?
— Куда? — Елена рассмеялась, но смех вышел сухим. — К ней? В ту квартиру, где нет места? На свою зарплату? Он не уйдет. Ему удобно. У меня тепло, сытно, машина под боком. Зачем рисковать?
— Все равно неприятно.
— Неприятно — это когда тебе хамят в магазине. А это… это системная ошибка. Я ее допустила, когда вышла за него. Думала, вырастет. Ан нет. Мужчины не растут, Марина. Они либо сразу деревья, либо вечно трава.
— Философски ты сегодня.
— Работа такая. Логистика. Видишь все маршруты наперед. И вижу, что этот маршрут ведет в тупик.
Вечером Елена зашла в приложение банка. Привычным движением пальца обновила страницу. Цифры на экране поплыли, обновляясь. Остаток на накопительном счете вызвал ощущение физического удара в солнечное сплетение. Вместо ожидаемой суммы там было значительно меньше. Минус сто двадцать тысяч.
Елена села на кухонный стул. Холодный пластик приятно остудил разгоряченные ноги. Она перечитала историю операций. Перевод. Получатель — карта матери Михаила. Дата — вчера. Время — когда она была на совещании.
— Михаил, — позвала она. Голос прозвучал ровно, без дрожи.
Михаил вышел из гостиной. В руках у него был телефон, он что-то листал.
— Чего?
— Ты снимал деньги со счета?
Михаил замер. На долю секунды в его глазах мелькнул страх, но тут же сменился привычной защитной агрессией.
— А, это… Да. Я хотел тебе сказать.
— Когда? Сейчас? Или когда деньги переводил?
— Лена, ну не начинай, — он прошел на кухню, поставил телефон на стол. — Мама в беде. У нее кредиты накрылись. Проценты капают. Коллекторы звонят.
— Коллекторы? — Елена медленно подняла голову. — Какие коллекторы? Она же бухгалтер. Она должна понимать риски.
— Она брала рассрочку на технику. Холодильник, стиралку. Думала, потянет. Не потянула.
— И ты отдал ей сто двадцать тысяч? Моих денег? Без моего ведома?
— Наших денег! — Михаил ударил ладонью по столу. — Сколько можно повторять! Мы семья! Что твое, то мое!
— Нет, Миша. Что мое — то мое. Что твое — то тоже мое, потому что ты ничего не покупаешь сам. Это не семья. Это спонсорство.
— Ты меня в угол загоняешь! — Михаил начал ходить по кухне, нервно дергая руками. — Я не мог иначе! Она плакала! Говорила, что стыдно людям в глаза смотреть!
— Пусть стыдно будет тем, кто берет деньги, которые не может вернуть. А не тем, кто эти деньги заработал.
— Ты эгоистка, Лена. Черствая.
— Возможно, — Елена встала. — Но у эгоистки деньги на месте. А у альтруиста — дыра в бюджете. Миша, это был последний раз. Я меняю пароли. Прямо сейчас.
— Ты мне не доверяешь?
— Я доверяю фактам. Факты говорят, что ты вор.
— Не смей так говорить! — Михаил побледнел. — Я муж!
— Муж — это партнер. А ты — иждивенец. Иди спать, Миша. Завтра тяжелый день. Тебе нужно будет объяснить маме, почему денег больше не будет.
— Ты пожалеешь, — прошипел он, проходя мимо.
— Уже жалею, — тихо сказала ему в спину Елена. — Пять лет жизни. Это много.
— Алло, Марина? Это Лена.
— Лен, что случилось? Голос у тебя страшный.
— Он взял еще. Триста семьдесят тысяч.
— Что?!
— Круиз. Для матери. На день рождения. Он объявил об этом при гостях. Подарил путевку. В Средиземноморье.
— Боже мой… И где он взял деньги?
— С моей карты. Видимо, CVV-код запомнил, когда я ему диктовала год назад для оплаты продуктов. Я проверяла выписку утром. Транзакция прошла вчера вечером.
— Ты в полицию заявлять будешь?
— Зачем полицию? Это семейный скандал, они разведут руками. Я уже позвонила в банк. Операцию не отменить, но карту заблокировала. И позвонила в турагентство.
— И что?
— Отменила бронь. Штраф семьдесят четыре тысячи. Но остальное вернется.
— Он же тебя убьет.
— Пусть попробует. Марина, я подала на развод.
— Вот так сразу?
— А чего тянуть? Схема понятна. Сегодня телевизор, завтра машина, послезавтра квартира. Он считает, что имеет право. Потому что «мы же семья». Но семья — это когда оба вкладываются. А тут один вкладывается, другой потребляет.
— А квартира?
— Моя. До брака. Дед оставил.
— Машина?
— Моя. Покупала сама.
— Имущества нет?
— Ноль. Чистый лист.
— Лен, ты сильная. Я бы не смогла.
— Я тоже думала, что не смогу. А потом посчитала. Сколько стоит мое спокойствие. Оказалось, дороже, чем пять лет брака.
В квартире Ирины Васильевны пахло старым линолеумом и капустой. Михаил сидел на кухне, перед ним стояла тарелка с недоеденным супом. Ирина Васильевна ходила из угла в угол, причитая.
— Как она могла? При людях! Я же всем сказала! Соседкам, коллегам! «Сын мне круиз подарил!» А теперь что? Отмена! Позор на всю жизнь!
— Мама, успокойся, — Михаил тер виски. Голова раскалывалась от вчерашнего шампанского и сегодняшнего скандала. — Она вернет деньги. Частично.
— Мне не деньги нужны! Мне отношение нужно! Ты мужчина или кто? Почему ты ей позволил так с собой обращаться?
— Она сказала, что это ее деньги.
— Какие ее?! Вы же в браке! Все нажитое — общее!
— Квартира не нажитая. Она ему от деда досталась. Машина тоже.
— Так ты почему ничего не нажил за пять лет? — Ирина Васильевна остановилась и посмотрела на сына взглядом, полным презрения. — Ты что, инвалид? Руки-ноги есть. Голова есть.
— Я работал!
— На кого? На фирму по продаже ручек и тетрадок? Сорок тысяч в месяц? Это не работа, это хобби. Ты должен был искать, крутиться, зарабатывать. Чтобы жена тебя уважала.
— Она меня не уважает не поэтому.
— А поэтому! Женщина уважает того, кто сильнее. Кто может защитить. А ты что сделал? Промолчал.允许ил ей отменить мой подарок.
— Мама, она угрожает разводом.
— Пусть разводится! — Ирина Васильевна махнула рукой. — Нам такие не нужны. Жадные. Бесплодные, кстати. Детей за пять лет не нажила.
— Мама, не надо, — Михаил опустил голову.
— Что не надо? Правда глаза колет? Ты теперь здесь живешь. Значит, платишь. Половину коммуналки. И за продукты. У меня пенсия не резиновая.
— Мама, у меня сорок тысяч…
— Тогда ищи подработку. Курьером, грузчиком. Неважно. Ты мужчина. Содержать дом — твоя обязанность. А ты жил как паразит у нее. Вот и результат.
Михаил молчал. Он смотрел на трещину на столе, которая тянулась от края к центру, как река на карте. Он вдруг понял, что мать права. И Елена права. А он — нет. Он был ошибкой в этом уравнении. Лишней переменной, которую исключили.
— Елена Сергеевна, зайдите ко мне, — генеральный директор стоял в дверях кабинета. Лицо его было непроницаемым.
Елена вошла, закрыв за собой дверь.
— Слушаю вас, Игорь Петрович.
— Садитесь. Поговорим о новом филиале. Открытие в Питере. Нужен человек, который сможет выстроить логистику с нуля.
— Я понимаю.
— Мы думаем о вас. Зарплата триста пятьдесят. Плюс бонусы за ввод в эксплуатацию.
— Это серьезное повышение.
— Вы его заслужили. За последний квартал у вас лучшие показатели. Но есть нюанс. Командировки. Много командировок. Сможете?
— Смогу, — Елена кивнула. — У меня теперь… больше свободы.
— Развод? — Игорь Петрович вопросительно поднял бровь. В офисе ничего не скроешь.
— Да.
— Сочувствую. Но бизнес не ждет. Если согласны, завтра оформляем приказ.
— Я согласна.
— Отлично. И еще, Лен… — директор вдруг сменил тон на более человеческий. — Не принимайте близко к сердцу. Мужики… они иногда как чемодан без ручки. И нести тяжело, и бросить жалко.
— Я уже бросила, Игорь Петрович. И оказалось, что идти легче.
— Вот и правильно. Работайте.
Суд прошел быстро. Зал был маленьким, душным. Судья, усталая женщина в черной мантии, монотонно зачитывала решение.
— Брак расторгнуть. Имущественных претензий не имеется.
Михаил сидел на скамье напротив. Он выглядел старше своих лет. Под глазами залегли тени, костюм был помят. Он не смотрел на Елену.
— Михаил, — позвала она, когда они вышли в коридор.
Он остановился, но не обернулся.
— Что?
— Забери вещи. Чемодан стоит в прихожей. Замки я поменяла. Ключей у тебя нет.
— Я понял, — голос его был глухим.
— И еще. Не пиши мне. Не звони. Это окончательно.
— Ты даже не спросишь, как я?
— А зачем? — Елена пожала плечами. — Ты сам выбрал. Ты выбрал ее. Живи с этим выбором.
— Она меня ест, Лена. Каждый день. Пилит. Требует. Я работаю курьером по вечерам. Устаю как собака.
— Это жизнь, Миша. Взрослая жизнь. Где за все нужно платить.
— Я мог бы исправиться.
— Мог бы. Но не захотел. Пока было удобно. Прощай.
Елена повернулась и пошла к выходу. Шаги ее стучали по плитке четко, уверенно. Она не оглядывалась. Она знала, что если оглянется, то увидит не мужа, а проблему, которую она уже решила.
— Девушка, посмотрите, пожалуйста, вот эту модель. У нее экран 4К, смарт-ТВ, встроенный вай-фай.
Михаил стоял в зале магазина электроники. На груди бейджик с именем. Перед ним пожилая пара, которая долго выбирала телевизор, щупала кнопки, спрашивала про гарантию.
— А сколько стоит? — спросил старик.
— Сорок пять тысяч. Сейчас скидка.
— Дороговато.
— Качество хорошее. Прослужит лет десять.
Михаил говорил автоматически. Он вспомнил, как пять лет назад они с Леной выбирали телевизор. Она тогда сказала: «Бери тот, что нравится. Деньги найдем». И купила. Без вздохов, без упреков. Просто купила.
— Мы подумаем, — сказала старушка и отошла.
Михаил вздохнул. Подошел коллега, парень лет двадцати.
— Михалыч, не парься. Не купят они. Придут в интернет-магазин, закажут дешевле.
— Пусть приходят, — Михаил вытер пыль с витрины. — Работа есть работа.
Телефон в кармане вибрировал. Сообщение от матери: «Купи хлеб и молоко. И денег занеси, за свет платить надо».
Михаил посмотрел на экран. Потом положил телефон обратно. Не ответил. Впервые за долгое время он не ответил сразу.
Елена стояла на балконе нового дома. Пригород, тишина, сосны. В руке бокал вина. Вечерний воздух был прохладным, пахло хвоей и землей.
Внизу, в гараже, стоял белый Lexus. Новый. Пахнущий кожей и пластиком.
Телефон лежал на столе. Пришло сообщение с незнакомого номера. Она даже не открыла. Знала, кто это. Или знает, кто это мог бы быть.
— Ну что, Леночка, довольна покупкой? — подошел Сергей, прораб, который заканчивал отделку террасы.
— Очень, Сергей. Спасибо за работу.
— Да не за что. Дом хороший. Крепкий. На века.
— На века, — повторила Елена.
Она вспомнила деда Константина Петровича. «Недвижимость — это инвестиция». Он был прав. Но не только в стенах дело. Инвестиция — это то, во что ты вкладываешь душу. И что приносит дивиденды.
Брак с Михаилом был убыточным проектом. Она закрыла его. С потерями, да. Семьдесят четыре тысячи штрафа. Пять лет времени. Нервы. Но активы сохранены. И главное — сохранена она сама.
— Завтра бассейн подключим, — сказал Сергей. — Вода будет теплая.
— Отлично.
Елена допила вино. В доме было тихо. Никто не сопел рядом. Никто не требовал денег на маму, на телевизор, на круиз. Никто не напоминал, что она должна быть мягкой, доброй, удобной.
Она была неудобной. И в этом была ее сила.
Внизу проехала машина. Фары скользнули по стене. Елена не шелохнулась. Она смотрела на темный лес за участком. Там было неизвестное будущее. Но оно было ее будущим. Не общим. Не компромиссным. Ее.
— Лена, — позвала она себя вслух.
Голос прозвучал твердо.
— Все правильно.
Она повернулась и вошла в дом. Закрыла дверь. Замок щелкнул надежно, как выстрел затвора. Конец истории. Начало новой.
Через неделю Елена встретила знакомую в торговом центре.
— Лен, привет!听说 ты развелась?
— Привет, Оля. Да, развелась.
— И как ты? Держишься?
— Держусь. Лучше, чем когда была замужем.
— Говорят, Миша теперь с матерью живет?
— Да.
— И как они?
— Говорят, непросто. Она его пилит. Он работает на двух работах.
— Жалко его?
Елена остановилась у витрины с обувью. Примерила туфлю. Подошла идеально.
— Нет, Оля. Не жалко. Жалость — это когда человеку плохо не по его вине. А ему плохо потому, что он выбрал неправильный путь. Он выбрал быть ребенком. А за детство нужно платить.
— Ты стала жесткой, Лен.
— Я стала взрослой, — Елена расплатилась картой. — Раньше я думала, что любовь — это жертва. А теперь понимаю, что любовь — это уважение. К себе в первую очередь.
— Философия выжившего.
— Философия победившего, — поправила Елена. — Ладно, мне пора. Дела.
— Куда бежишь?
— В офис. Новый филиал открываем. Много работы.
— Счастливо тебе, Лен. Правда.
— И тебе, Оля. Смотри, чтобы твои не сели на шею.
— Буду иметь в виду.
Они расстались. Елена села в машину. Включила музыку. Джаз. Спокойный, размеренный. Она выехала из парковки. Город мелькал за окном. Огни, люди, судьбы. У каждого своя. У нее теперь была своя. Без долгов. Без обязательств перед теми, кто не ценит.
Телефон снова завибрировал. Она посмотрела. Сообщение от матери: «Дочка, как ты? Может, встретимся?».
Елена ответила: «Привет, мама. Все хорошо. Встретимся на выходных. Я зайду».
Коротко. Ясно. Без лишних обещаний.
Она нажала на газ. Машина плавно набрала скорость. Впереди был зеленый свет. Дорога была свободна. И это было самое главное ощущение — свобода. Не от кого-то. А для себя.
Вечером, уже дома, Елена открыла ноутбук. Нужно было проверить отчеты. На экране светились цифры. Прибыль, расходы, прогнозы. Все четко, все прозрачно.
Она вспомнила Михаила. Вспомнила его глаза в суде. Пустые.
— Прости, — прошептала она в пустоту. — Но я не спасатель. Я человек.
Она закрыла ноутбук. Подошла к окну. Вдали виднелись огни города. Там, где-то там, была квартира ее деда. Там, где она начинала эту историю. Теперь у нее был свой дом. Свой фундамент.
— Спасибо, дед, — сказала она. — Ты был прав. Инвестиция на века. Только инвестировать нужно в себя.
Она выключила свет. Темнота накрыла комнату, но не было страшно. Было спокойно. Как после долгой болезни, когда температура наконец спадает, и ты понимаешь, что кризис миновал. Будет долгий период восстановления. Будут шрамы. Но жизнь продолжится.
Елена легла в кровать. Подушка была прохладной. Она закрыла глаза. Завтра будет новый день. И он будет принадлежать только ей.
Конец.
Нам нужнее. Мы решили, ты уступишь, — родня мужа нашла оправдание, чтобы забрать мою квартиру