— Ты с ума сошла? — Иван оторвался от телефона только на секунду, но этого хватило, чтобы Елена поняла: он даже не слушал. Он вообще перестал ее слушать где-то в начале февраля, когда мать переступила порог их квартиры с двумя сумками и пластиковой канистрой домашнего масла.
— Я тебе не про масло, Вань. Я тебе про свою жизнь. Ее больше нет. Понимаешь? Вместо моей жизни теперь — филиал бобруйской поликлиники с уклоном в народную медицину.
Иван вздохнул, отложил телефон на колено и сделал лицо. Такое специальное лицо, которое он, видимо, считал участливым. На самом деле оно было просто усталым и слегка брезгливым, будто он смотрел передачу про животных, но ему хотелось футбол.
— Лен, ну опять двадцать пять. Мама поживет еще немного. Ну какие твои проблемы? Она же помогает. Вон, борща наварила…
— Она сварила бульон из куриных лап! — Елена повысила голос, хотя знала, что кричать нельзя — Татьяна Петровна стояла за дверью. Она всегда стояла за дверью. У нее был особый талант — оказываться ровно в том месте, где ее быть не должно. — Из лап, Ваня! Там когти плавали! Я видела этот коготь, он торчал из кастрюли, как… как доказательство!
— Ну и что? Холодец варят из ножек. Это полезно, суставы.
— Какие суставы, Ваня?! У меня нет проблем с суставами! У меня проблема с твоей матерью, которая выкинула мою сковородку, потому что она «неудобная для женской руки»! Она выкинула ВОК, который мне мама на Новый год подарила!
— Она хотела как лучше, — голос Ивана стал тягучим, как то самое масло. — Ты просто не умеешь с людьми. Она поживет и уедет.
— Восьмой месяц, — Елена села на край ванны, потому что ноги перестали держать. В ванной было безопасно. Здесь пахло только сыростью и старым шампунем, здесь не было запаха валокордина и тряпок, которые Татьяна Петровна кипятила по субботам. — Восьмой месяц она тут «поживет». У нее в Бобруйске квартира, Ваня. Там батареи, говорят, уже поменяли. Там все хорошо.
— Маме одной страшно. Ты что, не понимаешь? Она старая. Ей нужен уход.
— Ей нужна власть, — Елена вытерла щеку тыльной стороной ладони. — Ей нужно мной командовать. Скажи, Вань, ты замечаешь? Хоть что-нибудь ты замечаешь?
Он не ответил. Он снова смотрел в телефон.
А за дверью что-то зашуршало, и Елена явственно представила, как Татьяна Петровна, припав ухом к косяку, довольно кивает. Она всегда добивалась своего. Сначала тихо, потом громко, потом слезами, потом сердцем. Сердце у нее было — ого-го. Инфаркт в девяносто восьмом, хотя все знали, что в девяносто восьмом она была в Египте и даже ныряла с аквалангом. Но инфаркт был. Документальный. Как и все остальное.
В тот день, когда она приехала, все начиналось почти красиво. Суббота, солнце, Иван наконец-то не на работе. Елена только проснулась, лежала в постели, слушала, как муж возится на кухне, и думала, что жизнь, кажется, удалась. Тридцать два года, своя квартира, пусть и в ипотеку, хорошая работа, муж, который по выходным делает яичницу.
Звонок в дверь прозвучал как выстрел.
— Сюрприз! — закричал Иван из коридора. — Лена, иди скорее!
Она выскочила в майке, растрепанная, счастливая. И увидела ее. Маленькую, сухонькую, с чемоданом на колесиках и с этим особенным взглядом, которым свекрови смотрят на невесток. Как на бракованный товар, который уже не обменять.
— Ну, здравствуй, дочка, — сказала Татьяна Петровна и, чмокнув воздух возле Елениной щеки, прошествовала в комнату. — А у вас тут пыльно. И окна не мыты. Ничего, я帮你.
Елена тогда еще улыбалась. Думала, ну неделя, ну две. Помочь, конечно, надо. Человек старенький, одинокий. А через две недели у нее начался тик. Левый глаз дергался так, что она боялась выходить на улицу — люди шарахались.
Сначала исчезли ее полотенца. Синие, махровые, любимые. Вместо них на вешалке появились бежевые, жесткие, пахнущие уксусом — Татьяна Петровна считала, что только уксус убивает все бактерии, включая, видимо, право Елены на личное пространство.
— Фиолетовый цвет угнетает психику, — объяснила свекровь, складывая Еленины вещи в пакет. — Ты же не хочешь жить в депрессии?
Потом исчезли тапки. Те самые, смешные, с мордой кота. Елена купила их в «Ленте» за двести рублей, и они были самым уютным, что у нее было. Татьяна Петровна отдала их соседскому мальчику.
— Ребенок босиком бегает, а ты тут в тапках рассекаешь. У него, между прочим, мать одна, денег нет. Надо людям помогать. А ты жмотничаешь.
— Это мои тапки, — сказала Елена тихо. — Я их купила.
— А я твоя свекровь, — отрезала Татьяна Петровна. — Или для тебя родная мать мужа — пустое место?
Иван тогда сказал: «Ну купишь новые, не ссорься». Он всегда так говорил. «Не ссорься», «не обращай внимания», «мама старенькая». Старенькая, а энергию дала бы фору любой молодой. Она переставила всю мебель в гостиной, потому что «так энергия течет лучше». Она заклеила фольгой батареи, чтобы «не крали тепло». Она мыла полы с хлоркой, и у Елены начала слезать кожа на руках.
— Это очищение, — кивала Татьяна Петровна. — Шлаки выходят.
Елена перестала есть. Не специально — просто пропал аппетит. Она приходила с работы, на кухне уже пахло чем-то лекарственным, стояли банки с отварами, и свекровь командовала:
— Ешь, это полезно. Это чистотел, он печень чистит. Ты вон какая худая, страшно смотреть. Иван, ты на нее посмотри, она же больная!
Иван смотрел и видел, наверное, только то, что хотел видеть. Удобную жену, которая не скандалит. Удобную мать, которая решает все бытовые вопросы. Удобную жизнь.
А Елена превращалась в тень. Она перестала приглашать подруг — Татьяна Петровна встречала их в коридоре и полчаса рассказывала про свои болезни, про то, как Лена плохо следит за домом, как у нее руки не из того места растут. Подруги перестали звонить. Им было неловко.
Отец звонил каждую неделю. Павел Сергеевич, отставной офицер, человек прямой, как лезвие ножа, всегда чувствовал неладное.
— Ну как ты там? — спрашивал он своим низким голосом, от которого у Елены в детстве подгибались коленки, если она провинилась.
— Нормально, пап.
— Голос не нормальный. Что случилось? Иван обижает?
— Нет, что ты. Все хорошо.
— А мать его все гостит?
— Гостит.
Пауза. Тяжелая, как утюг.
— Скажи ей, что пора и честь знать. Не чужие люди, а мера должна быть.
— Пап, ну не могу я. Иван обидится.
— А ты, значит, можешь обижаться? Ленка, ты моя дочь или где? Я тебя учил терпеть или себя защищать?
Она молчала. Потому что не знала ответа.
Кульминация наступила в четверг, вечером. Елена вернулась с работы раньше обычного — у нее разболелась голова, пришлось отпроситься. Открыла дверь своим ключом и замерла.
В коридоре стоял запах краски. Из комнаты доносился голос Татьяны Петровны:
— Вот тут я решила сделать перестановку. Ленка все равно ничего не понимает в интерьере. Я прочитала в умной книжке, что кровать должна стоять изголовьем на восток. Тогда сны сбываются. А этот шкаф вообще убрать надо, он тяжелый, давит на психику.
Елена зашла в комнату. Ее комната. Их с Иваном спальня. Мебель была сдвинута, посередине стоял ее комод, а на комоде — банка с какой-то мутной жидкостью.
— Ты что сделала? — спросила Елена тихо. Голос не слушался.
— А, пришла? — Татьяна Петровна даже не обернулась. Она красила подоконник какой-то жуткой синей краской. — Решила освежить. А то у вас все серое, унылое. Жить в таком нельзя, заболеешь.
— Это моя комната.
— Наша, — поправила свекровь, мазнув кистью по стеклу. — Семейная. Ты, Леночка, главное, не дергайся. Я все по уму делаю. Ты же не хочешь, чтоб у Ванечки проблемы на работе были? А они будут, если энергия в доме застаивается. Я тут фен-шуй почитала…
— Пошла вон, — сказала Елена.
Тишина упала такая, что было слышно, как краска капает с подоконника на пол.
— Что-о?
— Вон пошла из моей квартиры. Сейчас же.
Татьяна Петровна медленно повернулась. Глаза у нее стали узкие, злые. Никакой старческой немощи в них не было. Была стальная, холодная ненависть.
— Ах ты дрянь, — прошипела она. — Я для нее стараюсь, я здоровье свое угробила, я из Бобруйска приперлась, чтобы в этой дыре… Да без меня вы бы тут с голоду подохли! Она еще указывать!
И тут дверь открылась. Вошел Иван. С пакетом продуктов, счастливый, с улыбкой.
— Мам, я творожку взял, как ты любишь… — и осекся.
Три женщины. Две живые и одна, которая уже год как была ни жива, ни мертва. Елена смотрела на мужа и видела в его глазах то, что добило ее окончательно. Не растерянность. Не злость. А досаду. Досаду, что пришлось в это влезать.
— Что случилось? — спросил он устало.
— Твоя жена меня выгоняет! — закричала Татьяна Петровна и, уронив кисть на пол, схватилась за сердце. — Мне плохо! Валидол! У меня инфаркт!
— Лена, ты что? — Иван бросился к матери. — Ты зачем маму обижаешь?
Елена смотрела на эту сцену и чувствовала, как внутри что-то обрывается. Последняя ниточка, которая держала ее в этом браке. В этой жизни.
— Я не обижаю, Ваня. Я просто хочу жить одна. В своей квартире.
— Какая же ты… — начал Иван, но не договорил.
Потому что входная дверь снова открылась. И вошел он.
Павел Сергеевич. Без звонка, без предупреждения. В куртке, с пакетом из «Ленты», из которого торчал пучок укропа и бутылка кефира. Он поставил пакет на пол, оглядел комнату, синий подоконник, банку с мутной жидкостью, прижимающуюся к сердцу свекровь и свою дочь с лицом побитой собаки.
— Так, — сказал он. — Докладывай обстановку.
И Елена, которая не плакала восемь месяцев, которая держалась из последних сил, которая глотала слезы по ночам в ванной, — разрыдалась. В голос. Как в детстве, когда разбила коленку и отец нес ее на руках домой, а она ревела от боли и обиды.
— Папа, — только и смогла выговорить она.
Павел Сергеевич посмотрел на Ивана. Потом на Татьяну Петровну. Потом снова на Ивана.
— Ну что, сынок, — сказал он очень спокойно. — Поговорим?
Часть вторая
Разговор состоялся на кухне. Татьяна Петровна пыталась изображать обморок, но Павел Сергеевич был человеком старым, военным, он такие штуки насквозь видел.
— Хватит, — сказал он ей, когда она начала закатывать глаза. — У меня валидол в машине есть, но я не дам. Садитесь и слушайте.
И она села. Потому что голос у него был такой, каким он, наверное, когда-то поднимал роту в атаку. Не громкий, но железобетонный.
Иван принес чай. Елена сидела, вжавшись в угол дивана, и смотрела на отца. Он был ее единственной надеждой. Последним оплотом.
— Значит так, — начал Павел Сергеевич, отхлебнув из кружки. — Я человек простой, военный. Люблю ясность. Татьяна Петровна, вы мне ответьте на один вопрос. Квартира эта, в которой вы полы с хлоркой моете и стены красите, чья?
— Как чья? — встрепенулась свекровь. — Сына моего! Он тут живет, он и хозяин!
— Неправильно. Квартира оформлена на Елену. Ее мать, моя жена, ей оставила деньги на первый взнос. Елена платит ипотеку. Иван тут просто прописан и живет. На птичьих правах. Так?
Иван молчал, уставившись в стол.
— Я не знаю этих ваших юридических тонкостей, — фыркнула Татьяна Петровна. — Мы семья. У нас все общее.
— А вот это вы зря, — Павел Сергеевич поставил кружку на стол. — В семье уважение должно быть общее, а невесткины тапки — не общие. Вы, Татьяна Петровна, хорошая женщина, наверное. Хозяйственная. Но вы тут не хозяйка. Вы гостья. А гости, знаете ли, должны вести себя прилично. Не выбрасывать чужие вещи, не красить подоконники синей краской и не лечить людей без спросу.
— Я ее лечу! — взвизгнула свекровь. — У нее глаза дергаются, нервы ни к черту, а я отварами…
— У нее нервы от вас дергаются, — отрезал Павел Сергеевич. — Вы ей жизнь не облегчаете, вы ее изводите. Я в этом доме восемь месяцев не был, а вижу сразу: дочь моя на себя не похожа. Кожа да кости. Темные круги под глазами. И взгляд, как у зверька в клетке.
Иван поднял голову, посмотрел на жену. Впервые, кажется, за долгое время посмотрел по-настоящему. И что-то в его лице дрогнуло.
— Мам, — сказал он тихо. — А ведь правда. Лена плохо выглядит.
— Ах, она плохо выглядит! — завелась Татьяна Петровна. — А я, значит, хорошо? Я ночей не сплю, все думаю, как вам лучше сделать! Я душу в вас вкладываю!
— Вы в нас не душу вкладываете, — подала голос Елена. Голос был хриплый, сломанный. — Вы нам мозг выносите. Каждый день. Каждую минуту. Я уже боюсь домой идти. Я на работе задерживаюсь, лишь бы вас не видеть.
— Слышал? — Павел Сергеевич посмотрел на зятя. — Дошло или еще объяснять?
Иван молчал. Он сидел, сцепив руки в замок, и молчал. И в этом молчании было все: и трусость, и нежелание выбирать, и детская привычка перекладывать ответственность на кого угодно, только не на себя.
— Я поеду, — вдруг сказала Татьяна Петровна. Встала, одернула халат. — Вижу я, что тут меня не ценят. Что я тут чужая. Что моя забота никому не нужна. Уеду я. Прямо сегодня.
— Мам, ну зачем ты так? — встрепенулся Иван.
— А затем, сынок, что не нужна я тут. Буду одна доживать в своей развалюхе. А ты тут с этой… с этой…
Она не договорила, махнула рукой и вышла. Через минуту из спальни донесся грохот — она вытаскивала чемодан.
Иван дернулся было за ней, но Павел Сергеевич положил тяжелую руку ему на плечо.
— Посиди. Пусть собирается. Нам с тобой поговорить надо.
— О чем? — Иван дернул плечом, но рука не отпустила.
— О том, что ты мужик или нет. Жену свою ты выбрал или маму? Ты с кем жить собрался?
— Я с ними обеими…
— Не выйдет. Две хозяйки в одной кухне не живут. Это тебе не шутки. Либо ты Лену поддерживаешь, либо маму. Середины нет.
Иван заерзал. Елена смотрела на него и вдруг поняла, что ей уже все равно, что он ответит. Потому что правильный ответ должен был быть дан восемь месяцев назад. В тот день, когда мать выкинула ее полотенца. Или когда отдала тапки. Или когда красила подоконник. А теперь… Теперь это было не важно.
— Я не знаю, — сказал Иван. — Ну как я маму выгоню? Она же одна.
— А Лена? — спросил Павел Сергеевич. — Она не одна? У нее, кроме тебя, кто есть? Я — старик. Подруги, которых твоя мать разогнала. Работа. Все. А ты у нее один.
Иван посмотрел на жену. В его глазах было что-то похожее на жалость. Но жалость — это не любовь. Это даже не уважение. Это просто… жалость.
— Лен, — сказал он. — Ну давай еще потерпим. Ну месяц. Она успокоится, перестанет командовать. Я с ней поговорю.
Елена покачала головой. Медленно, устало.
— Не надо, Вань. Поздно.
— Что поздно?
— Говорить поздно. Терпеть поздно. Я все. У меня сил нет.
Она встала, прошла в спальню. Татьяна Петровна как раз запихивала в чемодан свои банки с отварами. Увидев невестку, она поджала губы.
— Что, нажаловалась папаше? Добилась своего?
— Да, — сказала Елена. — Добилась. Свободы.
Она открыла шкаф, достала свою спортивную сумку и начала кидать туда вещи. Самые необходимые. Документы, ноутбук, зарядку, пару футболок.
— Ты куда? — насторожилась свекровь.
— От вас подальше.
Она вышла из спальни, прошла мимо Ивана, мимо отца. Остановилась в прихожей, обулась.
— Лена, ты куда? — Иван вскочил. — Ночь на дворе!
— А мне все равно, — ответила она, не оборачиваясь. — Лишь бы не здесь.
— Дочка, погоди, — Павел Сергеевич подошел к ней, взял за плечи. — Не гони лошадей. Давай вместе решим. Я с тобой.
— Пап, я не могу здесь больше. Ни минуты. Там или я, или она. И я выбираю себя. Впервые за восемь месяцев.
Она открыла дверь и вышла. Лифт не пришлось вызывать — он стоял на их этаже, будто ждал. Она зашла в кабину, нажала кнопку первого этажа и только тогда выдохнула.
На улице моросил дождь. Октябрь выдался холодным, мокрым, злым. Елена шла к метро, не чувствуя ног. В голове было пусто и звонко. Она не знала, куда ехать. К подругам нельзя — стыдно. К отцу далеко, в Пушкин, да и не хотелось вваливаться к нему ночью с сумкой. В гостиницу? Денег жалко.
Она дошла до метро, спустилась в переход и села на скамейку. Села и замерла. Мимо шли люди, спешили, толкались, а она сидела и смотрела в одну точку. И думала: вот она, полная свобода. И чего-то не радостно.
Через полчаса зазвонил телефон. Отец.
— Ты где?
— В метро, на «Выхино».
— Сиди там. Я выезжаю.
Он приехал через сорок минут. На своей старой «Ниве», которая чихала и кашляла, но ездила. Открыл дверь, кивнул:
— Садись.
Она села. В машине пахло бензином и его курткой, знакомым с детства запахом. Она прижалась к отцовскому плечу и заплакала. Второй раз за день. Но эти слезы были другие. Не от обиды, а от облегчения.
— Ну все, все, — гладил он ее по голове жесткой ладонью. — Прорвемся. Ты у меня сильная.
— Я не сильная, пап. Я устала.
— Это пройдет.
Они поехали в Пушкин. Всю дорогу молчали. Елена смотрела в окно на мокрые улицы, на желтые фонари, на редкие машины. И чувствовала, как внутри понемногу отпускает. Будто пружина, которую сжимали восемь месяцев, наконец-то ослабла.
Дома у отца было чисто, по-солдатски скромно. Диван, стол, стул. На стене — фотография мамы. Молодая, красивая, смеющаяся. Елена сняла куртку, села на диван.
— Чаю хочешь? — спросил Павел Сергеевич.
— Нет, пап. Спасибо.
Он сел рядом, помолчал, потом сказал:
— Завтра поеду к ним. Разрулю.
— Не надо, пап. Я сама.
— Ты сама не можешь. Ты слишком мягкая.
— Могу, — она подняла на него глаза. — Я решила. Я подаю на развод.
Он посмотрел на нее долгим взглядом. Не удивился. Не стал отговаривать. Просто кивнул.
— Правильно. Давно пора.
И от этих слов ей стало легче. Не потому, что отец одобрил. А потому, что он признал: то, что с ней происходило, — это не норма. Это война, которую она проигрывала, но из которой можно выйти с честью.
Утром она написала Ивану сообщение: «Я у отца. Подаю на развод. Вещи заберу потом».
Он звонил раз двадцать. Она не брала трубку. Писал — она не читала. Потом пришло сообщение от Татьяны Петровны: «Ты еще пожалеешь, дура. Никому ты такая не нужна».
Елена усмехнулась и заблокировала номер.
Через неделю она нашла комнату в коммуналке в Люберцах. Маленькую, тесную, с окном во двор. Но свою. Первым делом купила новые тапки. Опять смешные, с мордой кота. Поставила их у порога и долго смотрела. Маленькая победа.
Иван приехал через две недели. Без матери. Стоял у подъезда, мялся.
— Лен, может, поговорим?
— О чем, Вань?
— О нас. Я маму отправил. Совсем. В Бобруйск уехала. Обещала больше не приезжать.
— Поздно, — сказала Елена. — Война закончена. Мир наступил, да только города уже нет. Разрушен.
— Лен…
— Иди, Ваня. Живи свою жизнь. А я буду жить свою.
Он постоял еще немного, потом развернулся и ушел. А она поднялась в свою комнату, села на кровать и обвела взглядом стены. Голые, чужие, но — ее. И впервые за долгое время улыбнулась. Не свекрови назло, не мужу в отместку. А просто так. Потому что жива. Потому что свободна. Потому что впереди — новая жизнь. Трудная, страшная, но своя.
Через месяц от нее пришла открытка отцу. Короткая, как выстрел:
«Пап, я справляюсь. Купила цветок на подоконник. Он зеленый. Живой. Приезжай в гости, чай пить. Твоя дочь».
И Павел Сергеевич, прочитав эти строчки, впервые за долгое время улыбнулся в усы. Потому что знал: его девочка выживет. Она всегда умела драться. Просто забыла об этом на время. Но напомнили — и вспомнила.
А осень все лила дожди, и в лужах отражались фонари, и где-то в Бобруйске Татьяна Петровна варила свой бесконечный бульон из лап, и где-то в пустой квартире Иван переставлял мебель обратно, как было при жене, и думал: а может, зря он тогда промолчал? А может, надо было сразу, в первый же день, сказать матери: «Это ее дом. Ее правила. Ты тут гостья»?
Но прошлого не вернешь. И тапки с мордой кота не склеишь. И унитаз, который снесла мамаша, уже не поставишь на место — новый стоит, другой. И все другое.
А Елена по утрам пила кофе в своей маленькой комнате, смотрела на зеленый росток на подоконнике и думала: жизнь, она как этот цветок. Если за ним не ухаживать, зачахнет. А если отвоевать себе место под солнцем — вырастет. Обязательно вырастет.
И вырастет. Уже растет.
Конец.
— Почему мне должно быть какое-то дело до того, что твой брат опять разбил машину? Почему это сразу мы должны ему помогать её восстанавливать