— Мама продаёт дом. Переезжает в город.
Никита сказал это так, будто сообщал о изменении расписания автобусов на маршруте номер пять. Спокойно, буднично, даже не отрываясь от тарелки с остывшим ужином. Елена подняла взгляд от рабочих бумаг, разложенных веером на кухонном столе, и почувствовала, как внутри что-то холодное и тяжёлое медленно перекатилось с места на место.
— К нам? — спросила она. Голос звучал ровно, слишком ровно, как натянутая струна, которая вот-вот лопнет.
Никита наконец отложил вилку, посмотрел на неё своими мягкими, чуть усталыми глазами человека, который целый день таскал кирпичи и решал чужие проблемы.
— Пока больше некуда, Лен. Ты же понимаешь. Деревня сейчас не жизнь. Магазины далеко, врачи вообще неизвестно где. Она одна там осталась.
Елена медленно, аккуратно сложила бумаги в стопку. Каждое движение давалось с усилием, будто руки стали ватными.
— Никита, у нас однушка. Двадцать восемь метров. Мы с тобой вдвоём иногда мешаем друг другу на кухне, когда одновременно чайник ставим. Ты серьёзно предлагаешь впихнуть сюда третьего взрослого человека?
— Она не навсегда, — Никита сделал жест рукой, словно отгоняя муху. — Обживётся, осмотрится, найдём что-нибудь. Снимет комнату, ну не знаю, через несколько месяцев.
— Когда? — Елена посмотрела на него прямо, без моргания. — Через месяц? Через год? Когда она умрёт?
— Не говори так, — поморщился Никита. — Зачем сразу так мрачно? Она здоровая ещё. Просто хочет быть ближе к сыну. Я же один у неё.
— У тебя есть жена, — напомнила Елена. — У этой жены есть квартира, которую она получила от бабушки. В которую она вложила три года жизни и все свои премии. И в этой квартире нет места для твоей матери, потому что здесь нет воздуха.
— Ты эгоистка, — сказал Никита тихо. В его голосе не было злости, только разочарование, будто он обнаружил в любимой книге вырванные страницы. — Я думал, ты поймёшь.
— Я понимаю физику, Никита. Три человека на двадцати восьми метрах — это не жизнь, это коммунальная камера. Она продаёт дом — там будут деньги. Пусть снимет квартиру. Вот куда.
— Дом ушёл за копейки. Ты же понимаешь, деревня, никому не нужно. Пустой звук эти деньги. Хватит только на переезд и мебель перевезти.
Елена понимала. Она понимала и это, и то, что Никита уже принял решение раньше, чем сел за стол. Этот разговор был не обсуждением, а уведомлением. Как приказ о переводе на другой участок работы. Она посмотрела на окно. За стеклом темнело, отражалась её собственная бледная физиономия и желтый квадрат кухни.
— Лена, ну что ты хочешь от меня? Куда ей деваться? — Никита начал нервничать, забарабанил пальцами по столешнице. — В приют? Она же мать.
— Я прошу тебя подумать. Не потому что я против твоей матери как человека. Она может быть замечательным человеком. Но физически — нас будет трое. Без своего угла ни у кого. Она сожрёт нас всех. Пространство имеет значение.
— Ты преувеличиваешь. Она тихая.
— Все они тихие, пока не переступят порог, — Елена встала, начала собирать тарелки. Металл звякнул о керамику слишком громко. — Ладно. Делай как знаешь. Но предупреждаю: я не буду играть в счастливую семью из трёх поколений.
— Никто не просит тебя играть, — Никита тоже встал, подошёл к ней, хотел обнять, но она увернулась. — Просто будь человеком.
— Я человек, Никита. Именно поэтому мне нужно пространство, чтобы не превратиться в зверя.
Наталья Владимировна приехала в пятницу вечером. Никита поехал встречать её на вокзал, Елена осталась дома. Она убрала лишние вещи с вешалки в прихожей, освободила полку в шкафу, поставила раскладушку в комнате у окна. Сделала всё, что могла сделать в однокомнатной квартире, чтобы принять ещё одного человека, хотя внутри всё сжималось от предчувствия беды.
Когда дверь открылась, в квартиру ворвался запах сырости, старой шерсти и дороги. Наталья Владимировна вошла первой. Невысокая, плотная, в тёмном пальто и шерстяном платке, повязанном по-деревенски, концами внутрь. Огляделась в прихожей и тихо выдохнула — не от усталости с дороги, а как-то иначе. С прищуром, оценивающе, как покупатель на рынке осматривает товар с дефектом.
— Маловато, — сказала она, ни к кому конкретно не обращаясь. Сняла платок, аккуратно сложила его в сумку. — Здравствуйте, Елена.
— Здравствуйте, Наталья Владимировна. С приездом.
Свекровь посмотрела на неё, кивнула и прошла в комнату, словно была здесь хозяйкой последние двадцать лет. Обвела взглядом стены, потолок, окно. Потрогала пальцем подоконник, проверила наличие пыли.
— Солнца нет совсем, — заметила Наталья Владимировна. — У меня в деревне хоть огород был, воздух. А здесь — коробка. Окна в колодец. Как люди живут?
— Окна на юг, — сказала Елена. — Утром всегда светло.
— Утром я сплю, — отрезала свекровь. — Мне днём свет нужен. Ладно, где мне размещаться?
Никита поставил сумки в угол, сделал вид, что не слышит конфликта тонов.
— Вот, мам, раскладушка. Удобная, новая.
Наталья Владимировна подошла, нажала на механизм, покачала головой.
— Хлипкая. Скрипеть будет. Никита, ты почему не предупил, что так тесно? Я бы вещи не все брала.
— Мы же говорили, мама.
— Говорили одно, видим другое. Ладно, где кухня? Есть хочется.
Елена стояла в прихожей и чувствовала, как её вытесняют из собственной жизни. Это было физическое ощущение, будто уровень воды в комнате постепенно повышается, вытесняя воздух.
Первые дни Елена держалась. Говорила себе: человек с дороги, не привык к городу, нужно время. Готовила на троих, уступала ванную, старалась не мозолить глаза. Но Наталья Владимировна как будто и не думала привыкать. Она ходила по квартире с видом человека, которого поселили не туда, куда следовало и без её ведома.
Каждое утро начиналось примерно одинаково. Свекровь выходила из комнаты, оглядывалась на тесную прихожую и громко вздыхала. Потом шла на кухню и долго стояла у окна, глядя во двор.
— В деревне хоть выйдешь — трава, тишина. А тут — асфальт и чужие окна. Люди как муравьи, суетятся. Зачем?
Елена молча пила кофе, стараясь не смотреть на неё.
— Шкаф у вас один на всех, — продолжала Наталья Владимировна, открывая дверцу и перебирая вешалки. — Куда мне вещи девать? Я у себя дома три шкафа имела. Дубовые.
— Мы можем купить ещё один комод, — предлагала Елена, стараясь быть нейтральной. — Есть место в коридоре, если убрать старую тумбу.
— Да куда его ставить-то? — Свекровь обводила взглядом кухню. — Повернуться негде. Вы тут сами как в клетке. Никита, ты почему жену не заставишь квартиру поменять?
Никита в такие моменты обычно уходил на балкон с телефоном или делал вид, что ему срочно надо в туалет. Елена заметила эту закономерность примерно на третий день. Он становился прозрачным, исчезал из пространства, становился функцией — принести, подать, согласиться.
— Мама, не начинай, — бормотал он, проскальзывая мимо.
— Что не начинать? Я дело говорю. Сыну моему жить в такой тесноте… Жена должна думать о муже.
Елена ставила чашку в раковину. Звук получался резким.
— Наталья Владимировна, это моя квартира. Я здесь хозяйка.
— Временная ты хозяйка, — парировала свекровь, ничуть не смутившись. — Пока муж терпит. А терпение у мужчин не бесконечное.
Через неделю претензии стали конкретнее, бытовее, въедливее, как пыль, которая забивается в каждую щель.
— Елена, ты зачем кастрюли так складываешь? Крышки должны отдельно, — говорила Наталья Владимировна, открывая шкафчик и начиная там перекладывать посуду с грохотом. — Так место экономится.
— Я так привыкла, — отвечала Елена ровно, хотя внутри всё кипело. — Мне удобно.
— Привычка плохая. Неудобно. Я тебе покажу, как правильно.
Или другое, за завтраком:
— Зачем занавески такие тёмные повесила? Надо светлые. Для хорошего настроения. Ткань тяжёлая, пыль собирает.
— Это моя квартира, Наталья Владимировна. Мне нравятся эти. Они свет блокируют, когда я хочу выспаться в выходной.
— В выходной надо рано вставать, хозяйство вести. Сон до обеда — грех.
Свекровь поджимала губы и уходила. Но через день возвращалась с новым замечанием. Она словно сканировала пространство на наличие ошибок в программе жизни Елены.
Особенно Елену выводило то, что Наталья Владимировна начала перемывать посуду за ней. Не исподтишка — демонстративно. Елена помоет тарелки, поставит сушиться, аккуратно сложит полотенцем, а через полчаса заходит на кухню и видит, как свекровь стоит у раковины и трёт уже вымытую чашку губкой, качая головой.
— Я помыла, — говорила Елена, опираясь о косяк.
— Я вижу, — отвечала Наталья Владимировна, не оборачиваясь. — Домываю. Жир остался. Ты плохо оттираешь, экономишь средство.
— Я пользуюсь тем же средством, что и вы.
— Разница в руке есть. Опыт.
Однажды Елена пришла домой с работы и обнаружила, что её вещи на прикроватной тумбочке переставлены, а книга, которую она читала, лежит не закладкой вверх, а закрытая. Место потеряно. Мелочь, конечно. Но от этой мелочи у Елены свело зубы. Это было вторжение в личное пространство, которое хуже открытого конфликта.
Разговоры с Никитой заканчивались одинаково, как заезженная пластинка.
— Она переставляет мои вещи, — говорила Елена вечером, когда они лежали в темноте. — Перемывает посуду за мной. Каждый день комментирует, как я что делаю. Она вчера критиковала мою походку.
— Лена, она так привыкла. Она хозяйственная. Ей скучно, она не знает, куда себя деть.
— Никита, это моя квартира. Я здесь хозяйка. Она гость. Гость не имеет права критиковать хозяина.
— Ну, не говори так. Она же мать. Она меня вырастила одна.
— Я понимаю, что она мать. Но она ведёт себя так, будто это её дом, а я здесь квартирантка. Или прислуга.
— Ты преувеличиваешь. Ты слишком чувствительная.
— Правда? — Елена смотрела на него прямо в темноте, хотя лиц не было видно, только контуры. — Она сегодня сказала мне, что хорошая жена давно бы разменяла квартиру на что-то просторнее. Чтобы свекровь не ютилась на раскладушке. Это я преувеличиваю?
Никита помолчал. В тишине было слышно, как гудит холодильник.
— Ну, она имела в виду…
— Что именно она имела в виду, Никита? Расшифруй.
— Что тесно. Просто что тесно. Ей тяжело.
— Нет. Она имела в виду, что я плохая жена. Что я не обеспечиваю комфорт её сыну. И ты это прекрасно слышал. Ты сидел и молчал.
Он встал, сел на край кровати.
— Лена, прекрати. Ты накручиваешь.
— Я не накручиваю. Я фиксирую факты.
Он встал и ушёл на балкон. Разговор закончился там же, где начался. Через стекло было видно, как он курит, опираясь лбом о холодную раму. Елена смотрела на его спину и думала: он не защитник. Он ребенок, у которого отобрали игрушку, и он ждет, пока мама придет и решит проблему. Только мама теперь здесь, и игрушка — это он.
Наталья Владимировна не останавливалась. Она будто нащупала черту и каждый день делала шаг вперёд. Заняла единственное удобное кресло у телевизора — своё, как она выражалась, любимое место. Начала первой определять, что готовить на ужин. Однажды позвонила Никите прямо на работу и сказала, что Елена неправильно сортирует мусор.
Елена узнала об этом случайно — Никита передал ей вечером с виноватым видом, глядя в пол.
— Мама сказала, ты пластик с бумагой мешаешь. Штрафы будут.
— Я сортирую так, как принято в нашем доме. Она откуда знает правила?
— Она читает новости. Говорит, экология.
Елена молча закрылась в ванной и долго стояла, держась за раковину. Не потому что хотела плакать. Просто чтобы не сказать вслух то, что думала. Вода шумела, заглушая мысли. Она смотрела на своё отражение в зеркале — уставшее лицо, тени под глазами. Ей было тридцать два года, и она чувствовала себя старой женщиной в чужом доме.
Это продолжалось уже почти месяц. Елена ходила по собственной квартире как гость — осторожно, не мешая, стараясь не задеть. Она стала позже возвращаться с работы, придумывала мелкие дела в магазине или аптеке, лишь бы не сразу заходить домой. На пороге своей же квартиры она делала короткую паузу, прежде чем открыть дверь. Как будто готовилась к экзамену или к визиту к стоматологу.
Никита не видел этого или не хотел видеть. Он жил в двух параллельных реальностях — с матерью был сыном, послушным и заботливым, с женой пытался быть мужем, но когда эти две роли сталкивались, он выбирал первую. Всегда. И каждый раз делал вид, что никакого выбора не было, что так сложились обстоятельства, что судьба.
В среду Елена встретилась с Машей. Они сидели в кофейне на Невском, вокруг шумели люди, звенели чашки, пахло жареным зерном. Маша была подругой ещё со студенческих лет, знала Елену лучше, чем та сама себя.
— Ты выглядишь ужасно, — сказала Маша, размешивая ложечкой капучино. — Что происходит? Антон сказал, Никита ходит мрачный, как туча.
— Никита ходит мрачный, потому что у него конфликт лояльности, — Елена отодвинула свою чашку. Аппетита не было. — А я выгляжу ужасно, потому что я живу на вулкане.
— Всё ещё мать?
— Всё ещё мать. Она там хозяйничает, Маш. Полная оккупация. Вчера она выкинула мои специи, потому что они «просрочены на месяц». Они были нормальные. Просто она решила, что знает лучше.
— И Никита что?
— Никита молчит. Говорит, она старая, надо потерпеть.
— Сколько терпеть?
— Не знает. Говорит, найдёт ей жильё.
— За какие деньги? Дом она продала за бесценок, ты сама говорила.
— Вот именно. Это ловушка, Маш. Она не уедет. Она будет жить здесь, пока не выживет меня. Или пока не умрёт.
— Не говори про смерть, — поморщилась Маша. — Не наклицай.
— Это не накликать, это реальность. Она здоровая, крепкая. Она меня переживёт.
— Что ты будешь делать?
— Не знаю. Я чувствую, что я исчезаю. В своей квартире. Я боюсь домой приходить. Понимаешь? Я боюсь открывать дверь своим ключом.
Маша протянула руку, накрыла ладонь Елены.
— Лен, ты же не рабыня. Это твоё имущество. Твоё пространство.
— Юридически моё. Фактически — общее. Никита считает, что раз мы семья, то всё общее. Включая мою территорию.
— А ты скажи ему. Жёстко.
— Я говорю. Он не слышит. Он слышит только то, что хочет.
— Тогда ставь ультиматум.
— Я боюсь, — призналась Елена тихо. — Боюсь, что он выберет её.
— Если выберет её, значит, он не твой муж. Значит, он её сын навсегда. А ты так, попутчица.
Елена посмотрела в окно. По улице шли люди, спешили, прятали лица в воротники.
— Я не хочу быть попутчицей. Я хочу быть женой. Но не ценой себя.
— Вот и скажи ему это. Пусть выбирает.
Развязка случилась в среду вечером. Елена пришла домой около восьми, усталая после длинного дня. Прошла на кухню, поставила чайник. Наталья Владимировна сидела за столом и листала старый журнал, который Елена хранила для выкроек. Никита пришёл следом минут через двадцать — задержался на объекте, был грязный, злой.
Они поужинали почти молча. Елена убирала тарелки, Никита сидел с телефоном, листая ленту новостей. Наталья Владимировна поставила локти на стол, сложила руки в замок и заговорила — будничным таким тоном, как о погоде, но с интонацией приговора.
— Вот всё думаю. Неужели нельзя было квартиру побольше найти? Живём как в коробке. Ни повернуться, ни вздохнуть. Соседи сверху топают, снизу сверлят.
Елена закрыла дверцу шкафчика. Медленно. Щелчок замка прозвучал как выстрел.
— Я в деревне хоть выйду во двор — пространство. Воздух. А здесь… — Наталья Владимировна покачала головой. — Душно. Право слово, душно. Люди злые становятся от тесноты.
— Наталья Владимировна, — начала Елена спокойно, вытирая руки полотенцем. — Мы это обсуждали.
— Обсуждали мало. Надо было думать раньше. Теперь мучаемся.
— Нет, ну правда. Я понимаю, что у людей бывает разное. Но можно же было как-то иначе устроиться. Сыну моему жить в такой тесноте… Он устаёт на работе, ему отдых нужен. А тут ты ходишь, шумишь, воду включаешь.
Елена повернулась к ней. Лицо было спокойным, но глаза стали холодными, как лёд на луже в ноябре.
— Если твоей маме тесно, пусть съезжает, а не выживает меня! Её никто не заставлял продавать дом! — голос Елены сорвался неожиданно для неё самой. Она не планировала кричать. Просто что-то лопнуло — тихо и окончательно, как натянутая нить.
В кухне стало очень тихо. Даже холодильник перестал гудеть, будто прислушался.
Никита поднял взгляд от телефона. Экран погас. Наталья Владимировна выпрямилась на стуле, глаза её сузились.
— Что ты сказала? — тихо произнесла свекровь. Голос был тихим, но в нём звенела сталь.
— Я сказала то, что сказала.
— Это как это — пусть съезжает? — Наталья Владимировна повернулась к сыну. — Никита, ты слышишь? Она меня выгоняет. На улицу. Старую женщину.
Никита отложил телефон. Встал. И Елена увидела по его лицу — ещё до того, как он открыл рот, — что сейчас произойдёт. Маски сброшены.
— Лена, ты понимаешь, что говоришь? Это моя мать.
— Я прекрасно понимаю.
— Ты должна извиниться.
Елена смотрела на него. Просто смотрела. В этом взгляде было всё: и любовь, которая уходила, и уважение, которое рассыпалось в пыль, и усталость, накопленная за месяц ада.
— Нет, — сказала она.
— Что значит нет? — Никита повысил голос, лицо его покраснело. — Ты оскорбила её в собственном доме! При мне!
— В моём доме, Никита. В моём. Квартира записана на меня. Ты это, кажется, забыл. Или вытеснил из памяти, потому что удобно.
— Это наш общий дом! Пока мы женаты!
— Пока мы женаты — да. Но решение о том, кто здесь живёт — моё. Я собственник. Я имею право решать, кто нарушает мой покой.
Наталья Владимировна встала с таким видом, будто её оскорбили смертельно. Она прижала руку к груди.
— Я так и знала. С самого начала знала, что ты против меня. Всё ждала подходящего момента чтоб выгнать меня. Змея подколодная. Я для вас готовила, стирала, терпела город этот проклятый.
— Я вас не выгоняла, — сказала Елена. Голос её стал тихим, но чётким. — Я молчала месяц. Я терпела замечания про посуду, про занавески, про то, что я плохая жена. Я уступала кресло, освобождала шкаф, приходила позже с работы, лишь бы не мешать. Я стала чужой в своей жизни. Но всему есть предел.
— Да ты просто хотела разлучить меня с сыном! — голос Натальи Владимировны стал громче, визгливым. — Тебе жалко места? Жадина!
— Наталья Владимировна, вы сами продали дом. Вы сами приехали. Никто вас не звал телеграммой.
— Никита позвал! Мой сын! Он сказал: мама, приезжай, помогу.
— А я — нет. И это моя квартира. У нас не те условия, как вы заметили. Вы их нарушаете.
Никита шагнул к ней, нависая. Он был выше, крупнее, но Елена не отступила.
— Лена, прекрати. Ты слышишь себя? Ты говоришь как базарная торговка.
— Слышу. Поддержки с твоей стороны ноль. — Елена посмотрела на него прямо и без злобы, просто устало. — Никита, я прошу вас обоих уйти. Сегодня. Прямо сейчас.
— Ты серьёзно? — Никита не верил своим ушам. — Ты выгоняешь меня?
— Я прошу вас уйти. Потому что вы не слышите меня. Потому что вы не уважаете меня. Потому что здесь невозможно жить.
— Абсолютно, — подтвердила Елена.
Наталья Владимировна уже тяжело дышала — от обиды, от возмущения, от неожиданности такого поворота. Она схватила с вешалки своё пальто и начала натягивать его прямо на домашний халат, путаясь в рукавах.
— Я не останусь там, где меня не хотят. Никита, собирай вещи. Мы уходим. Не смей оставаться с этой… женщиной.
Никита стоял посреди комнаты. Он смотрел на мать, потом на Елену. Потом снова на мать. Его лицо было бледным, растерянным. Он искал выход, компромисс, третье решение, которого не существовало.
И Елена поняла в этот момент с удивительной ясностью: он не разрывается. Он уже выбрал. Просто не знает, как уйти красиво. Он боится остаться один, боится ответственности.
Он начал молча собирать вещи — куртку, ключи, зарядник с тумбочки. Движения были механическими. Наталья Владимировна уже стояла в прихожей с сумкой, которую так и не успела до конца разобрать за месяц. Она смотрела на Елену с ненавистью.
— Ты потом пожалеешь, — сказала свекровь, не глядя на Елену. — Одиночество — оно холодное.
Елена ничего не ответила. Она стояла у окна и смотрела во двор, где горели фонари и шёл мелкий осенний дождь. Асфальт блестел, как чёрное зеркало.
Дверь захлопнулась. Звук был глухим, окончательным.
Тишина навалилась неожиданно — плотная, почти ощутимая. Она звенела в ушах. Елена простояла у окна ещё несколько минут, потом медленно прошла в комнату и опустилась на кресло. Убрала с него подушку, которую Наталья Владимировна принесла откуда-то и положила там три недели назад. Поставила её у стены. Ткань была шершавой, неприятной.
Слёзы пришли не сразу. Сначала было что-то другое — странное, почти физическое ощущение, будто с плеч убрали груз, который она так долго несла, что уже не замечала его веса. Позвоночник выпрямился. Она дышала — просто дышала, и этого было достаточно. Воздух в квартире стал другим. Чистым.
А потом заплакала. Долго и некрасиво, как плачут, когда никто не видит. Не только из-за сегодняшнего вечера. Из-за всего — из-за месяца «тихой войны» в собственном доме, из-за Никиты, который каждый раз выбирал не её, из-за того, что она так долго делала вид, будто это нормально. Из-за того, что любовь оказалась слабее привычки.
Никита написал через два дня. Коротко: «Надо поговорить».
Елена ответила: «Да, надо. Но не сейчас».
Разговор с Никитой состоялся через неделю — он пришёл один, без матери. Сел за кухонный стол, и Елена увидела по его виду, что он не пришёл возвращаться. Он пришёл объяснять, оправдываться, снимать с себя вину. Он выглядел похудевшим, небритым.
— Я не мог поступить иначе, — сказал Никита, глядя на свои руки. — Она мать. Ты должна это понимать. Она бы не выжила там одна.
— Понимаю, — сказала Елена. Она налила ему чай, себе не стала. — Но ты должен понимать, что у тебя была жена. И дом. И выбор — как со всем этим обращаться. Ты мог сказать ей: мама, мы любим тебя, но жить вместе не можем. Мы поможем тебе снять квартиру рядом.
— У неё нет денег.
— У тебя есть зарплата. У меня есть. Мы бы справились. Но ты выбрал путь наименьшего сопротивления. Затащить её сюда и надеяться, что я стерплю.
— Я не выбирал между вами.
— Выбирал. Каждый день. Просто не замечал этого. Когда она критиковала меня, ты молчал. Когда она переставляла мои вещи, ты говорил «не обращай внимания». Это и есть выбор. Выбор её комфорта против моего достоинства.
Никита смотрел в стол. Пальцы сложил на скатерти — спокойно, но слишком ровно, как человек, который сдерживается.
— Что ты решила? — спросил он наконец.
— Я подала заявление на развод, — сказала Елена. — Три дня назад.
Он не удивился. Только кивнул — медленно, как будто ждал этого. Плечи его опустились.
— Мама у Антонины Семёновны, — сказал он. Антонина Семёновна была его тётка, жившая в соседнем районе. — Временно. Она там плачет. Говорит, ты её уничтожила.
— Хорошо, — ответила Елена. — Передай ей, что я не хотела зла. Я хотела жизни.
Больше они не говорили ни о чём важном. Никита допил чай, встал, надел куртку. У двери остановился, повернулся.
— Прости.
Елена посмотрела на него.
— За что именно? За то, что не стала терпеть унижение? Или за то, что не спасла твой инфантилизм?
Он не ответил. Просто вышел. Дверь закрылась тише, чем в тот раз.
Развод оформили быстро — без скандалов, без суда. Делить было нечего: квартира принадлежала Елене ещё до брака, совместных накоплений почти не осталось, детей не было. Никита забрал свои вещи в два захода, аккуратно, не оставив ничего лишнего. Даже зубную щётку новую купил, свою старую выбросил.
Последний раз Елена видела его в коридоре суда — он стоял с юристом, листал какие-то бумаги. Поймал её взгляд, кивнул. Она кивнула в ответ. Всё. Точка поставлена. Никакой драмы, только штамп в паспорте и свобода.
Одиночество первое время было непривычным. Не тяжёлым — именно непривычным. Тишина по вечерам, только её тарелка в раковине, только её чашка на столе. Иногда она ловила себя на том, что оглядывается на кресло — то самое, которое Наталья Владимировна занимала каждый вечер. Теперь оно просто стояло. Просто кресло. Обычная мебель.
Маша позвонила вечером и осторожно спросила, как дела. Елена сказала — нормально. Подруга помолчала и сказала: я рада, что ты не сломалась. Елена не знала, что ответить, поэтому просто поблагодарила и пообещала как-нибудь зайти на кофе.
— Знаешь, — сказала Маша, — Антон говорит, Никита снял комнату у чёрта на куличках. Говорит, тяжело ему.
— Ему тяжело, потому что он впервые живет без мамы и без жены, которые за него решали. Это成长的 боль.
— Ты не жалеешь?
Елена посмотрела на окно. Там темнело, зажигались огни в соседних домах. Там кто-то тоже ужинал, кто-то ссорился, кто-то мирился.
— Нет. Это было самое странное — то, что жалости почти не было. Была усталость, была печаль, было что-то похожее на горе по тому, чего не случилось — по тем двум годам брака, которые могли быть иначе, если бы Никита умел говорить нет матери хотя бы иногда. Но жалости о своём решении — не было. Я вернула себе себя.
Однажды февральским вечером Елена сидела у окна с книгой — нашла наконец закладку, которую потеряла тогда — и смотрела на улицу. Фонари горели. Шёл снег, крупный, хлопьями, застилая город белым одеялом. Кактус на подоконнике стоял всё так же — живой, колючий, упрямый. Она полила его, вытерла пыль с листьев.
В дверь позвонили. Елена насторожилась. Она не ждала гостей. Подошла к глазку. На площадке стояла Наталья Владимировна. Одна. В том же пальто, только ещё более поношенном.
Елена открыла дверь, но цепочку не сняла.
— Что вам нужно?
Наталья Владимировна выглядела старше. Лицо её осунулось, глаза запали.
— Я пришла забрать вещь. Забыла. Шаль. Красную.
— Она в шкафу. Я не трогала ваши вещи, которые Никита забрал.
— Можно войти? Холодно.
Елена помолчала. Потом сняла цепочку.
— Проходите. Только быстро.
Наталья Владимировна вошла, огляделась. Квартира была той же, но воздух был другим.
— Ты одна живёшь? — спросила она.
— Да.
— И как? Не страшно?
— Нет. Спокойно.
Свекровь прошла в комнату, взяла шаль с полки. Потрогала ткань.
— Никита мучается, — сказала она вдруг, без прежней агрессии. — Говорит, скучает.
— Он взрослый мужчина, Наталья Владимировна. Он справится.
— Я тоже одна теперь. Тётка ворчливая.
Елена посмотрела на неё. В этом человеке не было больше врага. Была просто старая женщина, которая потеряла власть и не знала, как жить без неё.
— Вы продали дом, — сказала Елена мягко. — У вас есть деньги. Снимите квартиру рядом с ним. Будете видеться, но жить отдельно.
— Деньги ушли на лечение… — начала было Наталья Владимировна, но осеклась. Враньё было очевидным.
— Не надо, — сказала Елена. — Мы обе знаем правду. Вы хотели контроля. Но контроль требует ответственности. Вы не хотели ответственности за мой дискомфорт.
Наталья Владимировна опустила глаза.
— Я думала, так лучше. Для всех.
— Для вас. Для всех — нет.
Она повернулась к двери.
— Прощайте, Наталья Владимировна. Не приходите больше. Если Никите что-то нужно, у него есть мой номер. Но я не хочу вас видеть.
— Прощай, Елена, — сказала свекровь тихо. — Ты сильная. Я таких не любила. Но уважаю.
Дверь закрылась.
Елена подумала: вот, наверное, и есть ответ на вопрос, который она задавала себе последнее время. Что важнее — сохранить или отпустить? Держаться за привычное или признать, что привычное давно перестало быть твоим?
Не каждый дом можно сохранить. Иногда его нужно просто вернуть себе. Иногда нужно сжечь мосты, чтобы понять, что ты умеешь ходить по земле самостоятельно.
Она вернулась к окну. Снег шёл всё сильнее. Город тонул в белом молчании. Елена взяла книгу, открыла на нужной странице. Текст был знакомым, но теперь читался иначе. Без чужого дыхания за спиной. Без оглядки на чужое мнение.
Телефон пиликнул. Сообщение от Маши: «Завтра идём в кино?».
Елена улыбнулась. Впервые за долгое время улыбка получилась настоящей.
«Да. Давай».
Она отложила телефон. В квартире было тихо. Но эта тишина не давила. Она наполняла пространство. Это была тишина свободы. Дорогой, выстраданной, но своей.
Елена налила себе чаю. Села в кресло. То самое, которое раньше занимала свекровь. Теперь оно было просто креслом. Удобным, мягким, её креслом.
За окном мигнул фонарь. Жизнь продолжалась. Без драм, без надрыва. Просто жизнь. Обычная, реальная, настоящая. И в этом была главная победа. Не над свекровью, не над мужем. Над страхом остаться одной. Над страхом быть собой.
Она сделала глоток. Чай был горячим, крепким. Именно таким, как она любила. Никто не сказал, что он слишком крепкий. Никто не предложил разбавить.
Елена закрыла глаза и послушала тишину. Она звучала как музыка.
Конец.
Нора, грибы, болото