— Голодранка! — вне себя от ярости вопила мать Дмитрия, тыча пальцем в сторону онемевшей девушки. — Нищебродка, за версту же видно! Ты посмотри на ее туфли, Дима! Это же из прошлогодней коллекции масс-маркета. И этим поношенным каблуком она собирается переступить порог нашего дома?
Маргарита Николаевна стояла посреди своей роскошной гостиной, залитой мягким светом хрустальных люстр, и выглядела как разгневанная античная богиня, если бы богини носили костюмы от Шанель и поджимали губы так, будто только что съели целый лимон.
Настя чувствовала, как кровь приливает к щекам. Она непроизвольно спрятала левую ногу за правую, хотя знала, что ее туфли — чистые и аккуратные — действительно были куплены на распродаже. Но разве это имело значение два часа назад, когда Дима, смеясь, вел ее по аллее парка и обещал, что мама «обязательно ее полюбит»?
— Мама, прекрати сейчас же, — голос Дмитрия прозвучал твердо, но Настя уловила в нем знакомые нотки вины, которые всегда появлялись у него в присутствии матери. — Настя — дипломированный реставратор. Она восстанавливает старинные книги. У нее редкая профессия и золотые руки.
— Золотые руки? — Маргарита Николаевна издала сухой, лающий смешок. — В нашем кругу ценятся не руки, которые копаются в пыли и клее, а фамилия и состояние. А что за душой у этой… Настеньки? Комната в коммуналке на окраине и больная бабушка, которой требуется уход? Ты решил превратить наш дом в благотворительный фонд?
— Я люблю ее, — тихо сказал Дмитрий, делая шаг к Насте и пытаясь взять ее за руку.
Настя мягко отстранилась. В этот момент она поняла, что в этой стерильно чистой гостиной, где пахло дорогим парфюмом и свежезаваренным бергамотом, ей нет места. Она посмотрела на Маргариту Николаевну. Та смотрела на нее не с ненавистью, а с каким-то брезгливым любопытством, словно на странное насекомое, случайно залетевшее в антикварную лавку.
— Любовь, — Маргарита Николаевна грациозно опустилась в кресло-бержер, — это химическая реакция, которая проходит через три месяца. А вот счета за отопление этого особняка, налоги и положение в обществе — это константы. Дима, я не позволю тебе совершить эту ошибку. Ты — наследник дела своего отца. Твоей женой должна быть девушка уровня Елены Воронцовой. А эта… девочка…
Она снова указала на Настю унизывающим пальцем с крупным сапфиром.
— …пусть возвращается к своим корешкам и переплетам. Я дам ей денег. Настенька, сколько стоит твое достоинство? Хватит на новую квартиру для бабушки?
— Мое достоинство не продается, — голос Насти, к ее собственному удивлению, не дрогнул. — Как и любовь вашего сына. Простите, что нарушила ваш покой.
Она развернулась и пошла к выходу. Шаги по мраморному полу звучали слишком громко в наступившей тишине.
— Настя! Стой! — крикнул Дима, бросаясь вслед за ней.
— Дмитрий! — властный окрик матери пригвоздил его к месту. — Если ты сейчас выйдешь за эту дверь, можешь не возвращаться. И дело не в наследстве, ты же знаешь. Я просто не приму тебя обратно, когда ты поймешь, как сильно я была права.
Настя уже была в прихожей. Она дрожащими руками натянула пальто, не попадая в рукава. Дверь за ее спиной закрылась со тяжелым, глухим звуком, отсекая ее от мира, где люди стоили столько, сколько было написано на ценниках их одежды.
На улице шел мелкий, колючий дождь. Февраль в этом году выдался неприветливым. Настя шла по гравиевой дорожке, чувствуя, как влага пропитывает ее тонкие туфли. Она не оборачивалась. Она знала, что Дмитрий не вышел. Не потому, что он ее не любил, а потому, что он никогда не умел спорить с этой женщиной. Маргарита Николаевна строила его жизнь как идеальный чертеж, и Настя была на этом чертеже жирной кляксой.
Добравшись до остановки, Настя присела на скамью. Внутри была пустота. Не было ни слез, ни обиды — только странная, звенящая ясность. Она вспомнила слова бабушки: «Настенька, фарфор красив, пока он цел. Но если по нему пойдет трещина, его уже не склеишь так, чтобы не было видно шва».
Их отношения с Димой только что дали трещину.
Она достала телефон. На экране светилось три пропущенных от Димы и одно сообщение: «Прости ее, она просто напугана. Я все исправлю. Завтра приеду в мастерскую».
Настя удалила сообщение, не дочитав. Она знала, что ничего «исправить» нельзя, если человек считает тебя голодранкой только потому, что ты знаешь цену труду, а не только деньгам.
Приехав в свою маленькую комнату, она первым делом подошла к окну. Вид на старые крыши всегда успокаивал ее. Здесь, среди стопок старых книг, запаха льняного масла и бумаги, она чувствовала себя защищенной.
Зазвонил стационарный телефон. Это была бабушка из санатория.
— Настенька, деточка, как прошел ужин? Понравилась ты маме Дмитрия? — голос бабушки был слабым, но полным надежды.
Настя сглотнула ком в горле. Она посмотрела на свои руки — на кончиках пальцев остались следы от клея, который не отмылся до конца. Руки рабочего человека.
— Все хорошо, бабуль, — соврала она, стараясь, чтобы голос звучал бодро. — Просто мы поняли, что мы из слишком разных миров. Маргарита Николаевна — очень… изысканная женщина.
— Понятно, — вздохнула бабушка. — Значит, назвала нищенкой. Не плачь, маленькая. Настоящее золото в грязи не тускнеет, а дешевая позолота осыпается от первого же дождя.
Настя улыбнулась сквозь слезы. Она еще не знала, что этот вечер станет началом ее новой жизни, где не будет места страху перед величавыми дамами в бриллиантах, но будет нечто гораздо более важное — осознание собственной силы.
А на другом конце города, в холодном блеске особняка, Дмитрий сидел в своем кабинете, глядя на кольцо, которое так и не рискнул достать из кармана. Мать за стеной играла на рояле Шопена, и звуки музыки казались Насте, если бы она их слышала, погребальным звоном по их несбывшемуся счастью.
Прошел месяц с того злополучного вечера, который Настя мысленно окрестила «крахом фарфоровой империи». Февраль сменился промозглым мартом, когда снег перемешивался с грязью, а небо над городом напоминало выстиранную до дыр серую простыню.
Мастерская Насти находилась в полуподвале старого здания в тихом переулке, где время словно замирало. Здесь пахло пылью веков, костным клеем и воском. Для Насти этот запах был самым уютным на свете. Здесь она была хозяйкой, здесь она была не «голодранкой», а мастером, способным вернуть к жизни осыпающиеся страницы фолиантов, которые видели еще правление императоров.
Дмитрий звонил. Сначала каждый день, потом — раз в неделю. Его сообщения становились все более оправдательными и все менее решительными. «Настя, мама просто очень консервативна. Дай ей время. Я найду способ убедить ее».
— Убедить в чем, Дима? — шептала Настя, глядя на экран телефона, прежде чем отложить его в сторону. — В том, что я имею право на существование?
Она не злилась на него. Она его жалела. Дмитрий был как дорогая книга в золоченом переплете, которую поставили на полку для красоты, но никогда не открывали, чтобы не помять страницы. Он не принадлежал себе, он принадлежал Маргарите Николаевне и семейному бренду.
В тот вторник дверь мастерской скрипнула, впуская струю холодного воздуха и запах дорогого табака. На пороге стоял мужчина, которого Настя раньше здесь не видела. Высокий, в простом, но явно качественном кашемировом пальто, с лицом, изборожденным морщинами — не от старости, а от привычки много думать или хмуриться.
— Анастасия Павловна? — голос у него был низкий, с легкой хрипотцой.
— Да, это я. Чем могу помочь? — Настя поднялась из-за рабочего стола, поправляя фартук, забрызганный каплями раствора.
Мужчина прошел вглубь комнаты, с интересом оглядывая стеллажи. Его взгляд задерживался на прессах, на тончайших скальпелях и кисточках из беличьего волоса.
— Меня зовут Арсений Андреевич Сабуров. Мне сказали, что вы — единственный человек в этом городе, который не боится работать с «безнадежными» пациентами.
Он осторожно положил на стол сверток, завернутый в мягкую фланель. Когда Настя развернула ткань, ее сердце пропустило удар. Это была рукописная книга XVIII века, переплет которой практически превратился в труху, а страницы слиплись от сырости и времени.
— О боже… — выдохнула она, забыв о посетителе. — Где вы это нашли? Это же… это же ботанический атлас с ручной раскраской.
— Семейная реликвия, — коротко ответил Сабуров. — Мой прадед был врачом, он собирал травы. Книга пережила две войны, пожар и десятилетия забвения на чердаке старого дома в деревне. Все остальные реставраторы сказали, что ее проще сжечь, чем восстановить.
Настя осторожно, почти не касаясь, провела кончиками пальцев по краю обложки. Для нее это была не просто бумага. Это была живая история, крик о помощи из прошлого.
— Сжечь? — она посмотрела на мужчину с возмущением. — Это преступление. Да, работа будет долгой. Нужно будет отделять каждый лист, промывать, укреплять основу… Это займет месяцы. И это будет стоить…
Она запнулась, вспомнив слова матери Дмитрия. Она привыкла называть низкие цены, боясь спугнуть немногих клиентов.
— Называйте любую цену, — перебил ее Сабуров. — Я не торгуюсь за память. Но у меня есть одно условие.
Настя насторожилась.
— Какое?
— Я хочу видеть процесс. Не каждый день, конечно. Но иногда я буду заходить. Мне важно знать, что она… оживает.
— Хорошо, — Настя кивнула. — Но предупреждаю: прогресс будет медленным. Сначала я должна провести анализ бумаги и чернил.
Когда Сабуров ушел, оставив щедрый аванс, Настя долго сидела в тишине. Впервые за долгое время она почувствовала не тяжесть на душе, а азарт. Этот человек смотрел на нее не как на «неподходящую партию» для сына, а как на профессионала. В его глазах не было снисхождения, только уважение к ее ремеслу.
Вечером того же дня у входа в мастерскую ее поджидал Дмитрий. Он выглядел измотанным, воротник его пальто был поднят, а в руках он держал букет огромных, вызывающе дорогих роз.
— Настя, нам нужно поговорить, — начал он без предисловий. — Мама уехала в Кисловодск на воды. У нас есть две недели. Давай уедем куда-нибудь? Просто вдвоем. Чтобы ты остыла, чтобы мы все забыли.
Настя посмотрела на розы. Они были прекрасны, но в этой мастерской, среди запаха полыни и старой кожи, они выглядели фальшиво. Словно декорация в дешевом театре.
— Дима, две недели ничего не изменят, — тихо сказала она. — Ты предлагаешь мне прятаться, пока твоя мама «на водах»? А что будет, когда она вернется? Мы снова станем играть в прятки?
— Она остынет, Насть! Я потихоньку ее подготовлю…
— Подготовишь к чему? К тому, что я не исчезла? Знаешь, Дима, я сегодня приняла в работу удивительную книгу. Она почти разрушена, но внутри нее — знания и красота. И я буду тратить часы, чтобы спасти каждый миллиметр. А ты… ты даже не можешь защитить женщину, которую, как ты говоришь, любишь.
— Опять ты за свое! — Дмитрий всплеснул руками. — Жизнь — это не твои пыльные манускрипты! В реальном мире есть связи, есть репутация!
— В моем реальном мире есть честность, — отрезала Настя. — Забери цветы, Дима. Они завянут через три дня, а мне нужно работать. У меня теперь есть обязательства перед человеком, который ценит труд, а не этикет.
Дмитрий швырнул букет на скамейку у входа и быстро зашагал к своей машине. Настя проводила его взглядом, чувствуя странное облегчение. Трещина в их отношениях, о которой говорила бабушка, превратилась в пропасть. И, к своему удивлению, Настя не хотела строить через нее мост.
Следующие недели стали для нее временем медитации. Она часами просиживала над атласом Сабурова. С помощью тончайших игл и пара она разделяла листы. Под слоем грязи и плесени открывались невероятные рисунки: нежные лепестки полевых цветов, детальные изображения целебных трав.
Арсений Андреевич приходил, как и обещал. Он не мешал, просто садился на старый табурет в углу и наблюдал. Иногда они разговаривали. Она узнала, что он занимается строительством мостов — настоящих, из бетона и стали.
— Вы восстанавливаете прошлое, а я строю путь в будущее, — сказал он однажды, принимая от нее чашку крепкого чая из простой керамической кружки. — Но, кажется, мы оба делаем одно и то же: пытаемся соединить то, что было разорвано.
— Почему вы не отдали книгу в государственный архив? — спросила Настя. — Там целые лаборатории.
Сабуров посмотрел ей прямо в глаза. Его взгляд был теплым и каким-то очень надежным.
— Потому что в лабораториях нет души. Там есть протоколы и химия. А вы… вы разговариваете с каждой страницей. Я видел, как вы улыбаетесь, когда отходит пятно. Такую преданность делу не купишь за бюджетные деньги.
В этот момент в полуподвальное окно постучали. Настя вздрогнула. На тротуаре, на уровне ее глаз, стояли знакомые туфли — дорогие, замшевые, на тонкой шпильке. Маргарита Николаевна вернулась из Кисловодска раньше срока.
Дверь распахнулась без стука. Мать Дмитрия вошла в мастерскую, брезгливо прикрывая нос надушенным платком.
— Так вот где ты прячешься, — процедила она, не замечая Сабурова в тени стеллажа. — Мой сын из-за тебя потерял покой. Он перестал заниматься делами, он спорит со мной! Сколько тебе нужно, чтобы ты исчезла из нашего города навсегда? Я удвою сумму. Только уезжай. Такие, как ты, — как плесень. Вы въедаетесь в порядочные семьи и разрушаете их изнутри.
Настя медленно отложила скальпель. Она хотела что-то ответить, но внезапно из тени раздался спокойный, тяжелый голос:
— Маргарита Николаевна? Какая неожиданная встреча. Не знал, что вы интересуетесь реставрацией редких изданий.
Маргарита Николаевна вздрогнула и обернулась. Ее лицо мгновенно сменило выражение с яростного на растерянно-льстивое.
— Арсений… Арсений Андреевич? Что вы здесь делаете?
— Я здесь по делу, — Сабуров поднялся, и в тесной мастерской сразу стало мало места от его присутствия. — Я доверил Анастасии Павловне самое дорогое, что у меня есть. И мне очень неприятно слышать, как вы разговариваете с мастером такого уровня.
— Мастером? — Маргарита Николаевна нервно рассмеялась. — Арсений, это же просто девчонка из трущоб, которая вскружила голову моему Диме…
— Эта «девчонка», — Сабуров сделал шаг вперед, — обладает тем, чего за деньги не купишь в вашем Кисловодске. Достоинством. И если вы еще раз позволите себе прийти сюда с подобными предложениями, наше деловое сотрудничество по строительству нового торгового центра будет прекращено. Я не работаю с людьми, которые не умеют уважать чужой труд.
Маргарита Николаевна побледнела так, что стали видны слои пудры на ее щеках. Она открыла рот, закрыла его, бросила испепеляющий взгляд на Настю и, не проронив ни слова, выскочила вон, громко хлопнув дверью.
В мастерской воцарилась тишина. Настя чувствовала, как у нее дрожат колени. Она опустилась на стул и закрыла лицо руками.
— Простите, — глухо сказала она. — Мне так стыдно, что вы стали свидетелем этого…
— Стыдно должно быть ей, — Арсений подошел ближе и осторожно положил руку ей на плечо. — Настя, посмотрите на меня.
Она подняла голову.
— Вы не голодранка. Вы — редкость. Как тот атлас на столе. И я не позволю всяким «фарфоровым куклам» вас топтать.
В этот вечер Настя впервые за долгое время не плакала. Она смотрела на свои руки и понимала: они действительно золотые. Не потому, что на них были кольца, а потому, что они умели созидать.
А где-то в центре города Дмитрий в очередной раз слушал истерику матери, но впервые в жизни он не оправдывался. Он просто молчал, понимая, что потерял не просто «девушку из масс-маркета», а единственное живое и настоящее, что когда-либо было в его жизни.
Весна ворвалась в город внезапно, разбивая ледяные панцири на реке и заставляя почки на старых липах в переулке набухать от нетерпения. В мастерской Насти тоже пахло переменами. Работа над атласом Сабурова близилась к завершению. Это были самые сложные и самые счастливые недели в её жизни.
Настя сидела за столом, склонившись над последним разворотом. Она использовала тончайшую японскую бумагу «васи» для укрепления корешка — почти прозрачную, но прочную, как воля человека, прошедшего через испытания. Каждый стежок иглы был выверен, каждая капля клея — взвешена на внутренних весах совести.
За это время Арсений Андреевич стал постоянным гостем. Но теперь он приходил не просто «проверить процесс». Он приносил горячий кофе в бумажных стаканчиках, рассказывал о мостах, которые строил в Сибири и на Дальнем Востоке, и слушал её рассказы о типах переплетов и истории бумаги. Между ними выстроилось нечто большее, чем отношения заказчика и исполнителя. Это был мост, возведенный на фундаменте взаимного уважения — то, чего так не хватало в её отношениях с Дмитрием.
Дмитрий… Он пришел еще раз, за неделю до финала работы. Он выглядел помятым, в глазах читалась бесконечная усталость.
— Настя, я ухожу из дома, — сказал он, стоя в дверях. — Я снял квартиру. Небольшую, на другом конце города. Мама в ярости, она грозится лишить меня должности в компании. Пойдем со мной? Начнем все сначала, без её денег, без её правил.
Настя посмотрела на него и почувствовала лишь тихую грусть. Месяц назад эти слова стали бы для неё спасением. Но сейчас… сейчас она видела перед собой человека, который решился на поступок только тогда, когда его мир уже начал рушиться.
— Дима, — мягко произнесла она, — ты уходишь не ко мне. Ты уходишь от неё. Это большая работа — стать самостоятельным. Тебе нужно пройти этот путь самому. Если я сейчас пойду с тобой, я просто стану твоим новым костылем. А я хочу быть человеком, а не опорой для того, кто боится стоять на своих ногах.
— Ты его любишь? — Дмитрий кивнул в сторону стола, где лежал чертеж моста, случайно оставленный Сабуровым.
— Я люблю свою работу, Дима. И я впервые в жизни полюбила себя настолько, чтобы не позволять называть себя голодранкой. Иди. Тебе нужно найти себя, а не меня.
Когда он ушел, Настя не почувствовала боли. Только легкость, словно она наконец-то перелистнула страницу, которая была безнадежно испорчена кляксой.
День «сдачи объекта» выдался солнечным. Арсений приехал к вечеру. Настя торжественно разложила атлас на чистом сукне. Книга преобразилась. Потертая кожа переплета стала мягкой, приобрела благородный блеск. Страницы, которые раньше рассыпались от прикосновения, теперь шелестели уверенно и гордо. Рисунки трав — полыни, зверобоя, душицы — заиграли красками, словно их только что нанесли кистью мастера.
Арсений долго молчал. Он медленно листал книгу, и Настя видела, как ходят желваки на его скулах.
— Мой прадед был бы счастлив, — наконец тихо сказал он. — Вы совершили чудо, Анастасия Павловна. Вы вернули мне не просто книгу, вы вернули мне связь с моим родом.
Он достал из кармана конверт, но Настя покачала целой.
— Вы уже оплатили аванс, этого более чем достаточно. Это была честь для меня — работать с такой вещью.
— В конверте не деньги, — Арсений улыбнулся, и его суровое лицо преобразилось. — Здесь приглашение. Через месяц открывается отреставрированное крыло городской библиотеки. Я внес пожертвование на создание профессиональной мастерской реставрации. И я рекомендовал попечительскому совету назначить вас её руководителем. Им нужен человек со знаниями и… сердцем.
Настя прижала руки к груди. Это было больше, чем просто работа. Это было признание.
— Я… я не знаю, что сказать.
— Скажите, что вы пойдете со мной на ужин, — Арсений подошел ближе. — Как равная к равному. Без бриллиантов, без проверки ценников на туфлях. Просто Настя и просто Арсений.
Прошло три месяца.
В зале городской библиотеки было многолюдно. Дамы в вечерних платьях и мужчины в смокингах обсуждали меценатство и искусство. Среди гостей Настя заметила Маргариту Николаевну. Та стояла в окружении своих подруг, стараясь сохранять величественный вид, но в её глазах металась тень растерянности.
Когда объявили выход новой заведующей отделом реставрации, в зале наступила тишина. Настя вышла на подиум в простом, но безупречно сшитом темно-синем платье из шелка. На её шее не было колье, только тонкая нить жемчуга — подарок бабушки. Она выглядела так, как выглядят женщины, знающие себе цену: спокойно, уверенно и светло.
Маргарита Николаевна застыла, узнав в «главном эксперте города» ту самую девушку, которую она выгоняла из своего дома. Она попыталась было что-то сказать, но встретилась взглядом с Арсением Сабуровым, который стоял рядом с Настей и открыто улыбался.
— Вы позволите, Анастасия Павловна? — Арсений предложил ей руку, когда официальная часть закончилась.
— С удовольствием, Арсений Андреевич.
Они проходили мимо Маргариты Николаевны. На мгновение Настя задержалась.
— Знаете, — тихо сказала она, обращаясь к женщине, которая когда-то пыталась её уничтожить, — вы были правы в одном. Туфли из масс-маркета действительно не подходят для вашего дома. Они созданы для того, чтобы ходить по земле и строить свою жизнь самостоятельно. Спасибо, что помогли мне это понять.
Она прошла мимо, не оборачиваясь. Впереди была новая жизнь, запах старинных фолиантов и рука сильного мужчины, который ценил не позолоту, а чистое золото души.
Вечером, когда гости разошлись, Настя и Арсений стояли на балконе библиотеки, глядя на огни города.
— Мосты и книги, — задумчиво произнес Арсений. — Знаешь, Настя, я ведь всю жизнь строил из бетона, думая, что это самое прочное. Но глядя на то, как ты работаешь, я понял: самое прочное в мире — это нить, которой сшивают разорванные страницы. И любовь, которая не требует доказательств.
Настя положила голову ему на плечо. Её «золотые руки» теперь были в надежных руках. Она больше не была голодранкой. Она была мастером своей судьбы. И эта история, начавшаяся с крика ненависти, закончилась тихим шепотом настоящего счастья, которое не боится ни времени, ни чужих предрассудков.
— Что значит «я не хочу ехать»? Мои родители ждут нас обоих! Ты выйдешь со мной, улыбнёшься, посидишь два часа, и мы уедем! Неужели это так сложно!!!