Забор у Анны Степановны был крепкий, дубовый, дедом еще поставленный. Он не просто очерчивал границы тридцати соток, он отделял ее тихую, выстраданную гавань от суеты внешнего мира. Здесь, в сорока километрах от города, воздух пах не бензином и спешкой, а нагретой смолой, укропом и грядущим дождем. Анна Степановна стояла на крыльце, поправляя выцветшую косынку, и с нежностью смотрела на свои пионы. Они в этом году удались на славу — тяжелые розовые шапки клонились к самой земле, источая густой, сладкий аромат, от которого слегка кружилась голова.
Тишину, к которой она привыкла за годы вдовства, разрезал резкий, чужеродный звук. У ворот засигналили. Анна Степановна вздрогнула. Она никого не ждала. Дочка Леночка обещала приехать только в субботу, а сегодня был четверг.
Сердце кольнуло недобрым предчувствием. Она спустилась по ступеням, чувствуя, как влажная трава холодит босые ступни. Скрипнула тяжелая засова. За воротами стоял большой синий автомобиль, из которого уже вовсю выгружались люди.
— Мама, сюрприз! — воскликнул Виктор, зять, выходя из-за руля. Он широко улыбался, но улыбка эта показалась Анне Степановне какой-то натянутой, почти победоносной.
Виктор был человеком шумным, уверенным в том, что мир вращается исключительно вокруг его желаний. Леночка стояла чуть поодаль, виновато пряча глаза за темными стеклами очков.
— Витя, какой сюрприз? Что происходит? — тихо спросила Анна Степановна, чувствуя, как внутри натягивается тонкая струна.
— Да вот, решили, что негоже добру пропадать! — зять по-хозяйски хлопнул по забору. — Чего вы тут одна кукуете? Воздух свежий, места много. Я решил, что теперь это наша общая база отдыха. Семья — это ведь главное, правда?
Из машины, как из рога изобилия, продолжали выходить люди. Сначала появилась грузная женщина в аляпистом халате — мать Виктора, Тамара Петровна. За ней, пошатываясь, вылез его младший брат Колька, вечно небритый и хмурый, а следом — его жена с двумя плачущими детьми.
— Здравствуй, сваха! — зычно крикнула Тамара Петровна, даже не дождавшись приглашения. — Ой, ну и заросло у тебя тут всё! Ничего, мы порядок наведем. Коля, тащи чемоданы в дом! Там, поди, комнаты пустуют?
Анна Степановна замерла, не в силах пошевелиться. Ее уютный мир, ее святилище, где каждый кустик был посажен с любовью, внезапно превратился в проходной двор.
— Постойте… — начала она, но ее никто не слушал.
Колька уже тащил огромные сумки по аккуратной дорожке, выложенной речным камнем. Дети с криками бросились прямо в клумбу с пионами, безжалостно топча хрупкие стебли.
— Лена, объясни мне, что это значит? — Анна Степановна подошла к дочери, голос ее дрожал.
Леночка вздохнула, поправляя сумочку на плече.
— Мам, ну Витя прав… У них в квартире сейчас ремонт, жить негде. А у тебя дом огромный. Ну потеснимся немного, лето же. Зато веселее будет.
«Веселее», — эхом отозвалось в голове у Анны Степановны. Она посмотрела на свои пионы. Один из мальчишек уже сорвал самую большую шапку и теперь усердно обрывал лепестки, бросая их в пыль.
— Я не давала согласия на «общую базу», — твердо сказала она, глядя на зятя.
Виктор, который в это время выгружал из багажника складной мангал, обернулся. Его лицо на мгновение стало жестким.
— Анна Степановна, ну зачем вы так? Мы же свои люди. Я Лене обещал, что теперь всё будет по-другому. Мы и забор поправим, и пристройку сделаем. Тут же хозяйская рука нужна, а не просто… цветочки.
Он произнес слово «цветочки» с таким пренебрежением, что у Анны Степановны перехватило дыхание. В этом доме жил ее муж, здесь родилась Леночка. Каждый кирпич помнил тепло рук ее Алексея, которого не стало пять лет назад. А теперь этот человек, который даже гвоздя в стену не забил, говорил о «хозяйской руке».
К вечеру дача превратилась в шумный вокзал. Тамара Петровна по-хозяйски расположилась на кухне, переставляя банки с вареньем и ворча, что в холодильнике «шаром покати». Колька с братом развели костер прямо посреди лужайки, и едкий дым пополз в открытые окна спальни.
Анна Степановна сидела в своей маленькой комнатке на втором этаже, прижав руки к груди. Снизу доносился хохот, звон посуды и крики детей. Она чувствовала себя лишней в собственном доме.
— Мам, можно? — Леночка осторожно приоткрыла дверь. Она выглядела усталой.
— Заходи.
Дочь присела на край кровати.
— Мам, ты не сердись на Витю. Он просто хочет как лучше. У него сейчас на работе проблемы, он нервничает. А тут тишина, природа…
— Тишина закончилась, Лена, — горько ответила мать. — Ты видела, что они сделали с пионами? Твой муж ведет себя так, будто я здесь — приживалка.
— Ну что ты такое говоришь! — Леночка всплеснула руками. — Просто он чувствует ответственность за всю семью. Он же мужчина.
Анна Степановна посмотрела в окно. На фоне заката она увидела, как Виктор уверенно шагает по ее саду, размахивая руками и что-то объясняя брату. Он уже планировал, где будет стоять сарай, а где — баня. Он не спрашивал. Он решал.
В ту ночь Анна Степановна долго не могла уснуть. Ей казалось, что сам дом стонет под тяжестью чужих людей. Скрипели половицы под тяжелыми шагами Тамары Петровны, плакал за стеной ребенок, а на веранде долго не затихали мужские голоса.
Она поняла: это не просто визит родственников. Это была тихая оккупация. Виктор решил, что ее одиночество — это слабость, а ее собственность — общая добыча.
Утром она вышла на кухню и застала Тамару Петровну, которая увлеченно выбрасывала ее старые заварники.
— Ой, сваха, ну что за хлам ты копишь! — весело прокомментировала она. — Я из дома привезла хороший сервиз, новый, блестящий. А этот выщербленный фарфор — только место занимает.
Анна Степановна молча подняла с пола осколок любимой чашки, из которой Алексей всегда пил чай по утрам. На осколке сохранился синий василек.
— Это был подарок мужа, — тихо сказала она.
Тамара Петровна лишь отмахнулась:
— Живым надо о живых думать, Степановна. Витька сказал — будем жизнь обновлять. Так что ты не мешайся под ногами, иди лучше, в огороде посиди. Мы тут сами управимся.
В груди у Анны Степановны что-то оборвалось. Кроткая, терпеливая женщина, которую все привыкли считать безотказной, вдруг почувствовала, как внутри закипает холодная, ясная ярость. Она поняла, что если промолчит сейчас, то потеряет не только дачу, но и саму себя.
— Хорошо, — произнесла она, и голос ее прозвучал на удивление спокойно. — Хотите хозяйничать? Хозяйничайте.
Она развернулась и вышла из кухни, оставив ошеломленную сваху с веником в руках. Анна Степановна знала: чтобы защитить свое, иногда нужно на время отступить. Но это отступление не было бегством. Это была подготовка к битве за свой вишневый сад.
Утро выдалось тяжелым, душным, с самого рассвета обещающим невыносимый зной. Солнце еще только показалось из-за верхушек старых сосен, а духота уже повисла над землей плотным, неподвижным покрывалом. Анна Степановна проснулась рано, как привыкла за долгие годы. Раньше она в это время уже неслышно скользила по тропинкам: поливала грядки, пока земля не раскалилась, собирала спелую землянику, слушала пение птиц. Но сегодня ее дом жил чужой, пугающей жизнью.
Снизу, из гостиной, доносился раскатистый храп свата, на продавленном диване тяжело ворочалась Тамара Петровна, скрипя старыми пружинами и недовольно бормоча что-то сквозь сон. Дом, казалось, кряхтел и оседал под тяжестью незваных постояльцев. Анна Степановна оделась, повязала чистую светлую косынку и тихонько спустилась по деревянным ступеням, стараясь не наступать на половицы, которые предательски скрипели.
Она вышла на крыльцо и замерла, прижав ладонь к груди. Сердце забилось тяжело и гулко. Ее ухоженный двор, ее гордость и радость, всего за один вечер превратился в вытоптанное поле. На траве, там, где раньше зеленел пушистый клевер, зияло черное пятно от вчерашнего кострища. Вокруг валялись пустые стеклянные бутылки, обертки, смятые бумажки. Мальчишки, дети деверя, бросили свои игрушки прямо посреди клумбы с ромашками, безжалостно изломав белоснежные лепестки.
— Ничего, — шепнула сама себе Анна Степановна, плотнее запахивая легкую кофту. — Посмотрим, надолго ли хватит вашего задора.
Она не стала убирать мусор. Прошла мимо, прямая и строгая, направившись к колодцу за холодной водой.
Ближе к полудню дача начала просыпаться. Первым во двор вышел Виктор. Он потянулся, почесал грудь под распахнутой рубахой и окинул владения придирчивым взглядом. На нем были старые, вытянутые на коленях штаны, всем своим видом он пытался изобразить бывалого селянина.
— Ну что, теща! — громко окликнул он Анну Степановну, которая сидела в тени раскидистой яблони с вязанием в руках. — Пора за дело браться! Я тут прикинул: старый сарай нужно сносить. Гнилье одно. Поставим новый, просторный. Колька! Выходи, дармоед, работать будем!
Из дома, щурясь от яркого света, выполз заспанный Николай. Вид у него был помятый, недовольный.
— Вить, ну куда торопиться? — проныл он, потирая лоб. — Голова гудит. Давай попозже.
— Я сказал — сейчас! — рявкнул зять, чувствуя себя полноправным хозяином. — Нечего бока отлеживать. Неси лом и топоры, будем ломать!
Анна Степановна молча наблюдала за происходящим. Старый сарай строил еще ее муж Алексей. Да, доски там потемнели от времени, но сруб был крепкий, дубовый, он мог простоять еще сто лет. Однако она не проронила ни слова. Лишь спицы в ее руках замелькали чуть быстрее.
Работа у братьев не заладилась с самого начала. Лом соскальзывал, тяжелый топор увязал в крепком дереве. Николай, не привыкший к тяжелому труду, быстро стер ладони до кровавых мозолей и бросил инструмент в траву, громко ругаясь. Виктор, багровый от натуги и злости, пытался оторвать хотя бы одну доску, но лишь загнал себе под ноготь огромную занозу.
— Проклятая развалюха! — в сердцах крикнул он, пнув крепкое бревно сапогом и тут же взвыв от боли в ушибленном пальце. — Ладно, потом трактор наймем, пусть снесет это убожество.
Тем временем на кухне разворачивалась своя битва. Тамара Петровна решила приготовить обед на всю ораву. Она громко гремела кастрюлями, возмущаясь отсутствием привычных городских удобств.
— Степановна! — раздался ее зычный голос из открытого окна. — А где у тебя тут газ? Как эту вашу печку допотопную разжигать?
Анна Степановна неторопливо поднялась, подошла к окну и спокойно ответила:
— Галонов нет, закончились еще на прошлой неделе. А печку топить — дело хитрое. Дрова нужны сухие, березовые. Вон там, за поленницей лежат. Растопку возьмите, щепки. Только вьюшку открыть не забудьте, а то угорите.
Тамара Петровна фыркнула, всем своим видом показывая, что уж с какой-то печью она справится. Через полчаса из трубы повалил густой, едкий дым, но не в небо, а прямо в кухню. Из дома с кашлем и слезами на глазах выбежали дети, за ними, размахивая полотенцем, выскочила Леночка. Последней, черная от сажи и громко кашляя, появилась сватья.
— Да чтоб я еще раз к этому чудовищу подошла! — причитала она, вытирая закопченное лицо подолом халата. — Все глаза выело! Как вы тут живете, в этой глуши?! Ни еды сварить, ни помыться по-человечески!
Леночка, бледная и растерянная, подошла к матери.
— Мам… у нас там вся кухня в дыму. И мясо испортилось, холодильник-то старый, еле морозит. Что нам теперь делать? Дети кушать хотят.
Анна Степановна посмотрела на дочь. В глазах Леночки не было вчерашней уверенности в правоте мужа. Была только усталость и растерянность городской жительницы, оказавшейся лицом к лицу с суровым бытом.
— А вы у Вити спросите, — мягко, но с едва уловимой усмешкой ответила Анна Степановна. — Он же у нас теперь за главного. Хозяйская рука. Пусть добывает пропитание для своей семьи. А я пойду на реку, воздухом подышу. У меня с утра во рту маковой росинки не было, зато тишина там… благодать.
Она повернулась и пошла по узкой тропинке, ведущей к лесу. Спина ее была прямой, шаги — размеренными. Она знала каждый кустик, каждую травинку на этой земле. Земля давала ей силы.
Леночка долго смотрела ей вслед. Затем перевела взгляд на мужа. Виктор сидел на крыльце, баюкая ушибленную ногу, грязный, злой и совершенно беспомощный. Николай неподалеку пытался отмыть руки в бочке с дождевой водой, а свекровь продолжала громко причитать о своей загубленной молодости и испорченном маникюре.
Солнце клонилось к закату, заливая двор багровым, тревожным светом. Вечер принес с собой не только долгожданную прохладу, но и тучи злющих, голодных комаров, поднявшихся из низины. Городские гости, не привыкшие к такому нашествию, отбивались как могли, хлопая себя по рукам и ногам, но кровопийцы были безжалостны.
Анна Степановна вернулась домой только в сумерках. Она несла в руках небольшой узелок с дикой мятой и чабрецом. Во дворе стояла угрюмая тишина. Гости попрятались в доме, плотно закрыв окна и двери, чтобы спастись от комаров, из-за чего внутри стало невыносимо душно.
Она зашла в свою комнатку, заварила себе душистых трав, села у открытого окна, защищенного мелкой сеткой, и с наслаждением сделала глоток. Внизу слышалась ругань — Виктор отчитывал жену за то, что она не взяла из города мазь от укусов. Леночка плакала.
Битва за вишневый сад только начиналась, но Анна Степановна впервые за эти два дня улыбнулась. Она поняла главную слабость своих захватчиков: они хотели владеть этой землей, но совершенно не умели ее любить. А земля, как известно, отвечает людям взаимностью. И теперь эта земля начала гнать чужаков прочь.
Третий день начался с того, что небо, словно устав от нелепой суеты чужаков на этой земле, плотно затянули тяжелые, свинцовые тучи. Воздух стал густым, неподвижным, в нем явственно разливался тревожный запах надвигающейся бури. Птицы затихли, спрятавшись в густой листве старых яблонь, и только ласточки тревожно чертили низкие круги над самой землей.
Анна Степановна проснулась с первыми лучами, которые едва пробивались сквозь серую пелену. В ее душе царило удивительное спокойствие. Она спустилась вниз, неслышно ступая по деревянным ступеням, и затопила печь, чтобы согреть воды. Огонь весело загудел, подхватывая сухие березовые щепки. Тепло начало разливаться по кухне, вытесняя ночную сырость.
А вот в комнатах, занятых гостями, царило тяжелое уныние. Ночь выдалась для них мучительной. Духота за закрытыми окнами сменилась пробирающим до костей утренним холодом, а те комары, что все-таки успели пробраться в дом накануне вечером, не давали сомкнуть глаз до самого рассвета.
Первой на кухню, тяжело шаркая ногами, спустилась Тамара Петровна. Ее лицо было измученным, на щеках краснели укусы, а роскошная городская прическа превратилась в жалкое, спутанное подобие птичьего гнезда.
— Ох, моченьки моей нет, — простонала она, хватаясь за поясницу и тяжело опускаясь на табурет. — Все кости ломит, словно палками били. А чешется-то как, спасу нет! Всю кровь эти ироды крылатые выпили.
Анна Степановна молча поставила перед сватьей кружку с горячим травяным отваром.
— Пейте. Мята с ромашкой душу успокоят, а тепло — хворь прогонит. У нас тут без привычки тяжело. Природа — она ведь не прислуга, под чужой нрав подстраиваться не станет.
Тамара Петровна хотела было возмутиться, но сил на пререкания не осталось. Она жадно припала к горячей кружке. В этот момент дом сотрясся от первого, оглушительного удара грома. За окном вспыхнула ослепительная молния, разорвав серое небо пополам, и тут же хлынул водопад. Это был настоящий летний ливень — густой, яростный, сбивающий листву и мгновенно превращающий сухие тропинки в бурные ручьи.
И тут наверху начался переполох. Накануне днем Виктор, желая показать свою хозяйственность, зачем-то полез на крышу летней пристройки, где спали Николай с женой и детьми. Зять громко топал там сапогами, рассуждая о том, как они надстроят второй этаж. Видимо, его тяжелая поступь сдвинула старый шифер, который много лет лежал нетронутым.
С потолка пристройки прямо на спящих гостей хлынула холодная вода. Раздался пронзительный женский визг, за которым последовал громкий детский плач.
— Тонем! Витька, спасай! — завопил Николай, выбегая в коридор в одних подштанниках, мокрый и совершенно обезумевший спросонья.
Виктор выскочил из своей комнаты, путаясь в ногах. Он попытался броситься на помощь брату, но в суматохе поскользнулся на мокром полу и с грохотом рухнул на спину, больно ударившись локтем.
— Тащите ведра! Тазы несите! — кричал он, барахтаясь на полу.
Анна Степановна даже не сдвинулась с места. Она стояла у печи, сложив руки на груди, и смотрела на этот жалкий спектакль. Дом, словно живое существо, выгонял тех, кто пришел сюда без уважения.
Леночка выбежала на крики. Увидев залитую водой кровать, плачущих племянников, вопящую жену Николая и своего мужа, который ползал по полу, изрыгая проклятия, она вдруг остановилась. В ее глазах, еще вчера полных сомнений и желания угодить супругу, вдруг вспыхнула ясная, холодная искра. Годы воспитания матери, тихой, но сильной женщины, наконец-то дали о себе знать.
— Хватит! — голос Леночки раздался так звонко и властно, что даже гром за окном на мгновение показался тише.
Все замерли. Виктор, сидящий в луже воды, удивленно уставился на жену.
— Лена, ты чего? Не видишь, у нас тут потоп! Мать твою, несла бы тряпки! — попытался прикрикнуть он, но голос его дрогнул.
— Я сказала — хватит! — Леночка подошла к мужу вплотную. — Вы приехали сюда как завоеватели. Вытоптали мамины цветы, сломали печь, теперь из-за тебя течет крыша! Мама слова вам поперек не сказала, а вы ведете себя как дикари! Собирайте вещи. Мы уезжаем.
— Куда уезжаем? В ливень такой? — взвизгнула Тамара Петровна, вскакивая с табурета. — Да я на улицу носа не суну! Там грязи по колено, а до ветру бежать — так вообще утопнуть можно!
— Значит, потерпите до города! — отрезала Леночка. — Собирайтесь. Я здесь больше этой разрухи не потерплю. Это мамин дом. И только она здесь хозяйка.
Виктор попытался подняться, нахмурив брови, чтобы сказать свое веское мужское слово, но, посмотрев в глаза жене, а затем переведя взгляд на спокойное, непреклонное лицо тещи, вдруг понял: он проиграл. Вся его напускная бравада смывалась этим дождем, растворялась в страхе перед непредсказуемой стихией и собственным бессилием.
Сборы были хаотичными и жалкими. Под непрекращающийся шум дождя, под раскаты грома, гости побросали мокрые вещи в узлы и сумки. Дети ревели, жена Николая причитала, Тамара Петровна охала при каждом шаге.
Когда они вышли на крыльцо, перед ними предстало море грязи. Тропинка, выложенная речным камнем, скрылась под бурлящими потоками бурой воды.
— Я к машине не пойду! — заявила сватья.
— Пойдете, мама, еще как пойдете, — зло бросил Виктор, хватая тяжелый чемодан.
Он шагнул в грязь и тут же увяз по самую щиколотку. До машины они добирались долго, скользя, падая и ругаясь. Но главное испытание было впереди. Тяжелый синий автомобиль, припаркованный на мягкой земле у забора, намертво сел в раскисшую глину.
Виктор завел двигатель. Колеса бешено закрутились, разбрасывая фонтаны липкой жижи, но машина лишь глубже зарывалась в землю.
— Толкай, Колька, дармоед! — орал зять, высунувшись из окна под проливной дождь.
Николай, матерясь сквозь зубы, уперся руками в багажник. Очередной рывок колес — и младшего брата с ног до головы окатило густой, черной грязью. Только спустя полчаса неимоверных усилий, подложив под колеса остатки забора, который они так и не починили, машина со скрежетом и воем вырвалась на гравийную дорогу.
Леночка последней стояла на крыльце. Она была в дождевике, по щекам текли то ли капли дождя, то ли слезы.
— Мамочка, прости меня, — тихо сказала она, бросившись на шею Анне Степановне. — Я так виновата. Я больше никогда не позволю ему так с тобой поступать. Я приеду в субботу. Одна приеду. Помогу все убрать.
Анна Степановна нежно погладила дочь по мокрым волосам.
— Езжай с богом, доченька. Все наладится. Семья — это любовь и забота, а не помыкание слабым. Езжай.
Она перекрестила Леночку в спину. Дочь побежала к машине, дверца хлопнула, и неповоротливый автомобиль, гудя мотором, скрылся за пеленой дождя.
Анна Степановна закрыла тяжелую задвижку на воротах. Щелкнул замок, отсекая ее мир от суеты и дерзости. Она вернулась в дом. Тишина. Наконец-то первозданная, звенящая тишина, нарушаемая лишь мерным стуком капель по стеклу.
Она взяла сухую тряпку и принялась неспешно вытирать лужи с пола. С каждым движением ее рук дом словно выдыхал, очищаясь от чужого духа.
К обеду гроза ушла так же внезапно, как и налетела. Небо очистилось, засияв ослепительной, умытой синевой. Выглянуло жаркое, ласковое солнце. Земля парила, отдавая влагу, и воздух наполнился таким густым ароматом мокрой травы и хвои, что хотелось пить его большими глотками.
Анна Степановна вышла в сад. Она подошла к своей любимой клумбе. Сломанные пионы сиротливо лежали на земле, но рядом, напившись небесной воды, уже набухали новые, тугие бутоны. Они тянулись к солнцу, полные жизненной силы.
Она наклонилась, осторожно подняла измазанный в земле лепесток ромашки и улыбнулась. Забор был старый, дом требовал заботы, но это была ее крепость. Ее вишневый сад выстоял. И теперь ни одна чужая рука не посмеет наводить здесь свои порядки. Впереди было долгое, теплое и удивительно спокойное лето.
— Мне плевать, как и где ты будешь брать средства на жизнь, но я тебя больше содержать не буду! Не будешь платить за квартиру – вылетишь