— Ты че, совсем охамела? — Дима даже не повысил голос, он выдавил это сквозь зубы, как пасту из тюбика, которую забыл закрыть колпачком. — Ты мать мою «коммунальной квартирой» назвала? При ней? Ты в своем уме?
Ирина не обернулась. Она стояла у плиты и смотрела, как в кастрюле закипает вода. Пузыри сначала крупные, с кулак, потом мельче, и вот уже вся поверхность ходит ходуном, как нервный тик.
— Я сказала, что в этой квартире, как в коммуналке, все слышно. Даже то, как твой отец в туалете газету переворачивает. А уж как твоя мама обсуждает мои якобы плохие яйца всмятку — так вообще на первом канале трансляция.
— Она не обсуждала, она совет дала! — Дима подошел ближе, и Ирина краем глаза увидела его сжатые кулаки. Три года назад, когда они только поженились, он бы ни за что не подошел к ней с такими кулаками. Три года назад он вообще не знал, что кулаки можно сжимать иначе, чем для аплодисментов.
— Слушай, Дим. — Она резко выключила газ. Вода мгновенно успокоилась, перестала кипеть. — Твоя мама дает советы, как снайпер дает пули. В лоб. Каждый день. Вчера — как я полы мою. Сегодня — как я белье складываю. Завтра будет учить меня дышать, чтобы я кислород зря не переводила. Я задолбалась.
— Она пожилой человек! Она хочет как лучше!
— Нет. — Ирина наконец повернулась. — Не хочет. Хочешь как лучше — ты. Когда покупаешь мне цветы без повода. Или когда молчишь, если я пришла с работы злая. А она хочет как правильно. По ее учебнику. А я в этом учебнике — иллюстрация для статьи «как не надо жить».
Дима шумно выдохнул, разжал кулаки и почесал затылок. Жест привычный, домашний, от которого у Ирины всегда немного оттаивало внутри. Но сейчас не оттаяло. Потому что за этим жестом всегда следовала капитуляция. Его капитуляция перед матерью.
— Ир, ну давай съедем. Я же говорил, вот проект сдам, премию получу, и…
— И мы начнем снимать однушку в Мухосранске за МКАДом, где до метро час на автобусе, а по вечерам ветер воет, как твоя мама, когда я соль вместо сахара в тесто сыплю? — перебила она. — Не надо. Я не про это. Я про то, что ты даже сейчас, когда я ору, ты на ее стороне.
— Я не на ее стороне! Я просто…
— Ты просто молчишь. Ты всегда молчишь. А молчание в этом доме — знак согласия. Ты согласен, что я криворукая. Ты согласен, что я плохая хозяйка. Ты согласен, что без вас, Лукьяновых, я бы пропала. И знаешь что? — Она шагнула к нему. — Я, кажется, начала в это верить.
Он дернулся, хотел что-то сказать, но в кориторе зашаркали тапки. Валентина Ивановна собственной персоной. Вошла, поджав губы, неся перед собой тарелку с бутербродами, как скипетр.
— Димочка, поешь. А то с работы пришел, а тут скандалы. Организм истощается. — Она поставила тарелку на стол, демонстративно отодвинув Иринину кружку. — Ир, там белье в стиралке висит уже два часа. Проветрилось. Сними, а то засохнет, как твое настроение.
Ирина посмотрела на свекровь. На ее аккуратный халатик, на ее седые кудряшки, на ее тонкие губы, которые умели улыбаться только сыну и мужу. Для нее, для Ирины, у Валентины Ивановны была только одна мимическая гримаса — легкое презрение, смешанное с победой.
— Сниму, — вдруг спокойно сказала Ирина. — И даже поглажу. А потом, Валентина Ивановна, я лягу спать. И завтра утром я не встану к завтраку. Потому что завтра суббота. И я не пойду на рынок за продуктами. И не буду делать уборку. И не буду слушать радио «Маяк» вместе с вами, потому что мне нравится другое радио. И если вы к девяти утра решите, что я обязана это делать, потому что я женщина в доме, то я просто тихо, без скандала, соберу вещи и уеду к маме. Насовсем.
Тишина в кухне стала такой плотной, что, казалось, ее можно было резать ножом, которым Валентина Ивановна только что нарезала сыр. Свекровь замерла с бутербродом в руке, Дима перестал дышать.
— Ты мне угрожаешь? — голос Валентины Ивановны дрогнул, но не от страха — от обиды. От страшной, старческой обиды, что какая-то девка смеет ставить ей условия в ее доме.
— Нет. Я предупреждаю. — Ирина вышла из кухни, чувствуя спиной два взгляда: растерянный Димы и ненавидящий — его матери.
В комнате она села на кровать и уставилась в стену. За стеной, к счастью, было тихо. Только где-то далеко лаяла собака. Ирина вдруг подумала, что эта собака лает уже полгода каждую ночь, и никто на нее не жалуется. А она, Ирина, не может даже чай попить на кухне без того, чтобы ей не сказали, что она слишком громко кладет ложку.
Через полчаса пришел Дима. Лег на свою половину кровати, уставился в потолок. Молчал долго, так долго, что Ирина решила — заснул. Но потом он заговорил.
— Ты правда уедешь?
— Правда.
— А как же мы?
— А что — мы? — она повернулась к нему. — Мы — это кто? Я тебя почти не вижу. Ты приходишь, ешь, спишь, смотришь в телефон. Я для тебя — функция. Как посудомойка, только с голосом.
— Ты не функция. Ты жена.
— Слово. Просто слово. А по факту? По факту я — твоя мама, только молодая и с паспортом, где другой штамп.
Дима сел на кровати, потер лицо ладонями.
— Тяжело с ней. Ты же знаешь. Отец вообще молчит, я вырос в этом. Для меня это норма. Я не замечаю.
— А я замечаю. Я замечаю каждое ее «Ирочка, а вот у нас раньше…», каждое ее «ну ты же девочка, должна понимать». Я устала быть девочкой, Дим. Мне тридцать два года. Я хочу быть женщиной. Хочу быть твоей женщиной, а не ее прислугой.
Он молчал, и в этом молчании Ирина услышала приговор. Он не мог выбрать. Он вообще не умел выбирать. Жизнь за него всегда выбирала мать — институт, работу, жену. Ирину она выбрала потому, что та была тихая, незаметная, неконфликтная. Ошиблась Валентина Ивановна.
— Ты поговори с ней, — наконец выдавил Дима. — Объясни.
— Я устала объяснять. Я хочу, чтобы ты объяснил. Чтобы ты встал и сказал: мама, Ирина — моя жена, и мы будем жить так, как хотим мы. Скажешь?
Дима отвел глаза. И все стало окончательно ясно.
Утром Ирина встала рано. Собрала небольшой рюкзак — самое нужное. Дима спал, отвернувшись к стене. Она постояла над ним пару минут, разглядывая знакомые вихры на затылке, родную линию плеча. Потом наклонилась, поцеловала его в щеку. Он дернулся, но не проснулся.
На кухне уже гремела посудой Валентина Ивановна. Увидев Ирину с рюкзаком, она замерла.
— Ты куда?
— К маме, Валентина Ивановна. Как и обещала.
— Дура, — выдохнула свекровь. — Куда ты пойдешь? Кто тебя такую возьмет? Разведенка с характером, без квартиры, без денег?
— Возьмут. Я сама себя возьму. — Ирина обулась, не глядя на свекровь. — Скажите Диме… Впрочем, ничего не говорите. Он сам знает.
Она вышла в подъезд, и дверь за ней закрылась с тихим, почти сочувственным щелчком. На лестнице пахло кошками и капустой. Старый, привычный запах, от которого вдруг защипало в носу. Ирина быстро сбежала вниз, на улицу.
Март только начинался. Снег уже осел, почернел, но кое-где еще лежал у обочин грязными кучами. Воздух был сырой, холодный, но пахло уже весной — землей, надеждой и собачьими какашками, которые вот-вот оттают. Ирина глубоко вдохнула и пошла к остановке.
Мать встретила ее без удивления. Только вздохнула тяжело, посторонилась в прихожей.
— Проходи. Отец на работе, до вечера. Чай будешь?
— Буду.
Они сидели на кухне, пили чай с мятой, и мать молчала. Это было главное мамино умение — вовремя промолчать. Не лезть с советами, не расспрашивать, не причитать. Ирина ценила это молчание больше любых слов.
— Долго думала? — наконец спросила мать.
— Полгода.
— Ну и хорошо. Долго думать — полезно. Значит, не на эмоциях.
— На эмоциях, мама. Просто эмоции полгода копились.
Мать кивнула, отхлебнула чай.
— Жить у нас можешь сколько хочешь. Комната твоя. Я там белье поменяла на прошлой неделе, так что залезай.
— Спасибо.
— За что? Ты моя дочь. Твой дом — мой дом. Это у них там, у Лукьяновых, дом — крепость, а в крепости правила. А у нас — просто дом. Живи.
Ирина вдруг разрыдалась. Впервые за последние месяцы. Прямо в чай, капая слезами в кружку. Мать не кинулась ее успокаивать, только подвинула салфетку поближе. И это было правильно.
Месяц прошел в каком-то тумане. Ирина устроилась на временную работу — в цветочный магазин у дома. Там пахло влажной землей и сыростью, и этот запах казался ей запахом свободы. Она приходила домой, уставшая, с онемевшими от холода пальцами, но впервые за долгие годы чувствовала, что вечер принадлежит только ей.
Мать не лезла. Отец, когда видел ее, хмуро крякал и говорил что-то вроде: «Ну, бывает. Жизнь, она полосатая». И этого было достаточно.
Но однажды, в начале апреля, когда снег почти сошел и на газонах показалась прошлогодняя пожухлая трава, в дверь позвонили. Ирина открыла — и обомлела. На пороге стоял Дима. Похудевший, небритый, с красными глазами и букетом тюльпанов, которые уже начали вянуть.
— Привет, — сказал он хрипло.
— Привет, — ответила Ирина, не впуская.
— Можно поговорить?
— Говори.
— Не здесь. Давай выйдем.
Она вздохнула, накинула куртку и вышла на лестничную клетку. Сели на подоконник. Дима мял тюльпаны, не замечая этого.
— Я дурак, — начал он. — Я все понял. Я без тебя не могу. Мать… я с ней поговорил. Серьезно. Сказал, что если она не перестанет лезть, мы вообще перестанем к ним приезжать. Она плакала, но, кажется, поняла.
— Кажется? — усмехнулась Ирина. — Дим, мне не нужны «кажется». Мне нужна уверенность.
— Я уверен. Я хочу, чтобы ты вернулась. Или… или мы снимем квартиру. Я нашел вариант, недорогой. Далеко от всех. Только ты и я.
Ирина смотрела на него. На его виноватое лицо, на его тюльпаны, на его надежду в глазах. И чувствовала… ничего. Пустоту. Месяц одиночества, месяц работы в цветах, месяц тишины — они сделали свое дело. Она отвыкла. Отвыкла от его запаха, от его голоса, от его проблем.
— Дим, — сказала она мягко. — Ты опоздал. Месяц назад, когда я уходила, я хотела, чтобы ты меня остановил. Сразу, на лестнице. Или прибежал вечером. Или на следующий день. Но ты не прибежал. Ты думал месяц.
— Я не думал! Я боялся! Я не знал, как к тебе подойти! Думал, дашь время, остынешь…
— Я остыла. — Она встала с подоконника. — Я остыла настолько, что мне стало хорошо одной. Ты понимаешь? Мне хорошо. Без тебя.
Он побледнел.
— Ир, не говори так. Мы же семья. Мы же любили друг друга.
— Любили. В прошедшем времени. Извини, Дим. Иди домой. К маме. Она тебя накормит, пожалеет. Найдет тебе новую жену. Такую, которая будет молчать, когда надо, и кланяться, когда велят.
Она развернулась и зашла в квартиру. Закрыла дверь и прислонилась к ней лбом. Сердце колотилось, но это была не боль. Это был адреналин. Она только что отрезала кусок своей жизни. Без наркоза. И выяснилось, что жить можно.
Из кухни вышла мать, вытирая руки полотенцем.
— Ушел?
— Ушел.
— Правильно, — кивнула мать. — А то я уже думала, ты сдашься. Ты у меня сильная. Просто раньше не знала.
— Я и сама не знала, — улыбнулась Ирина.
В середине апреля случилось то, чего Ирина никак не ожидала. Пришла повестка в суд. Дима подал на развод. Не она — он. Ирина даже растерялась сначала. Сидела на кухне, вертела в руках бумажку и пыталась понять, что чувствует. Обиду? Облегчение? Злость? Ничего конкретного. Просто холодок где-то под ложечкой.
— Чего он хочет? — спросила мать, заглядывая через плечо. — Раздела имущества? У вас же ничего нет.
— Не знаю. Может, хочет последнее слово сказать. Чтоб я виноватой осталась.
— Пусть говорит. Ты свое уже сказала. — Мать вздохнула. — Пойдешь?
— Придется. Не хочу, но придется. Заочно разведут, если не приду. А он потом чего угодно наговорить может. Нет, пойду. Глаза в глаза.
В день суда Ирина надела строгую юбку, темную блузку, волосы убрала в пучок. Смотрела на себя в зеркало и видела чужую женщину — спокойную, уверенную, взрослую. Интересно, куда делась та Ира, которая полгода назад стояла у плиты и ловила каждое слово свекрови? Испарилась. Растворилась в мартовском воздухе.
В коридоре суда было людно и шумно. Пахло канцелярией и чужими бедами. Дима сидел на скамейке один, в костюме, который Ирина помнила еще с их свадьбы. Увидел ее, встал, дернулся было навстречу, но она прошла мимо, кивнув сухо:
— Здравствуй.
— Ир, подожди… — Он догнал ее, тронул за локоть. — Я не хочу развода. Я хочу поговорить.
— Так мы уже говорили. Месяц назад. На лестнице. Помнишь?
— Я тогда не то сказал. Я растерялся. Я вообще последнее время только и делаю, что теряюсь. Мать… она меня доканала. Она тебя во всем обвиняет. Говорит, ты меня бросила, как собаку.
— А ты что?
— А я молчу. — Он опустил глаза. — Я всегда молчу.
— Вот видишь. Ты и сейчас молчишь. А должен был сказать: мама, Ирина не бросала меня. Я сам довел ее до ухода. Но ты не скажешь. Ты никогда не скажешь.
Из зала суда выглянула секретарь:
— Лукьяновы? Заходите.
Судья — уставшая женщина лет пятидесяти с идеальным маникюром — читала бумаги, не поднимая глаз. Ирина с Димой сели по разные стороны стола, как враги.
— Итак, брак расторгается по заявлению супруга. Возражения есть? — спросила судья, взглянув на Ирину.
— Нет, — твердо сказала Ирина.
— Есть! — выкрикнул Дима. — Я не хочу развода. Я прошу дать нам время на примирение.
Ирина посмотрела на него с изумлением. Этого она не ожидала.
— Супруг Лукьянов, ваше заявление о разводе подано вами, — напомнила судья. — Вы в курсе?
— Я погорячился. Я надеялся, что она… ну, что она придет, испугается. А она не испугалась. Я не хочу ее терять.
Судья перевела взгляд на Ирину.
— Ваше мнение, гражданка Соколова?
— Я хочу развода. — Ирина говорила спокойно, глядя судье прямо в глаза. — Наша совместная жизнь невозможна. Причина — постоянное вмешательство его матери, отсутствие поддержки с его стороны и эмоциональное истощение с моей. Срок для примирения считаю бессмысленным. Я приняла решение.
Дима сидел белый как мел. Он не ожидал такой жесткости. Он вообще, кажется, не ожидал, что Ирина способна на решительные действия. Привык, что она прогибается, терпит, молчит.
— Суд удаляется для вынесения решения, — объявила судья.
В коридоре Дима попытался снова подойти, но Ирина отошла к окну. Он встал рядом, но молчал. Долго молчал, потом выдавил:
— Ты очень изменилась.
— Хорошо или плохо?
— Не знаю. Просто изменилась. Раньше ты была… мягче.
— Раньше я была удобной. А теперь я есть. Такая, какая есть. Если тебе не нравится — твои проблемы.
— Мне нравится. — Он сказал это тихо, почти неслышно. — Мне всегда в тебе все нравилось. Кроме того, что ты ушла.
— Я не уходила. Я выживала.
Судья вернулась быстро. Решение было предсказуемым — брак расторгнут. Ирина поставила подпись, забрала свой экземпляр и вышла из зала, не оглядываясь. Дима догнал ее уже на улице.
— Подвези? У меня машина.
— Нет, спасибо. Я на метро.
— Ир, ну пожалуйста. Дай мне хоть что-то нормальное в памяти оставить. Не вот это все. Посидим где-нибудь, кофе выпьем, поговорим по-человечески.
Она посмотрела на него. Апрельское солнце било в глаза, щуриться было лень. Дима стоял, щуплый какой-то, несчастный, сжимая в руке ключи от машины. И вдруг Ирине стало его жалко. Не любовь, нет. А просто человеческая жалость к тому, кто оказался слабее обстоятельств.
— Ладно. Час. Вон там кафе.
В кафе было пусто и пахло ванилью. Они сели у окна, заказали кофе. Дима вертел в руках салфетку, рвал ее на мелкие кусочки.
— Мать заболела, — сказал он вдруг. — Сердце. Говорит, из-за тебя.
Ирина усмехнулась.
— Конечно, из-за меня. Не из-за того, что она двадцать лет мужа пилит и сына не отпускает. Я во всем виновата.
— Я не говорю, что ты виновата. Я просто рассказываю.
— Зачем?
— Не знаю. Чтоб ты знала. Она лежит, отец молчит, я один. Тоска зеленая.
— Ты не один. У тебя работа, друзья, в конце концов.
— Друзья… — он махнул рукой. — У всех семьи, дети. А я как неприкаянный. Ир, может, попробуем еще раз? Я серьезно. Я квартиру сниму, мы уедем, я мать на порог не пущу. Честно.
Она долго смотрела на него. В его глаза, в которых плескалась надежда. И вдруг поняла, что он действительно верит в то, что говорит. Верит, что сможет измениться. Верит, что все можно начать сначала. Глупый, наивный, невыросший мальчик.
— Дим, — сказала она мягко. — Ты хороший человек. Правда. Ты добрый, ты не злой, ты не жадный. Но ты не муж. Ты сын. И ты всегда будешь сыном. Не потому что плохой, а потому что так сложилось. Тебе нужна женщина, которая согласна быть второй после мамы. Которая будет слушаться, кивать и делать вид, что все хорошо. Я так не могу. Я пробовала — не получается.
— А если я изменюсь?
— Если ты изменишься — ты станешь другим человеком. И я не знаю, полюблю ли я этого другого. А если не изменюсь — мы опять придем к тому же. Через год, через два. Зачем нам этот круг?
Он молчал долго. Кофе остыл. Салфетка превратилась в горку мелких клочков.
— Я понял, — наконец сказал он. — Ты права. Просто привык, что ты рядом. Думал, всегда будешь.
— Никто ни у кого не всегда. Жизнь, она длинная. Может, встретим еще кого.
— Ты встретишь. Ты сильная. А я… не знаю.
Они расплатились, вышли на улицу. Дима хотел обнять ее на прощание, но она протянула руку. Пожали друг другу руки, как старые знакомые. И разошлись в разные стороны.
Ирина шла к метро и чувствовала странную легкость. Не эйфорию, нет. Просто груз с плеч свалился. Последний узел развязался. Она теперь совершенно свободная женщина. Без мужа, без свекрови, без обязательств. Только она и апрель.
Через две недели позвонила знакомая, предложила работу — администратором в небольшой клинике. Ирина согласилась, не раздумывая. Работа была скучная, бумажная, но платили нормально, и коллектив попался хороший — девчонки молодые, веселые, без семейных драм. В обед они пили чай с бутербродами, обсуждали сериалы и мужчин. Ирина молчала больше, слушала. Ей было странно, что можно вот так просто говорить о парнях, не боясь, что кто-то осудит.
В выходные она ездила к подруге на дачу, помогала сажать картошку. Земля была холодная, пальцы мерзли, но это было приятно — возиться в грязи, чувствовать себя частью чего-то настоящего, живого. Подруга, Маринка, с которой они дружили с института, косилась на нее, но молчала. Только вечером, за чаем, спросила:
— Оттаяла?
— Оттаиваю, — улыбнулась Ирина.
— Ну и хорошо. А то я смотрела на тебя последние годы — ты как ледышка была. Красивая, но холодная.
— Это не я холодная была. Это жизнь такая.
— Жизнь не такая. Жизнь разная. Просто ты в плохую полосу попала. Теперь в хорошую въехала. Держись.
Ирина держалась. Дни шли за днями, и она заново училась быть собой. Оказалось, что за годы брака она почти забыла, что ей нравится. Нравится, например, поздно ложиться и читать книги. Или смотреть старое кино. Или гулять по городу без цели. Или есть на завтрак сладкое. Маленькие радости, из которых складывается жизнь.
В конце апреля ей пришло сообщение от Димы: «Мать умерла. Сердце. Похороны завтра. Не знаю, зачем пишу. Просто чтоб знала».
Ирина долго смотрела в экран. Валентина Ивановна. Свекровь. Враг. Женщина, которая сделала ее жизнь невыносимой. Умерла. И странное дело — злости не было. Была пустота. И даже какая-то жалость. Потому что Валентина Ивановна тоже была несчастна. По-своему, по-старушечьи, по-собственнически. Она всю жизнь держалась за сына, как за спасательный круг, и этот круг в итоге ее и утопил.
На похороны Ирина не пошла. Не из гордости, не из обиды. Просто не ее это было — провожать человека, который ее ненавидел. Послала Диме соболезнование в мессенджере. Он ответил коротко: «Спасибо».
А через неделю пришло еще одно сообщение. С незнакомого номера. «Привет, Ира. Это Костя. Помнишь такого? Я тут в городе проездом. Может, увидимся?»
Ирина перечитала несколько раз. Костя. Первая любовь. Тот самый, который десять лет назад разбил ей сердце, уехав в другой город без объяснений. Она тогда проплакала полгода, а потом встретила Диму, и все как-то завертелось. Костя остался в прошлом, как старая фотография, которую стыдно выбросить, но и смотреть больно.
Она ответила: «Помню. Зачем?»
Он ответил сразу: «Хочу извиниться. И увидеть. Ты не представляешь, как часто я о тебе думал все эти годы».
Ирина усмехнулась. Подумал он. Десять лет думал, а тут вдруг вспомнил. Наверное, тоже развелся, тоже один, тоже ищет, где бы приземлиться.
Но любопытство пересилило. Назначили встречу в том же кафе у метро, где она недавно прощалась с Димой. Ирония судьбы.
Костя почти не изменился. Те же глаза, та же улыбка, те же жесты. Только волосы чуть седые на висках. Он встал, когда она вошла, смотрел во все глаза.
— Ирка… Ты стала… — он запнулся. — Еще красивее.
— А ты стал седым, — усмехнулась она, садясь напротив. — Ну, давай, извиняйся. Интересно послушать.
Он извинялся долго, сбивчиво, путаясь в словах. Говорил, что был молодым дураком, что испугался серьезных отношений, что уехал, а потом жалел. Рассказывал о своей жизни — женился, развелся, бизнес прогорел, опять поднялся. Смотрел на Ирину с такой надеждой, что ей стало почти неловко.
— Кость, ты чего от меня хочешь? — перебила она. — Чтобы я сказала «я тебя прощаю»? Хорошо, прощаю. Чтобы мы стали друзьями? Давай попробуем. Чтобы начать сначала? — Она покачала головой. — Нет. Извини. Не получится.
— Почему? — он искренне удивился. — Мы же любили друг друга. Сильно любили.
— Любили. Восемнадцать лет назад. С тех пор я прожила другую жизнь. Вышла замуж, развелась. Похоронила свекровь. Потеряла себя и заново нашла. А ты в этой жизни не участвовал. Ты пришел на готовое.
— Я могу участвовать. Я хочу.
— Поздно. Я теперь другая. Мне не нужен мужчина, который будет меня бросать, а потом возвращаться через десять лет. Мне нужен тот, кто будет рядом каждый день. В горе и в радости. В болезнях и в здоровье. А ты, Костя, умеешь только в радости. Я так больше не играю.
Он замолчал, смотрел в стол. Потом поднял глаза.
— Ты жестокая стала.
— Я живая стала. Это разные вещи.
Она встала, оставила на столе деньги за свой кофе.
— Прощай, Костя. Спасибо за извинения. Было приятно тебя увидеть. Но не звони больше.
Она вышла на улицу. Вечерело. Апрель заканчивался, впереди были майские праздники, шашлыки, дача, тепло. Ирина глубоко вдохнула воздух, пахнущий бензином и тополиными почками, и улыбнулась. Впервые за долгое время она точно знала, что будет дальше. А дальше будет жизнь. Ее собственная. Без свекрови, без мужа, без призраков прошлого. Только она, весна и целая куча возможностей.
Она достала телефон, набрала сообщение Маринке: «Свободна в субботу? Поехали на дачу, картошку полоть. И шашлык заодно».
Ответ пришел через минуту: «Ок. Ты чего такая довольная?»
Ирина подумала и написала: «Живу».
И это было правдой. Самой главной правдой в ее новой жизни.
Конец.
— Отстаньте от моей жилплощади своими претензиями! — выпалила жена. — Никакой доли вам не светит, даже крошечной кладовки под лестницей.