Чемодан на колесиках, который Ксения волочила за собой, с глухим стуком ударился о порог и завалился набок, но она даже не обернулась. Она стояла посреди прихожей, и ее глаза, привыкшие за две недели к спокойной синеве моря и бежевому песку, отказывались воспринимать окружающую действительность. Реальность была кислотной, липкой и воняла дешевой алкидной эмалью так, что слезились глаза.
Еще утром, сидя в самолете, Ксения мечтала, как войдет в их просторную квартиру, оформленную в стиле лофт. Она представляла прохладу графитовых стен, фактурную штукатурку под бетон, которую они с дизайнером выбирали три месяца, и строгие линии черных металлических светильников. Это было их убежище, их статус, их гордость. В этот ремонт были вложены не только миллионы рублей, но и километры нервов.
Теперь же перед ней расстилалось пространство, напоминающее будуар сошедшей с ума принцессы или дешевую провинциальную парикмахерскую начала нулевых. Стены — те самые, с уникальной фактурой, каждый квадратный метр которых стоил как крыло самолета, — были закатаны плотным слоем глянцевой краски цвета бешеной фуксии. Поверх этого розового безумия были наклеены золотые виниловые бабочки. Они роились вокруг выключателей, ползли по дверным косякам и облепляли зеркало, превращая стильный интерьер в дешевую аппликацию.
Дмитрий застыл за спиной жены. Он все еще держал в руках пакеты из дьюти-фри, и стекло бутылок внутри предательски звякнуло, когда его руки дрогнули. Он сглотнул, пытаясь найти слова, но воздух в квартире был настолько спертым и химическим, что слова застревали в горле.
— Ксюш, ну зачем ты так резко… — начал он, осторожно протискиваясь мимо жены и стараясь не касаться стен, которые выглядели подозрительно влажными. — Света же хотела сделать сюрприз. Она писала, что у нас слишком мрачно, как в бункере. Говорила, что хочет добавить красок, спасти нас от осенней депрессии. Она старалась…
— Старалась? — Ксения медленно повернулась к мужу. Её лицо не выражало истерики, это была холодная маска бешенства. — Дима, ты сейчас серьезно? Ты называешь уничтожение имущества «старанием»? Ты видишь этот пол?
Она указала пальцем на дорогой дубовый паркет. По благородному дереву тянулись жирные розовые кляксы. Никто не потрудился застелить пол пленкой или хотя бы газетами. Краска въелась в поры дерева, навсегда испортив рисунок.
— Это оттирается, Ксюш. Растворителем там, или скипидаром, — неуверенно пробормотал Дмитрий, отводя взгляд. — Главное же внимание. Сестра хотела, чтобы нам было веселее возвращаться. Она говорила, что серый цвет давит на психику, а розовый — успокаивает.
Ксения шагнула вглубь квартиры, чувствуя, как подошвы кроссовок прилипают к полу. С каждым шагом масштаб катастрофы раскрывался все ярче. Коридор плавно перетекал в гостиную-студию, и здесь «дизайнерский гений» Светы развернулся на полную катушку.
Тяжелые блэкаут-шторы глубокого синего цвета исчезли. Их место занял тюль с рюшами ядовито-салатового оттенка, который совершенно не подходил ни по размеру, ни по стилю. Свет, проходя через этот тюль, окрашивал комнату в болезненно-зеленоватый оттенок, делая лица супругов похожими на лица утопленников.
Но самое страшное ждало в центре комнаты. Ксения замерла, оглядываясь по сторонам. Пустота в центре гостиной звенела громче любого крика.
— Дмитрий, — голос Ксении стал тихим и опасным, как шипение змеи перед броском. — Где мой диван?
Дмитрий вжал голову в плечи. Он знал, что этот вопрос прозвучит. Тот самый итальянский диван из винтажной кожи, который они ждали полгода из-за проблем с логистикой. Тот самый, на котором нельзя было есть чипсы и пить красное вино.
— Ну… Света сказала, что он старый, — выдавил из себя муж, пятясь к выходу. — Потертый весь, кожа в трещинах. Она решила, что он портит вид. Не вписывается в новую «позитивную концепцию».
— И? — Ксения подошла к нему вплотную. — Где он?
— Она его… кажется, продала. На каком-то сайте объявлений. Или отдала самовывозом, я точно не понял из сообщений. Она сказала, что освобождает пространство для энергии ци.
Ксения закрыла глаза и глубоко вдохнула отравленный краской воздух. «Энергия ци». Вместо трехместного дизайнерского дивана в углу валялись два бесформенных кресла-мешка, сшитых из какой-то пестрой синтетики, напоминающей бабушкины халаты. А рядом стоял их журнальный столик — массивный спил дуба, залитый эпоксидной смолой. Теперь он был грубо выкрашен белой половой краской, сквозь которую проступали ворсинки от самой дешевой малярной кисти.
— Ты дал ей ключи, — не спрашивала, а утверждала Ксения, глядя на изуродованный стол. — Ты сказал, что она будет поливать цветы. У нас три кактуса и один фикус, Дима. Их не надо поливать две недели. Ты знал?
— Она просила! Сказала, ей нужно где-то перекантоваться пару дней, у нее там ремонт в ванной, воды нет… Я думал, она просто поживет. Откуда я знал, что она начнет ремонт делать? Она же писала: «Братик, я тут уют навожу». Я думал, она подушки перебивает или плед купит!
— Ты знал, что твоя сестра — идиотка без вкуса и тормозов, — отрезала Ксения. — Ты спонсировал этот вандализм? Краску она на что покупала? На свою зарплату библиотекаря?
Дмитрий покраснел. Пятна румянца на его щеках в зеленоватом свете штор выглядели грязно-бурыми.
— Я перевел ей немного… На продукты. Она сказала, что хочет приготовить нам праздничный ужин к приезду. Ну и так, по мелочи, на хозяйство. Я не думал, что «по мелочи» — это сорок литров краски!
Ксения подошла к стене и провела ногтем по «фактуре». Розовая пленка была мягкой, под ней чувствовался песок дорогой штукатурки. Она с силой надавила, прорывая слой краски, и содрала длинную, тягучую полоску, похожую на жвачку. Под ней открылся серый, благородный бетон — как рана под грязным бинтом.
— Значит так, — сказала она, отшвыривая розовый ошметок в сторону мужа. — Ты сейчас берешь телефон. Звонишь своей сестре. И говоришь ей, чтобы она немедленно тащила сюда свою задницу. С деньгами за диван. С деньгами за испорченные стены. И с растворителем. Много растворителя, Дима.
— Она на работе, Ксюш, она не может… — заблеял Дмитрий, пытаясь спасти остатки семейного мира.
Но договорить он не успел. Из глубины квартиры, со стороны кухни, донесся грохот падающей крышки и веселое, фальшивое напевание какой-то попсовой мелодии. Ксения и Дмитрий одновременно повернули головы. В их квартире, в их разоренном гнезде, кто-то был. И этот кто-то чувствовал себя здесь полноправным хозяином.
В дверном проеме кухни возникла Света. На ней был фартук с надписью «Лучшая хозяйка», густо заляпанный чем-то бурым и розовым, а в руках она торжественно держала противень с подгоревшими кексами. Запах горелого теста смешивался с химической вонью краски, создавая тошнотворный коктейль, от которого к горлу подступал ком. Лицо золовки сияло неподдельным энтузиазмом, граничащим с безумием. Она улыбалась так широко, словно только что собственноручно спасла человечество, а не уничтожила чужой ремонт стоимостью в хорошую иномарку.
— Сюрприз! — взвизгнула Света, едва не выронив противень. — А я думала, вы только к вечеру! Ой, Дима, ты так загорел! Ну как вам? Правда, совсем другой воздух? Я как зашла сюда две недели назад, так меня прям тоска взяла. Склеп, натуральный склеп! Серые стены, черные лампы… Как вы тут жили? Я решила: надо спасать ребят, пока они в депрессию не впали!
Она поставила противень прямо на тумбочку в прихожей — на полированную поверхность из шпона ореха, которую Ксения всегда протирала специальным воском. Горячий металл с шипением прижег лак. Ксения дернулась, как от удара током, но промолчала. Сейчас испорченная тумбочка была наименьшей из их проблем.
— Света, — голос Ксении звучал пугающе спокойно, но в этом спокойствии скрывалась угроза уровня цунами. — Скажи мне, пожалуйста, ты принимаешь какие-то препараты? Или это естественное состояние твоего мозга?
Улыбка Светы дрогнула и медленно сползла с лица, сменившись выражением обиженного ребенка. Она вытерла руки о фартук, оставляя на ткани новые жирные пятна.
— Зачем ты хамишь, Ксюша? Я, между прочим, две недели спины не разгибала. Ночами шкурила, красила, клеила. Всё для вас. Я душу вложила в это гнездышко! Ты посмотри, как свет заиграл! Розовый цвет, он же успокаивает, открывает чакры любви. Я в журнале читала.
— Чакры любви? — Ксения перешагнула через пакеты с вещами и подошла к золовке вплотную. — Ты закрасила фактурную штукатурку половой эмалью, Света. Ты понимаешь, что это не смывается? Это нужно сбивать перфоратором до кирпича. Ты превратила нашу квартиру в домик для умственно отсталой Барби.
— Неправда! — возмутилась Света, уперев руки в боки. — Это стиль «шевби-шик» с элементами гламура! Я в интернете смотрела мастер-классы. Сейчас так модно. А ваша эта серость — это для офисов, а не для семьи. Вы же детей планируете, наверное? Ребенку нужны яркие краски, а не бетонные катакомбы!
Дмитрий, который все это время пытался стать невидимым, наконец, подал голос. Он подошел к сестре и осторожно тронул её за плечо, словно проверяя, не укусит ли она.
— Свет, ну правда… Мы же не просили. Это перебор. Мебель-то зачем выкинула?
— Не выкинула, а пристроила! — гордо заявила Света, отряхивая руки. — Тот диван был ужасен. Кожа вся потертая, в каких-то царапинах, цвет как у гнилой картошки. Я его соседке вашей с пятого этажа продала. За пять тысяч. Она так рада была, у них на даче как раз собаке спать негде. А вам я вот, — она широким жестом указала на ядовито-салатовые мешки, — кресла-груши купила! Молодежно, стильно, спина отдыхает!
Ксения почувствовала, как у неё темнеет в глазах. Итальянский диван ручной работы, за который они отдали почти полмиллиона, теперь служит подстилкой для собаки на чьей-то даче. За пять тысяч рублей.
— Ты продала мой диван за пять тысяч? — переспросила Ксения шепотом. — Дима, ты слышал? Она продала нашу мебель соседке.
— Ну она же старая была! — Света начала злиться. Её искренне возмущала неблагодарность родственников. — Я вам услугу оказала, избавила от хлама. А шторы эти ваши? Тяжелые, пылесборники! Я их в комиссионку сдала, на эти деньги тюль купила и вот, бабочек. Красота же! Воздушно!
Ксения молча обошла Свету и заглянула в кухню. Там царил такой же хаос. Фасады кухонного гарнитура, матовые, черные, с покрытием «софт-тач», были оклеены дешевой самоклеящейся пленкой с рисунком подсолнухов. Пленка уже местами вздулась пузырями и отходила по краям. На столешнице из искусственного камня виднелись следы от ножа — Света, видимо, резала что-то прямо на поверхности, не утруждая себя разделочной доской.
— Идем сюда, — скомандовала Ксения, не оборачиваясь.
Света и Дмитрий, переглянувшись, поплелись на кухню.
— Видишь это? — Ксения ткнула пальцем в пузырь на пленке. — Это гарнитур за триста тысяч. Ты обклеила его клеенкой за сто рублей метр. Ты понимаешь, что клей от этой дряни въедается в покрытие? Ты испортила фасады. Ты испортила столешницу. Ты уничтожила всё, до чего дотянулись твои руки.
— Ой, да что вы все о деньгах да о деньгах! — взвизгнула Света, и её лицо пошло красными пятнами. — Триста тысяч, полмиллиона… Скупердяи! Вы только о ценах думаете, а о душе — никогда! Я тут уют создавала, старалась, ночами не спала, дышала краской! А вы? «Где диван, где фасады»… Да подавитесь вы своим диваном! Я вам жизнь ярче сделать хотела, а вы — сухари черствые!
— Света, успокойся, — Дмитрий попытался встать между женщинами, но Света его оттолкнула.
— Не трогай меня! — она сорвала с себя фартук и швырнула его на пол, прямо на липкий паркет. — Я, между прочим, свои деньги тоже вкладывала! Краски не хватило, я с отпускных докупала! Я думала, брат оценит, спасибо скажет, что я о нем забочусь. А он стоит, тряпка, и молчит, пока его жена меня грязью поливает!
— Твои деньги? — Ксения хищно прищурилась. — А давай посчитаем. Диван — минус четыреста тысяч. Ремонт стен — еще двести. Кухня — триста. Ты нам должна около миллиона рублей, Света. И это я еще моральный ущерб не считаю.
— Чего? — глаза Светы округлились. — Какого миллиона? Ты с ума сошла? Я вам красоту навела! Бесплатно! Услуги дизайнера знаете сколько стоят?
— Дизайнера? — Ксения рассмеялась, и этот смех был страшнее крика. Она подошла к кухонному ящику, рывком выдвинула его (ролики жалобно скрипнули, видимо, туда тоже попала краска) и достала строительный шпатель, который, по иронии судьбы, лежал там с прошлого ремонта. — Сейчас я покажу тебе, что я думаю о твоем дизайне.
Она развернулась и пошла обратно в коридор. Дмитрий побелел.
— Ксюш, ты чего удумала? Ксюша, положи шпатель! — закричал он, бросаясь за женой.
Но Ксения уже стояла перед свежевыкрашенной стеной в прихожей. Она с размаху вогнала угол шпателя в розовую глянцевую поверхность. Раздался неприятный хруст. Она надавила обеими руками и с силой провела инструментом вниз. Пласт розовой краски вместе с кусками дорогой декоративной штукатурки и слоем шпаклевки с треском отвалился и упал на пол, подняв облако белой пыли.
На стене остался уродливый, рваный шрам серого бетона.
— Вот так, — сказала Ксения, тяжело дыша. — Я буду сдирать это убожество. Прямо сейчас. И вы будете мне помогать. Оба. Или ты, Света, вылетишь отсюда через окно вместе со своими бабочками.
— Ты больная! — заорала Света, пятясь к двери. — Дима, вызови скорую, у неё припадок! Она мне сейчас глаза выколет!
— Ксюша, прекрати! — Дмитрий схватил жену за руку, пытаясь отобрать инструмент. — Ты стены портишь! Это же можно просто перекрасить! Зачем ломать?!
Ксения резко выдернула руку. Её взгляд был абсолютно трезвым и холодным.
— Это уже не стены, Дима. Это памятник твоей бесхребетности и идиотизму твоей сестры. И я этот памятник снесу.
Она снова занесла шпатель, целясь в скопление золотых виниловых бабочек.
— Нет! Только не бабочки! Они же итальянские, ручной работы! — взвизгнула Света, кидаясь наперерез Ксении, словно та замахнулась не на стену, а на живого младенца.
Но было поздно. Шпатель с противным скрежетом прошелся по стене, сдирая золотистый винил вместе с кусками розовой краски и слоем дорогой шпатлевки. Одна из бабочек, жалобно шурша, спланировала на грязный пол, прямо в лужу пролитого растворителя, который Ксения в порыве гнева все-таки опрокинула ногой минуту назад. Запах химии ударил в нос с новой силой, смешиваясь с пылью и потом.
— Ты хоть представляешь, сколько они стоят?! — орала золовка, пытаясь закрыть собой изуродованный участок стены. Её лицо исказилось, тушь потекла, превращая её в персонажа дешевого фильма ужасов. — Я за этот декор тридцать тысяч отдала! Это эксклюзив!
Ксения замерла. Её рука со шпателем опустилась, но мышцы были напряжены, как стальные тросы. Она медленно повернула голову к мужу. Дмитрий стоял бледный, прижимая к груди пакет с дьюти-фри, словно это был его последний оплот безопасности.
— Тридцать тысяч? — тихо переспросила Ксения. — За наклейки? Света, ты сказала, что потратила свои сбережения. Но у тебя зарплата тридцать пять. Ты хочешь сказать, что месяц не ела, чтобы купить эти золотые какашки?
— Я занимала! — выкрикнула Света, утирая нос рукавом кофты. — У микрозаймов брала! Потому что Дима обещал всё вернуть! Он сказал: «Делай красиво, деньги не проблема, мы с отпускных перекроем».
В комнате повисла тишина. Такая плотная, что, казалось, её можно резать тем самым шпателем. Ксения перевела взгляд на мужа. Дмитрий дернулся, будто получил пощечину, и сделал шаг назад, упираясь спиной во входную дверь. Бежать ему было некуда.
— Дима, — голос Ксении был ровным, лишенным эмоций, и от этого становилось еще страшнее. — Ты сказал ей, что мы всё оплатим?
— Ну… не совсем так, — забормотал он, бегая глазами по розовым стенам. — Я сказал, что если она что-то купит по мелочи, я возмещу. Я не думал, что она наберет кредитов на эту… на этот декор. Света, я же просил просто прибраться!
— Не ври! — взвизгнула сестра. — Ты мне перевод кидал! Пятьдесят тысяч, когда вы еще в Турции были! Я тебе фото скинула с банкой краски, ты написал: «Огонь, жги дальше». Я и жгла! Я старалась! А теперь твоя жена уничтожает мой труд, а ты стоишь и молчишь?
Ксения почувствовала, как внутри что-то оборвалось. Последняя ниточка, связывающая её с этим мужчиной, лопнула с сухим треском. Пока она выбирала магнитики и торговалась за специи на рынке, экономя их общий бюджет, её муж переводил десятки тысяч на уничтожение их квартиры. Он видел фото. Он знал. И он ничего не сделал.
— Значит, «огонь»? — Ксения усмехнулась. Улыбка вышла кривой и страшной. — Значит, тебе понравилось?
Она резко развернулась и со всей силы ударила шпателем по ближайшему выключателю. Пластик треснул и разлетелся осколками. Искры не было, но звук удара заставил Дмитрия вздрогнуть всем телом.
— Ксюша, прекрати! Ты разрушаешь квартиру! — заорал он, наконец, выходя из ступора. Мужчина бросил пакеты и кинулся к жене, пытаясь перехватить её руку. — Ты ненормальная! Успокойся! Мы всё решим, зачем ломать?!
Он схпил её за запястье, грубо, больно сжимая пальцы. Ксения не стала вырываться или кричать «отпусти». Она просто посмотрела ему в глаза с такой ледяной ненавистью, что Дмитрий невольно ослабил хватку.
— Убери руки, — прошипела она. — Или я напишу заявление, что ты меня избил. И поверь, синяки я найду способ организовать. Ты спонсировал этот цирк. Ты врал мне в лицо две недели. Ты позволил этой городской сумасшедшей выкинуть вещи, которые мы выбирали годами. Ты не муж мне больше, Дима. Ты — соучастник.
Она резко дернула рукой, освобождаясь, и толкнула мужа в грудь. Он пошатнулся и налетел на вешалку, сбив её вместе с куртками.
— А ты, — Ксения повернулась к Свете, которая в ужасе жалась к стене, прижимая к себе остатки отклеенных бабочек. — Ты говоришь, вложила деньги? Отлично. Сейчас ты увидишь, как твои инвестиции превращаются в мусор.
Ксения подошла к окну. Там висел тот самый ядовито-салатовый тюль с рюшами. Она с силой дернула ткань вниз. Карниз, который Света, видимо, прикрутила на соплях, не выдержал. Он с грохотом рухнул вниз, вырвав куски бетона из потолка и подняв облако известковой пыли. Штора накрыла собой один из кресел-мешков, превратив угол комнаты в свалку.
— Мои шторы! — завыла Света, падая на колени и пытаясь выпутать ткань из-под обломков карниза. — Это органза! Три тысячи метр! Варварка! Дима, сделай что-нибудь! Она же всё разнесет!
— Ксения! — рявкнул Дмитрий, его лицо пошло красными пятнами гнева. Он чувствовал, как теряет контроль над ситуацией, над женой, над своей жизнью. — Хватит! Положи шпатель! Ты ведешь себя как истеричка! Света хотела как лучше, ну ошиблась с цветом, ну бывает! Зачем устраивать погром? Мы же семья!
— Семья? — Ксения пнула валяющийся на полу карниз, и тот со звоном отлетел к ногам мужа. — Семья — это люди, которые уважают дом друг друга. А вы — два паразита. Один без мозгов, второй без яиц.
Она подошла к журнальному столику, тому самому, залитому белой эмалью. На нем стояла ваза — единственное, что уцелело из старого интерьера, видимо, Света просто не успела до неё добраться. Ксения взяла вазу, взвесила её в руке. Тяжелое богемское стекло.
— Ксюша, нет… — прошептал Дмитрий, понимая, что сейчас произойдет.
— Да, — ответила она.
И с размаху запустила вазу в стену, прямо в центр самой большой концентрации золотых бабочек. Звон разбитого стекла смешался с воплем Светы. Осколки брызнули во все стороны, оставляя глубокие царапины на свежей краске и вонзаясь в розовую плоть стен.
— Я вычту стоимость этой вазы из твоих «инвестиций», Света, — спокойно сказала Ксения, отряхивая руки. — У нас осталось еще много предметов для обсуждения. Например, где мои ковры? Я не вижу их на полу.
Света всхлипнула, размазывая тушь по щекам.
— На балконе… Свернуты… Они не подходили по тону… — промямлила она.
— Отлично, — кивнула Ксения. — Значит, хоть что-то уцелело. А теперь слушайте меня внимательно. У вас есть ровно десять минут.
— На что? — тупо спросил Дмитрий, глядя на осколки вазы у своих ног.
— Чтобы собрать манатки. Твои, Дима, трусы и носки. И твои, Света, банки с краской, кисти, бабочек и твой поганый энтузиазм. Через десять минут в этой квартире не должно быть ничего, что принадлежит вам.
— Ты меня выгоняешь? — Дмитрий вытаращил глаза. — Это и моя квартира тоже! Я тут прописан! Ты не имеешь права!
— Имею, — Ксения снова подняла шпатель и направила его острие на мужа. Это был не жест угрозы убийством, но жест, обозначающий границу, которую лучше не пересекать. — Я собственник. Ты здесь только прописан. Дарственную от папы забыл? Так что юридически ты здесь никто. А фактически — ты тот, кто позволил испоганить мой дом. Время пошло. Девять минут.
Она развернулась и с остервенением начала сдирать очередной пласт розовой краски, не обращая внимания на то, как за её спиной муж и золовка беззвучно открывают и закрывают рты, словно рыбы, выброшенные на берег. В воздухе висел запах пыли, дешевой эмали и окончательного, бесповоротного краха.
— Девять минут, Дима. Время тикает быстрее, чем сохнет эта дрянь на стенах, — бросила Ксения, не прекращая методично сдирать розовую корку. Шпатель с хрустом вгрызался в стену, и каждый кусок отлетающей штукатурки падал на пол, как комья земли на крышку гроба их брака.
Дмитрий стоял посреди разгромленной гостиной, напоминая побитую собаку, которая не понимает, за что её пнули. Он переводил взгляд с жены на сестру, потом на свои руки, перепачканные известковой пылью. В его голове просто не укладывалось, что уютный мир, построенный на компромиссах и ипотечных платежах, рушится из-за банки краски и пары метров ткани.
— Ксюша, ты не можешь вот так просто… — начал он, делая неуверенный шаг к ней. — На улице дождь. Куда мы пойдем? Это моя квартира, черт возьми! Давай сядем, выпьем чаю, успокоимся. Света всё отмоет. Правда, Свет?
Света, до этого всхлипывающая над останками карниза, закивала так энергично, что с носа слетели очки.
— Конечно! Я всё исправлю! Я растворитель куплю, самый дорогой! Ксюшенька, ну прости дуру, я же от чистого сердца! Не выгоняй, мне на автобус до вокзала даже не хватит, я всё на декор потратила!
Ксения остановилась. Она медленно положила шпатель на стремянку. Тишина, повисшая в комнате, была тяжелой, душной, пропитанной запахом химикатов. Она повернулась и посмотрела на мужа. В её взгляде не было ни жалости, ни любви — только брезгливое утомление, какое бывает, когда смотришь на раздавленного таракана.
— Чай? — переспросила она. — Ты предлагаешь мне пить чай среди этих руин? Ты думаешь, это просто пятно на скатерти, которое можно застирать? Нет, милый. Это не пятно. Это диагноз.
Она резко двинулась в сторону спальни. Дмитрий и Света переглянулись и побежали за ней, предчувствуя неладное.
В спальне царил тот же кислотный ад. Но Ксению интересовали не стены. Она рывком распахнула дверцы встроенного шкафа. Там, на вешалках, висели костюмы Дмитрия — его гордость, его «офисная броня», брендовые рубашки, которые он отпаривал по утрам.
— Что ты делаешь? — взвизгнул Дмитрий, когда Ксения сгребла в охапку сразу пять рубашек вместе с вешалками.
— Помогаю тебе собираться, — ответила она и, развернувшись, вышла в коридор.
Но она не понесла вещи к выходу. Она подошла к той самой луже на паркете, где смешались пролитый растворитель, розовая эмаль и грязь с обуви. И с размаху, молча, швырнула белоснежные рубашки прямо в эту жижу.
— Нет! — вопль Дмитрия был полон неподдельного страдания. Он бросился к одежде, падая на колени прямо в грязь, пытаясь выхватить любимые вещи из липкого месива. — Ты с ума сошла! Это же «Hugo Boss»! Ты что творишь?!
— Впитывают отлично, — холодно заметила Ксения, наблюдая, как дорогая ткань жадно пьет розовую жижу. — Ты же хотел, чтобы Света всё отмыла? Вот, пусть начинает. Тряпки я предоставила.
Света, увидев, что происходит, вжалась в стену, прикрыв рот ладонью. Она поняла, что шутки кончились. Эта женщина, которую она считала скучной офисной мышью, превратилась в безжалостный бульдозер.
Ксения не остановилась. Она вернулась в спальню и через секунду вышла с охапкой джинсов и свитеров.
— Ксюша, не надо! Я уйду! Я сам соберу! — заорал Дмитрий, прижимая к груди испорченную мокрую рубашку, с которой капала розовая дрянь.
— Поздно, — Ксения швырнула вторую партию одежды поверх первой. — У тебя было десять минут. Осталось две. А ты всё еще здесь и ноешь про чай.
Она подошла к тумбочке в прихожей, схватила сумку Светы — дешевую, расшитую пайетками торбу, и с силой вытряхнула её содержимое прямо на пол, в кучу одежды. Помада, ключи, паспорт, кошелек, какие-то чеки — всё полетело в грязь.
— Мои документы! — взвыла Света, бросаясь на пол и ползая между ног брата, пытаясь спасти свое имущество.
— А теперь, — Ксения подошла к входной двери и распахнула её настежь. Холодный воздух из подъезда ворвался в квартиру, но он не мог остудить градус безумия, царившего внутри. — Вон. Оба.
— Я никуда не пойду! — Дмитрий вскочил на ноги. Его лицо было перекошено от ярости, руки дрожали. — Ты не имеешь права выкидывать меня как собаку! Я вызову полицию!
Ксения шагнула к нему вплотную. Она была ниже ростом, но сейчас казалась огромной скалой, о которую разбиваются любые волны истерики.
— Вызывай, — тихо сказала она. — И расскажи им, как ты привел в мой дом вандала. Как ты врал. А пока они едут, я доберусь до твоей приставки, ноутбука и той коллекции часов, над которой ты так трясешься. Ты хочешь проверить, как далеко я зайду?
Дмитрий замер. Он посмотрел в глаза жены и увидел там пустоту. Абсолютную, звенящую пустоту, где больше не было ни капли привязанности. Он понял: она сделает это. Она уничтожит всё, что ему дорого, так же методично, как сдирала краску.
Он схватил с вешалки свою куртку, наступив ботинком на паспорт сестры.
— Ты больная, — выплюнул он ей в лицо. — Психопатка. Света хотела добра, а ты… Ты просто злая, неудовлетворенная стерва. Поэтому у нас и детей нет. От таких не рожают.
Это был удар ниже пояса. Удар, рассчитанный на то, чтобы сделать больно, сломать. Но Ксения даже не моргнула.
— Забирай свою Барби и проваливай, — ответила она ровным голосом.
Она схватила Свету за шиворот её вязаной кофты, как нашкодившего котенка, и с силой толкнула к выходу. Света, споткнувшись о порог, вылетела на лестничную площадку, едва удержавшись на ногах.
— Моя сумка! — визжала золовка.
Ксения ногой поддела грязную сумку с пола и пинком отправила её следом. Сумка пролетела через весь коридор и шлепнулась у ног Светы, рассыпая остатки содержимого по бетонному полу подъезда.
Дмитрий вышел сам. Он шел тяжело, ссутулившись, неся в руках ком грязной, испорченной одежды. У порога он обернулся.
— Ты пожалеешь, — прошипел он. — Ты приползешь ко мне, когда поймешь, что осталась одна в этих развалинах. Кому ты нужна, с таким характером?
— Ключи, — Ксения протянула руку ладонью вверх.
— Что?
— Ключи от квартиры. Положи сюда. Или я сменю замки через час, а счет выставлю твоей маме.
Дмитрий с ненавистью сорвал связку с пояса и швырнул её на пол. Ключи звякнули и отлетели к стене.
— Подавись своим бетоном! — крикнул он. — Света, пошли! Она неадекватная!
Золовка, размазывая по лицу слезы вперемешку с тушью, ползала по полу подъезда, собирая рассыпанную мелочь. Она что-то бормотала про проклятия, карму и бумеранг, но Ксения уже не слушала.
Она взялась за ручку тяжелой входной двери.
— Прощайте, родственнички, — сказала она.
Дверь захлопнулась с глухим, окончательным звуком, отрезая вопли и проклятия. Щелкнул замок. Один оборот. Второй. Третий.
Ксения прислонилась спиной к двери и сползла вниз, сидя на корточках. В квартире было тихо. Только где-то капала вода из крана на кухне, да шуршала отклеившаяся бабочка, падая на пол.
Вокруг был хаос. Испорченные стены, уничтоженная мебель, грязный пол. Это было место катастрофы. Но впервые за две недели Ксения почувствовала, что может дышать. Воздух всё еще пах краской, но в нем исчез запах предательства и глупости.
Она посидела так минуту, глядя на пустую стену, где раньше висела их свадебная фотография. Теперь там было только розовое пятно.
Ксения встала, отряхнула колени и подошла к стремянке. Она взяла в руки шпатель, взвесила его на ладони, словно оружие победы. Впереди была долгая ночь. Ей предстояло содрать еще тридцать квадратных метров чужого идиотизма, чтобы добраться до своей жизни.
Она поднесла инструмент к стене и с наслаждением вонзила лезвие под слой розовой краски. Звук сдираемой шелухи показался ей самой прекрасной музыкой на свете…
— Нина Петровна, вы не моя семья, вы — семья моего мужа, — ответила невестка спокойно, глядя прямо в глаза свекрови