— Это что за вокзал в прихожей? — Ольга с размаху пнула носком кожаного ботинка пухлую, перетянутую бельевой веревкой клетчатую сумку, которая перегородила узкий проход к вешалке. Металлическая молния на бауле отозвалась на удар неприятным, скрежещущим лязгом, словно огрызнулась.
Андрей выглянул из кухни, вытирая мокрые руки о домашние штаны. Вид у него был нарочито будничный, но глаза бегали, избегая встречи с прямым и тяжелым взглядом жены. В воздухе висел запах жареной картошки с луком — дешевый, въедливый запах, который мгновенно пропитывал волосы и одежду, стоит только переступить порог.
— Оль, ну чего ты сразу начинаешь? — буркнул он, пытаясь протиснуться мимо неё, чтобы якобы поправить куртку на крючке, а на самом деле — чтобы не стоять лицом к лицу. — Мама приехала. Поезд раньше пришел, я не успел тебя набрать. Сюрприз хотел сделать.
Ольга замерла, так и не расстегнув пальто. Ей стало жарко. Духота маленькой квартиры, нагретой кухонной плитой, ударила в голову, смешиваясь с запахом старых вещей, который исходил от баула. Этот специфический аромат нафталина, пыли и чужого жилья уже начал расползаться по их тридцати трем квадратным метрам, вытесняя привычный запах её духов.
— В смысле — приехала? — голос Ольги звучал ровно, но в нем лязгнул металл, точно так же, как молния на сумке минуту назад. — Мы же договаривались на майские праздники, на три дня. Сейчас ноябрь, Андрей. Среда. Рабочая неделя. Какой, к черту, сюрприз?
Андрей наконец поднял глаза, и в них читалась смесь страха и упрямства нашкодившего подростка, который уверен, что ему все сойдет с рук, потому что «ну это же мама».
— Ей там одной плохо, Оль. Давление скачет, тоска, осень эта слякотная. Врач в районной поликлинике сказал — смена обстановки нужна, иначе инсульт стукнет. Поживет месяц, подлечится, оклемается немного. Я что, родную мать на улицу выгоню?
Ольга медленно выдохнула через нос. Она посмотрела на единственный шкаф-купе, в который с трудом влезали их двоих вещи. Посмотрела на дверь в комнату, где стоял раскладной диван, купленный в кредит два года назад. Посмотрела на мужа, который стоял в растянутой футболке и считал, что совершил подвиг милосердия.
— Ты пригласил свою маму пожить у нас месяц, чтобы она подлечила нервы? А про мои нервы ты спросил? У нас однушка! Ты хочешь, чтобы мы спали за шторкой, пока твоя мама храпит на единственной кровати? Я не нанималась сиделкой и компаньонкой! Звони ей и говори, что у нас клопы, ремонт или пожар, но ноги её здесь не будет!
Андрей покраснел. Пятна гнева пошли по его шее вверх, к щекам. Он терпеть не мог, когда Ольга говорила с ним как с подчиненным, хотя именно он поставил её в положение бесправной жилички.
— Ты себя слышишь вообще? — рявкнул он, отпихивая ногой сумку глубже в коридор, чтобы освободить хоть немного места. — «Ноги не будет»… Это моя мать! Куда я ей позвоню? Она уже в такси, к подъезду подъезжает. Лифт, наверное, ждет. И вообще, это и моя квартира тоже. Я имею право приглашать гостей.
— Гостей приглашают на чай, Андрей. На ужин. С ночевкой — по согласованию. А на месяц в однокомнатную конуру привозят только с согласия всех жильцов, — Ольга скинула пальто, швырнув его поверх нагромождения сумок, потому что вешать его было некуда — крючки были заняты чьим-то необъятным плащом цвета детской неожиданности. — Где я буду работать? Мне нужны тишина и стол по вечерам. Ты подумал об этом? Или твоя мама будет сидеть рядом и комментировать каждый мой звонок?
— Ну вот опять ты про деньги и работу, — Андрей поморщился, словно у него заболел зуб. — Потерпишь. На кухне посидишь с ноутбуком. Мама старый человек, ей комфорт нужен. Мы молодые, нам проще. Не будь эгоисткой, Оля. Месяц пролетит — не заметишь.
Ольга смотрела на него и не узнавала. Или наоборот — узнавала слишком хорошо. Того самого Андрея, который всегда был удобным для всех, кроме неё. Того Андрея, который не мог сказать «нет», если просили родственники, но легко жертвовал её комфортом.
— На кухне? — Ольга криво усмехнулась. — На той самой кухне, где если один сидит, второй может пройти только боком? Ты предлагаешь мне месяц жить на табуретке у холодильника? А спать мы где будем? На полу? Или, может, валетом с твоей мамой?
— Я раскладушку у соседа взял, — буркнул Андрей, отводя взгляд. — Дядю Мишу попросил. Хорошая раскладушка, с ламелями. Поставим в кухне на ночь, я там лягу. А вы с мамой на диване. Или ты на диване, а мама… разберемся, короче. Не делай трагедию.
Ольга почувствовала, как к горлу подкатывает тошнота. Не от запаха картошки, а от самой ситуации. Он уже всё решил. Он взял раскладушку. Он спланировал логистику сна, в которой ей, его жене, отводилась роль уплотнителя.
— Я не буду спать с твоей матерью на одном диване, — сказала она тихо, но так, что Андрей перестал теребить край футболки. — И на раскладушке я спать не буду. Ты вообще соображаешь, что ты натворил? У нас один совмещенный санузел. Твоя мама, при всем уважении, человек грузный и… громкий. Ты представляешь, во что превратится наше утро?
— Хватит! — Андрей стукнул ладонью по стене, сбив календарь. — Заткнись уже. Ты говоришь о ней, как о какой-то заразе. Приедет, разместимся. В тесноте, да не в обиде. Русские люди и не так живут. Все, закрыли тему. Сейчас она зайдет, и чтобы у тебя была нормальная, приветливая рожа. Я не позволю тебе портить маме настроение с порога.
В этот момент за тонкой входной дверью послышался шум. Тяжелое, астматическое дыхание, шарканье ног и звук, будто кто-то волочит по бетону мешок с камнями. Затем раздался короткий, требовательный звонок. Не деликатная трель, а долгий, настойчивый сигнал, подразумевающий, что открывать нужно немедленно.
Ольга посмотрела на дверь, потом на Андрея.
— Ты не позволил мне права голоса в собственном доме, — произнесла она ледяным тоном, глядя, как муж бросается к замку, натягивая на лицо фальшивую радостную улыбку. — Теперь смотри, что бывает, когда пружину сжимают до упора.
Андрей не ответил. Он уже щелкал замком, распахивая дверь навстречу неизбежному.
На пороге стояла Тамара Игоревна. Она была огромна. В своем дутом пуховике, который делал её похожей на фиолетовый шар, она, казалось, была шире дверного проема. В руках она держала еще две сумки, а под мышкой была зажата трехлитровая банка с чем-то мутным и белесым.
— Ну, встречайте гостью дорогую! — гаркнула она так, что в подъезде, наверное, задрожали стекла. — Чего копаетесь? Я тут с сумками надрываюсь, а они, небось, милуются! Андрюша, сынок, бери банку, это квашеная, хрустящая, как ты любишь! Осторожно, рассол потечет!
Она шагнула внутрь, не спрашивая разрешения, и прихожая мгновенно закончилась. Воздух в квартире стал плотным, тяжелым и чужим. Ольга непроизвольно сделала шаг назад, упираясь спиной в холодное зеркало шкафа, понимая, что пространство для маневра исчезло окончательно. Оккупация началась.
Тамара Игоревна не вошла в квартиру — она втекла в неё тяжелой, фиолетовой лавой, мгновенно заполнив собой всё свободное пространство. Следом за ней втянулся шлейф запахов, от которого у Ольги заслезились глаза: смесь дешевого стирального порошка, застарелого пота, вареных яиц и того специфического духа плацкартного вагона, который не выветривается неделями.
— Ой, ну и духотища у вас! — громогласно возвестила свекровь, даже не подумав поздороваться с невесткой. Она сунула Андрею в руки склизкую банку с квашеной капустой, с крышки которой тут же капнул мутный рассол прямо на чистый ламинат. — Хоть бы форточку открыли, как в бане паритесь!
Ольга стояла, прижатая к зеркалу шкафа-купе, и молча наблюдала, как грязные зимние сапоги Тамары Игоревны оставляют жирные серые рубцы на светлом коврике. Свекровь не спешила разуваться. Она топталась на месте, поворачиваясь всем корпусом, отчего её огромный пуховик шуршал, задевая висящие куртки, сбивая их с крючков.
— Мам, давай помогу раздеться, — засуетился Андрей, пристраивая банку на обувную полку, прямо поверх замшевых ботильонов Ольги. Он выглядел жалким и суетливым, мгновенно растеряв остатки мужского достоинства и превратившись в услужливого пажа.
— Погоди, спина затекла, сил нет, — отмахнулась Тамара Игоревна и, не снимая обуви, шагнула из «грязной зоны» прихожей дальше, в коридор, ведущий в комнату. — Где тут у вас упасть можно? Ноги гудят, будто сто верст пешком прошла.
Ольга с ужасом смотрела на цепочку грязных следов, тянущуюся за гостьей. Это было не просто нарушение чистоты, это был акт демонстративного пренебрежения. В их доме не ходили в обуви дальше придверного коврика. Никогда.
— Тамара Игоревна, у нас разуваются у двери, — наконец выдавила из себя Ольга. Голос прозвучал сухо, как треск ломающейся ветки.
Свекровь остановилась и медленно, словно танковая башня, повернула голову в сторону невестки. В её маленьких, глубоко посаженных глазках плескалось искреннее удивление, смешанное с раздражением.
— Ой, здравствуй, Оля. А я тебя за вешалкой и не заметила, — хмыкнула она, и в этом «не заметила» было столько яда, что хватило бы отравить полк. — Ты чего такая бледная? Не кормит он тебя, что ли? Разуюсь я, разуюсь, не зуди над ухом. Дай хоть дух перевести. Чай не в музее, полы не мраморные, протрешь, не переломишься.
Она скинула пуховик прямо на руки подбежавшему Андрею, оставшись в необъятной трикотажной кофте с люрексом, которая обтягивала её массивную грудь и живот. Запах пота усилился многократно. Тамара Игоревна тяжело оперлась о стену, оставляя на обоях след потной ладони, и начала стягивать сапог, кряхтя и охая на весь подъезд.
— Андрюша, тащи сумки в залу! — скомандовала она, наконец освободив отекшие ноги в штопаных шерстяных носках. — Там сало домашнее, растает. И пирожки с ливером, я еще теплые везла, укутывала.
Свекровь по-хозяйски прошла в единственную комнату, шаркая пятками. Ольга, стиснув зубы так, что заболели скулы, двинулась следом. То, что она увидела, заставило её внутренности сжаться в тугой узел.
Тамара Игоревна уже оккупировала их единственный диван. Она села посередине, широко расставив ноги, и диван жалобно скрипнул, проседая под внушительным весом. Рядом с собой, прямо на светлую обивку, она водрузила хозяйственную сумку, дно которой наверняка побывало на заплеванном полу вокзала и в багажнике такси.
— Ну и клетушка… — протянула свекровь, обводя критическим взглядом комнату. — Дышать нечем. А стол чего такой маленький? Куда ж мы все усядемся? Андрей, убери ты эти бумажки, есть будем!
Андрей, нагруженный остальными пакетами, ввалился в комнату.
— Сейчас, мам, сейчас организуем, — затараторил он, сгружая баулы прямо на рабочее место Ольги.
Ольга дернулась, словно от удара током. На столе лежал её открытый ноутбук, важные документы, ежедневник. Андрей, не глядя, сдвинул всё это в кучу, прижимая грязным пакетом с картошкой её наушники.
— Не трогай стол! — рявкнула Ольга, делая шаг вперед. — Андрей, убери сумки на пол! Это моё рабочее место!
В комнате повисла тишина, нарушаемая только тяжелым сопением Тамары Игоревны. Свекровь медленно достала из кармана кофты носовой платок, громко высморкалась и смерила невестку взглядом, в котором читалось откровенное презрение.
— Ишь ты, «рабочее место», — передразнила она, обращаясь к сыну, словно Ольги здесь не было. — Начальница какая выискалась. В офисе работать надо, а дома баба должна уют создавать, а не с железками сидеть. Андрюша, а чего она у тебя такая дерганая? Я ж говорила — нервы лечить надо. Вон, гляди, аж трясется вся.
— Оль, ну правда, давай потом, — шикнул на неё Андрей, виновато улыбаясь матери. — Мы сейчас быстренько перекусим, и я всё уберу. Мама с дороги, устала, голодная. Не начинай концерт.
Он продолжил выкладывать продукты на стол. Пакет с жирными пирожками лег прямо на клавиатуру ноутбука. Сверху шлепнулся кусок сала, завернутый в промасленную газету. Ольга смотрела, как жирное пятно начинает расползаться по бумаге, угрожая переползти на тачпад.
Её личное пространство не просто нарушили — его уничтожили. Цинично, грубо, с особым наслаждением. Тамара Игоревна, видя, что сын на её стороне, окончательно расслабилась.
— А шторы чего такие мрачные? — продолжила она ревизию, отщипывая кусок пирожка и роняя крошки на ковер. — Как в склепе живете. Я вам тюль привезла, веселенький, с ромашками. Завтра повесим. И диван этот… неудобный, жесткий. Андрюша, ты мне подушку дай нормальную, а то на этих ваших «думках» шею сломать можно.
Она говорила громко, безапелляционно, заполняя звуком каждый кубический сантиметр комнаты. Ольга чувствовала себя так, будто её заперли в железной бочке и начали бить по ней кувалдой. Воздух стал густым от запаха пирожков и чеснока.
— Андрей, — Ольга говорила очень тихо, стараясь не сорваться на крик, хотя внутри всё клокотало. — Убери еду с моего компьютера. Сейчас же.
— Да убери ты этот свой компьютер! — вдруг взвилась Тамара Игоревна, багровея лицом. — Мать приехала, а она всё о своих игрушках! Ни стыда, ни совести! Я сына год не видела, хочу посидеть по-людски, а она стоит над душой, как надзиратель! Андрюша, налей мне чаю, в горле пересохло от такой встречи!
Андрей метнулся на кухню, загремел чайником.
— Оль, помоги на стол накрыть, — крикнул он оттуда, стараясь делать вид, что всё нормально. — Тарелки достань!
Ольга посмотрела на свекровь, которая уже разворачивала газету с салом, облизывая жирные пальцы. Тамара Игоревна смотрела на неё с вызовом победителя, захватившего вражескую крепость без единого выстрела. Она сидела на их диване, пачкала их стол, командовала её мужем, и всем своим видом показывала: «Теперь я здесь главная. А ты — просто приложение к мебели».
Ольга молча подошла к столу, резко выдернула ноутбук из-под пакета с пирожками, захлопнула крышку и прижала его к груди, как щит.
— Сами накрывайте, — бросила она в пустоту и вышла на кухню, где Андрей трясущимися руками пытался найти заварку в шкафчике, который Ольга перебирала только вчера.
Квартира перестала быть домом. Она превратилась в коммуналку, где ей отвели роль нежеланной соседки, которую терпят только из милости. И самое страшное было в том, что Андрей, её Андрей, с которым они вместе выбирали обои и мечтали о будущем, сейчас суетился, угождая этому фиолетовому захватчику, и даже не смотрел в сторону жены.
Прошло всего три часа, но квартира изменилась необратимо, словно пережила набег кочевников. Вещи Ольги были сдвинуты, задвинуты или вовсе исчезли под грудами пестрых тряпок, пакетов и свертков, которые Тамара Игоревна продолжала извлекать из своих бездонных недр.
Ольга стояла у двери ванной, переминаясь с ноги на ногу. Шум воды не смолкал уже сорок минут. За тонкой перегородкой слышалось мощное плескание, кряхтение и фальшивое напевание какого-то мотива. Вентиляция не справлялась: влажный, тяжелый пар просачивался сквозь щели дверной коробки, наполняя коридор запахом распаренного тела и дешевого земляничного мыла.
— Андрей, — Ольга заглянула в комнату, где муж, развалившись на диване рядом с горой подушек, смотрел телевизор. — Она там скоро? Мне завтра на работу, я тоже хочу в душ и спать.
— Ну чего ты гонишь? — лениво отозвался Андрей, не поворачивая головы. — Человек с дороги, моется. Потерпишь. Не барыня.
В этот момент замок щелкнул, и дверь ванной распахнулась, выпустив клуб густого пара. На пороге возникла Тамара Игоревна. На ней была ночнушка в цветочек, туго обтягивающая массивное тело, а на голове — тюрбан из любимого Ольгиного махрового полотенца, того самого, из египетского хлопка, которым она пользовалась только по особым случаям.
— Ох, благодать! — выдохнула свекровь, разрумянившаяся, распаренная, занимая собой весь проход. — Водичка у вас, конечно, жестковата, но помыться можно. Иди, Оля, мойся, только там на полу натекло немного, я ж не гимнастка, чтоб в вашей душевой кабине крутиться.
Ольга молча протиснулась мимо неё в ванную и замерла. Это был не «немного натекло». Это был потоп. Пол был залит мыльной пеной, зеркало забрызгано, на полочке валялась открытая и размокшая пачка того самого земляничного мыла, прилипшая к флакону её дорогого тоника. Но самое отвратительное ждало в сливе душевой кабины — клок седых волос, забивший сток.
Ее затошнило. Желание мыться пропало мгновенно. Ольга просто умыла лицо ледяной водой, стараясь не дышать, и вышла, чувствуя, как внутри нарастает холодная, звенящая пустота.
Ужин превратился в пытку. Поскольку в комнате стол был завален вещами свекрови, которые она «еще не рассортировала», они втиснулись в крохотную кухню. Андрей и Тамара Игоревна заняли единственные два стула. Ольге досталось место на табуретке, зажатой между холодильником и подоконником. Она сидела боком, упираясь локтем в холодное стекло, и смотрела в свою тарелку.
— Ешь, Андрюша, ешь, — приговаривала свекровь, подкладывая сыну жирную котлету, которую привезла с собой. — А то отощал совсем на казенных харчах. Жена-то, поди, полуфабрикатами кормит? Вон, кожа да кости.
Андрей жевал с аппетитом, громко чавкая и вытирая губы тыльной стороной ладони. Он словно вернулся в детство, где можно не соблюдать этикет, потому что маме всё равно, как ты ешь, главное — что ты ешь.
— Да нормально кормит, мам, — промямлил он с набитым ртом, но тут же добавил, поймав одобрительный взгляд матери: — Хотя, конечно, твои котлеты вкуснее. Домашнее есть домашнее. Ольге некогда, она всё работает, карьеру строит.
— Карьеру… — фыркнула Тамара Игоревна, громко отхлебывая чай из блюдца. — Женщина должна семью строить. А то смотрю я: крема у неё вон в ванной — тьма тьмущая, баночки золотые, тюбики заморские. Денег, небось, стоит — страсть! Лучше б мужу рубашку новую купила или на ипотеку отложила. Транжирство это.
Ольга подняла глаза. Она увидела, как Андрей на секунду замер, а потом, вместо того чтобы одернуть мать, кивнул.
— Есть такое, — поддакнул он, и этот его голос звучал чужой, визгливой ноткой. — Я ей говорю: куда тебе столько косметики? Мы кредит платим, экономить надо. А она то на маникюр, то на маски. Деньги на ветер.
У Ольги перехватило дыхание. Она смотрела на мужа, и он казался ей незнакомцем. Жадным, мелочным незнакомцем, который сейчас, ради одобрения этой грузной женщины с жирными губами, готов был вывернуть наизнанку их семейный бюджет и выставить жену транжирой.
— Я зарабатываю достаточно, чтобы покупать себе крем, — произнесла Ольга ровно, глядя прямо в глаза мужу. — И мою половину ипотеки я вношу день в день. А вот твою часть мы в прошлом месяце закрывали с моей премии. Забыл?
В кухне повисла тяжелая пауза. Слышно было только, как гудит холодильник и как Тамара Игоревна с хрустом разгрызает кусок сахара.
— Ты мать-то не попрекай! — вдруг взвилась свекровь, стукнув чашкой о стол так, что ложка подпрыгнула. — Ишь, разошлась! «Я зарабатываю»! Да если б не муж, кому ты нужна была бы со своими заработками? Мужик в доме — голова. А ты шея. Куда повернет, туда и смотришь. А ты, я гляжу, совсем от рук отбилась. Хамишь старшим, мужа при матери унижаешь деньгами. Бессовестная!
— Мам, успокойся, давление поднимется, — Андрей поспешно погладил мать по плечу, бросив на жену злобный, колючий взгляд. — Оля просто устала. Она не подумала.
— Не подумала она! — не унималась Тамара Игоревна. — Я вот вижу, как она «не подумала». Я к вам с душой, с гостинцами, а она сидит, как мышь на крупе, лицо воротит. Брезгуешь нами, да? Котлеты мои не ешь, чай не пьешь. Королевна нашлась! В однушке живешь, а гонору — как у владычицы морской!
Ольга встала. Табуретка с противным скрежетом проехала по плитке. Ей стало невыносимо тесно. Воздух на кухне, пропитанный запахом чеснока, пота и предательства, казался отравленным.
— Я не брезгую, Тамара Игоревна, — сказала она, глядя на Андрея, который старательно отводил глаза и ковырял вилкой в тарелке. — Я просто удивляюсь. Андрей, ты ведь сам выбирал этот крем мне в подарок на Новый год. А теперь, оказывается, это транжирство?
Андрей покраснел, став одного цвета с маминым халатом.
— Не начинай, Оль, — процедил он сквозь зубы. — Не порть вечер. Сядь и доешь.
— Я сыта, — отрезала она. — По горло сыта.
Она вышла из кухни, чувствуя спиной два взгляда: один — торжествующий и злобный, второй — трусливый и виноватый. В комнате царил хаос. Раскладушка дяди Миши уже стояла посреди прохода, перегораживая путь к дивану. На ней были навалены какие-то старые пальто, которые свекровь, видимо, решила использовать вместо одеяла.
Ольга подошла к своему столу. Ноутбук был заляпан жирными отпечатками пальцев. Кто-то открывал его без её ведома. Она провела пальцем по крышке, стирая сальный след, и поняла, что это точка невозврата. Андрей не просто пустил мать в их дом. Он позволил ей влезть в их жизнь, в их кошелек, в их отношения и, что самое страшное, с удовольствием присоединился к этому процессу.
Из кухни донесся громкий шепот: — …Вот увидишь, сынок, она тебя под каблук загонит. Глаз да глаз за ней нужен. Деньги лучше у себя держи, не давай ей. А то ишь, самостоятельная…
Ольга села на край дивана, прямо на чью-то кофту, и закрыла глаза. Спать на этом диване, зная, что в двух метрах, на скрипучей раскладушке, будет лежать этот новый, чужой Андрей, а рядом с ней будет храпеть женщина, ненавидящая её всей душой, было невозможно. Но идти было некуда. Пока некуда.
Тишина в квартире была обманчивой, натянутой, как гитарная струна за секунду до разрыва. Было около одиннадцати вечера. Андрей, кряхтя и чертыхаясь, пытался разложить сломанную раскладушку дяди Миши, которая никак не хотела вставать ровно, то и дело норовя схлопнуться, как капкан.
Ольга вышла из ванной, держа в руках косметичку. Ей нужно было забрать свой ночной крем, который она в спешке оставила на полке у зеркала, когда бежала оттуда после «помывки» свекрови. Она вошла в комнату и застыла.
Тамара Игоревна сидела на диване — на той самой половине, где обычно спала Ольга. Она уже расстелила постель, сбив в кучу Ольгину ортопедическую подушку, чтобы подложить её себе под поясницу. Но смотрела Ольга не на это.
В руках у свекрови была заветная баночка из матового стекла. Та самая, швейцарская, восстанавливающая, которую Ольга купила с квартальной премии, долго жалея денег. Крышка валялась на полу. Тамара Игоревна, густо зачерпнув белоснежную субстанцию двумя пальцами, с наслаждением втирала крем в свои желтые, потрескавшиеся пятки, покрытые застарелыми натоптышами.
В комнате резко запахло тонким ароматом орхидеи и сандала, который тут же смешался с запахом немытых ног.
— О, вышла, — буркнула свекровь, не переставая массировать ступню. — Крем у тебя, конечно, дрянь. Жидкий больно. Детский крем «Тик-Так» и то лучше смягчает. Но на безрыбье, как говорится… У меня пятки с поезда огнем горят, хоть немного смазать.
Ольга чувствовала, как кровь отливает от лица. Руки начали леденеть. Это был не просто крем. Это был плевок. Жирный, циничный плевок ей в душу.
— Это крем для лица, — произнесла она голосом, лишенным всяких эмоций. Абсолютно мертвым голосом. — Он стоит пятнадцать тысяч рублей.
Андрей, возившийся с раскладушкой, резко выпрямился.
— Оль, ну не начинай, а? — заныл он, молитвенно складывая руки. — Ну взяла мама капельку, у тебя что, убудет? Куплю я тебе новый, куплю! Только не ори.
— Пятнадцать тысяч?! — Тамара Игоревна перестала мазать ногу и уставилась на баночку, словно в ней был яд. — Ты что, совсем очумела, девка? Пятнадцать тысяч на мазилку?! Да у меня пенсия меньше! Андрюша, ты слышишь? Она твои деньги на пятки мажет, а ты молчишь?!
— Это мои деньги, — Ольга шагнула вперед. — И это мое лицо. И моя жизнь, которую вы сейчас размазываете по своим грязным ногам.
— Ах ты, тварь неблагодарная! — взвизгнула свекровь, швыряя открытую банку на пол. Дорогое стекло глухо ударилось о ламинат, не разбилось, но крем белой кляксой растекся по ворсу ковра. — Я к ней всей душой, я ноги стерла, пока к вам ехала, а она мне крема пожалела! Грязные ноги?! Да я тебя, соплячку, старше в три раза! Ты мне ноги мыть должна и воду пить!
— Мама, тихо, соседи! — Андрей метнулся между ними, но не к жене, чтобы защитить, а к матери, чтобы успокоить. Он повернулся к Ольге, и его лицо исказила гримаса злобы. — Ты довольна? Ты довела её! Тебе жалко крема? Жалко еды? Жалко места? Ты эгоистка, Ольга! Я всегда знал, что ты черствая, но чтобы настолько…
Ольга смотрела на него и видела всё предельно ясно. Пелена спала. Перед ней стоял не муж, не партнер, а испуганный маленький мальчик, который привел в их дом монстра и теперь требует, чтобы монстра кормили и любили, даже если тот пожирает их заживо.
— Я не эгоистка, Андрей, — сказала она спокойно, переступая через пятно крема. — Я просто хозяйка этой квартиры. Единственная хозяйка.
— Что ты несешь? — Андрей нервно хохотнул. — Мы в браке. Квартира общая.
— Квартира куплена в браке, да. Но первоначальный взнос — это наследство моей бабушки. Ипотеку плачу я, со своей карты, все чеки сохранены. Ремонт — на мои деньги. Ты свою зарплату тратишь на «обслуживание машины» и свои бесконечные хобби. А теперь еще и маму решил содержать за мой счет.
— Ты меня попрекаешь?! — Андрей сжал кулаки. — Ты меркантильная стерва! Да кому ты нужна будешь с таким характером? Я терпел, я старался, а ты…
— А ты привез сюда женщину, которая меня ненавидит, и заставил меня спать на полу в моем собственном доме, — перебила его Ольга. Она подошла к шкафу и достала спортивную сумку. — Знаешь, Андрей, ты прав. Я действительно очень устала. Устала быть мужиком в нашей семье.
Она начала кидать вещи в сумку. Белье, джинсы, зарядку, документы. Движения были четкими, экономными. Никакой истерики. Никаких слез. Только холодная, расчетливая ярость.
— Ты куда собралась на ночь глядя? — Андрей растерялся. Он ожидал скандала, криков, но не этого. — Оль, прекрати этот цирк. Ну погорячились, ну бывает. Мама старый человек, у неё маразм может…
— Эй! — возмутилась с дивана Тамара Игоревна, вытирая жирные руки о простыню. — Какой маразм? Пусть валит! Скатертью дорога! Хоть вздохнем свободно без этой змеи. Поживем с тобой, сынок, как люди. Я тебе борща сварю, пирогов напеку. А эта пусть катится к своим банкам!
Ольга застегнула молнию на сумке. Она оглядела комнату в последний раз. Испорченный ковер, заляпанный стол, вонючая раскладушка, чужая тетка на её кровати и муж, который превратился в слизняка.
— Живите, — сказала она. — Ипотеку за следующий месяц банк спишет 20-го числа. Денег на счету нет. Я перевела все на накопительный, к которому у тебя нет доступа. Раз ты глава семьи — плати. Ешьте мамины пирожки, мажьте пятки, делайте что хотите.
Она вышла в прихожую. Андрей побежал за ней, хватая за рукав.
— Оля, ты не посмеешь! Ты не можешь просто так уйти! У нас гости! Что я маме скажу? Что ты бросила нас без денег? Оля, стой!
Ольга выдернула руку. Она обулась, накинула пальто. Затем достала из кармана связку ключей от квартиры.
Андрей стоял в одних трусах и растянутой майке, жалкий, растерянный, в своих стоптанных, воняющих потом кроссовках, которые так и не убрал с прохода.
— Лови, — сказала Ольга.
Она не отдала ему ключи в руки. Она разжала пальцы над его кроссовком. Связка с мелодичным звоном упала прямо внутрь грязной обуви, утонув в серой, засаленной стельке.
— Доставай, — брезгливо бросила она. — Тебе привычно в грязи копаться.
Ольга открыла входную дверь. С лестничной клетки пахнуло холодом, сыростью и свободой.
— Закрой дверь! Дует! — заорала из комнаты Тамара Игоревна.
Ольга посмотрела на мужа, который ошарашенно смотрел на ключи в своем ботинке, потом перевела взгляд на дверной проем. Она распахнула дверь настежь, до упора, зафиксировав её кирпичом, который кто-то из соседей использовал как подпорку.
Ледяной ноябрьский сквозняк рванул в натопленную, душную квартиру, выдувая запах жареного сала, пота и дешевого крема.
— Не закрою, — сказала Ольга и шагнула в темноту подъезда, не оглядываясь. — Проветривайтесь.
За её спиной осталась освещенная прихожая, где два чужих ей человека остались наедине со своей злобой, долгами и выстужающей квартиру пустотой…
Проживём как-нибудь