— Выключи уже этот проклятый фен, у меня от этого воя мозги вытекают через уши, будто ты не волосы сушишь, а взлетаешь на вертолете прямо из нашей ванной! — рявкнула Екатерина Сергеевна, врываясь в тесное пространство, где и так нечем было дышать от пара и лака для волос. Она стояла в дверном проеме, расставив руки, словно генерал, принимающий парад нерадивых новобранцев, и её взгляд буравил спину невестки с такой силой, что казалось, вот-вот прожжет халат насквозь.
Анастасия медленно, с преувеличенной плавностью, отпустила кнопку на ручке прибора. Гул стих, оставив после себя звонкую, напряженную тишину, в которой сразу стало слышно, как капает вода из плохо закрытого крана и как тяжело дышит сама хозяйка квартиры. Она обернулась, и в её глазах плескалась такая усталость, что её хватило бы на покрытие асфальтом всей кольцевой дороги.
— Екатерина Сергеевна, родная моя, — произнесла Анастасия голосом, в котором сладость была лишь тонкой глазурью, скрывающей ядовитую начинку, — вы же сами утром, еще до того, как я успела открыть глаза, устроили мне инструктаж по поводу вашего приезда гостей из ЖЭКа. Вы сказали: «Настя, надо быть при параде, нельзя, чтобы люди видели нас заросшими и неухоженными». Я всего лишь привожу себя в божеский вид. Или, может быть, вам угодно, чтобы я выходила к сантехникам с мокрой головой, похожая на утопленницу, чтобы подчеркнуть наш семейный уют и демократичность?
Екатерина Сергеевна фыркнула, звук получился коротким и презрительным, как хлопок мокрой тряпки об стол. Она обвела взглядом ванную комнату — это крошечное помещение, заставленное баночками, тюбиками, корзинами с бельем и какими-то коробками, которые, видимо, хранились здесь годами, потому что выбросить их было жалко, а поставить некуда. Её взгляд скользнул по плитке, остановился на зубной щетке Дмитрия, стоящей слишком близко к её собственной, и поморщился, будто увидела там следы чумы.
— При параде… — передразнила она, растягивая слова, словно тягучую карамель, которую невозможно прожевать. — У тебя, матушка, весь вид такой, будто ты не собираешься людей встречать, а готовишься к побегу через границу. И зачем столько химии на голове? Волосы-то свои есть или уже только надежда осталась? В мое время женщины мыли голову хозяйственным мылом и выглядели лучше, чем ты после часа работы с этим феном. А воздух какой спёртый! Дышать нечем. Ты хоть форточку открывала? Нет, конечно. Тебе лишь бы свою красоту наводить, а о том, что в квартире задыхаются живые люди, тебе и дела нет.
Анастасия глубоко вдохнула, считая про себя до десяти, потом до двадцати, представляя, как она аккуратно складывает все эти едкие замечания в воображаемую коробку, завязывает её ленточкой и выбрасывает в мусоропровод. Но коробка была переполнена, лента рвалась, и содержимое норовило высыпаться обратно.
— Форточка открыта с самого утра, Екатерина Сергеевна. Сквозняк такой, что ваши комнатные фиалки на подоконнике уже кланяются в пояс. А насчет химии — это обычный бальзам. Если вас так беспокоит состав воздуха, может, стоит меньше времени проводить в дверных проемах, контролируя чужую жизнь, и больше гулять в парке? Там, говорят, сейчас сирень цветет, воздух чистый, и никто не указывает, как правильно дышать.
Свекровь сделала шаг вперед, вторгаясь в личное пространство невестки так бесцеремонно, словно это пространство ей по праву рождения принадлежало. Она ткнула пальцем в зеркало, оставляя на нем жирный след.
— Не учи меня жить, девушка. Я тебя старше на тридцать лет, и я видела таких умниц, как ты, десятками. Все они начинали с бальзамов и масок, а заканчивали тем, что мужья от них сбегали, потому что дома их ждала не жена, а салон красоты с претензиями. Дмитрий мой, слава богу, терпеливый, но и у терпения есть предел. Ты думаешь, ему нравится возвращаться домой и видеть этот бардак? — она широким жестом обхватила всё помещение, включая потолок, — Полотенца висят криво, коврик скомкан, шампунь стоит не той стороной к стене. Это же элементарное неуважение к дому! Дом — это храм, а у тебя тут проходной двор.
— Дмитрий, если вы забыли, работает до восьми вечера, — спокойно парировала Анастасия, вытирая руки полотенцем, которое, по мнению свекрови, висело криво. — Он приходит уставший, хочет есть и спать, а не инспектировать положение шампуней. И кстати, о доме. Этот дом, эта квартира, эти кривые полотенца и скомканные коврики — это моя квартира. Моя собственность. Купленная на деньги, которые мне оставила бабушка. Не ваши, не Дмитрия, а мои. Так что, простите за прямоту, правила храма устанавливаю я. И если мне угодно, чтобы шампунь стоял носом к окну, он будет стоять носом к окну.
Лицо Екатерины Сергеевны изменилось мгновенно. Румянец, который обычно украшал её щеки, сменился бледностью, переходящей в желтизну, а глаза сузились в две узкие щелочки, из которых сверкали молнии обиды и гнева. Она прижала руку к груди, изображая приступ, который, Анастасия знала по пяти месяцам совместного проживания, никогда не доходил до вызова скорой, но всегда эффективно действовал как инструмент манипуляции.
— Ах, вот оно что… — прошептала свекровь дрожащим голосом, в котором дрожала не столько боль, сколько торжество жертвы. — Значит, мы тут лишние? Значит, я, мать, которая вырастила сына, вложила в него душу, здоровье, последние силы, теперь должна слушать лекции о том, чья это квартира? Мы здесь, значит, как гости незваные? Как нахлебники? Дмитрий! Дмитрий, иди сюда немедленно! Твоя жена решила нас выгнать на улицу! Она говорит, что мы ей мешаем дышать в нашем же… то есть, в её доме!
Из коридора донеслись тяжелые шаги. Дмитрий появился в дверях ванной, держа в одной руке смартфон, а в другой — недоеденное яблоко. На его лице было написано то самое выражение, которое Анастасия называла «лицо человека, попавшего под обстрел с двух сторон». Он выглядел растерянным, виноватым и бесконечно уставшим от самой своей роли в этом спектакле.
— Мам, ну что опять? — спросил он тихо, даже не пытаясь повысить голос. — Я же слышал, вы разговариваете. Зачем кричать? Соседи услышат.
— Соседи должны знать, какая у нас в семье атмосфера! — воскликнула Екатерина Сергеевна, перехватывая инициативу. — Твоя жена, Димочка, только что заявила, что мы здесь лишние. Что это её квартира и её правила. Что нам надо убираться восвояси, потому что мы мешаем ей расставлять шампуни так, как ей вздумается. Она меня оскорбила, сын! Она сказала, что я контролирую её жизнь, хотя я просто хотела помочь навести порядок!
Дмитрий перевел взгляд с матери на жену. В его глазах читалась мольба: «Ну почему вы не можете просто договориться? Ну почему обязательно нужно делать из мухи слона?». Он сделал кусок яблока, тщательно пережевал, словно это давало ему время подумать, и наконец произнес свою коронную фразу, ставшую саундтреком их семейной жизни за последние месяцы.
— Настя, ну зачем ты так с мамой? — сказал он мягко, почти ласково, но в этой ласке сквозила такая беспомощность, что Анастасии захотелось ударить его этим самым яблоком. — Мама ведь от добра. Она волнуется. Ей непривычно в новом месте, она чувствует себя неуверенно. Ты же видишь, как ей тяжело после папы. Ей нужно внимание, забота, а ты вместо этого начинаешь выяснять отношения из-за какого-то фена и шампуня. Можно же было просто по-человечески объяснить.
Анастасия почувствовала, как внутри неё что-то оборвалось. Тонкая нить терпения, которую она штопала и склеивала каждое утро, лопнула с сухим треском. Она медленно положила фен на полку, аккуратно поставила рядом флакон с бальзамом — носом к стене, демонстративно нарушая негласные правила гармонии, и повернулась к мужу.
— По-человечески, Дима? — переспросила она, и её голос стал тихим, но каждый звук в нём был отточен, как лезвие бритвы. — Мы пытаемся говорить по-человечески уже пять месяцев. Пять месяцев, Дима. Помнишь, как всё начиналось? «Временно», сказал ты. «Мама останется на пару недель, пока мастера делают ремонт в её квартире. Потечет труба, заменят стояк, покрасят батареи — и она уедет». Прошло сто пятьдесят дней. Ремонт давно закончен. Батареи сияют, трубы не текут, но мама всё ещё здесь. Более того, она чувствует себя здесь не гостьей, а генеральным директором этого предприятия под названием «Жизнь Анастасии и Дмитрия».
Она сделала шаг к нему, и Дмитрий инстинктивно отступил назад, прижимаясь спиной к косяку двери.
— Она лезет в мой шкаф и перекладывает мои вещи, потому что «так логичнее». Она критикует мою еду, говоря, что я трачу деньги на ерунду, а надо покупать гречку и тушенку оптом, как в девяностые. Она звонит тебе на работу каждые два часа, чтобы узнать, поел ли ты, надел ли шапку и не забыл ли зонт. Она комментирует каждый мой шаг, каждое мое слово, каждый мой взгляд. И когда я пытаюсь хоть немного обозначить свои границы… ой, прости, слово запретное… когда я пытаюсь сказать, что мне некомфортно жить в режиме тотального контроля, ты говоришь мне: «Настя, будь мудрее, мама волнуется».
— Я не контролирую! — взвилась Екатерина Сергеевна, снова вступая в бой. — Я забочусь! Я вижу, как ты запускаешь хозяйство. Вчера я нашла в холодильнике пакет с молоком, у которого срок годности истек три дня назад! Три дня, Настя! Ты хочешь отравить моего сына? Ты хочешь, чтобы он лежал в больнице с пищевым отравлением, пока ты будешь строить из себя бизнес-леди?
— Мама выбросила молоко, — констатировал Дмитрий, глядя в пол. — Оно действительно было просрочено.
— Оно было мое! — вспылила Анастасия. — Я купила его вчера вечером, специально для кофе сегодня утром. Я планировала его использовать. Но нет, у нас есть главный контролер качества, который решает, что мне можно пить, а что нет. И знаете что самое интересное? Самое интересное, Дима, что ты даже не заметил, как мама выкинула мои продукты. Ты даже не спросил: «Настя, а ты хотела это молоко?». Ты автоматически встал на её сторону. Потому что для тебя мама всегда права. Мама не может ошибаться. Мама — это священная корова, вокруг которой мы все должны танцевать с бубнами и приносить жертвы в виде моего спокойствия, моей нервной системы и моей личности.
Дмитрий вздохнул, и этот вздох был наполнен такой глубокой, вселенской печалью, будто на его плечи возложили груз всех грехов человечества.
— Настя, ты преувеличиваешь, — сказал он устало. — Никто не хочет тебя обидеть. Мама просто привыкла вести хозяйство по-своему. У неё большой опыт. А ты… ты иногда бываешь слишком резкой. Ты забываешь, что она пожилой человек, одинокая женщина. Ей трудно адаптироваться. Ты могла бы проявить чуть больше гибкости. Ведь мы же семья.
— Семья? — Анастасия рассмеялась, и смех её был горьким и звонким, как разбитое стекло. — Какая семья, Дима? Где эта семья? Я чувствую себя не женой, а третьей лишней в собственном доме. Я чувствую себя обслуживающим персоналом, который допустил ошибку в протоколе и теперь должен искупать вину. Ты говоришь о гибкости. А где твоя гибкость? Где твоя способность защитить свою жену от нападок собственной матери? Ты молчишь. Ты прячешься за своим яблоком, за своим телефоном, за своими «не хочу ссориться». Но молчание, Дима, это тоже выбор. И твой выбор — это она. Всегда она.
Екатерина Сергеевна торжествующе улыбнулась. Эта улыбка была холодной и удовлетворенной, как у кошки, которая только что загнала мышку в угол.
— Вот видишь, Димочка, — сказала она, обращаясь к сыну, но глядя на невестку. — Она сама признается. Она говорит, что я занимаю её место. Но разве может какая-то там невестка занять место матери? Место матери в сердце сына священно и нерушимо. А она пытается конкурировать со мной. Конкурировать в том, кто лучше знает, как варить суп, как стирать белье, как жить. Это смешно и жалко.
— Я не конкурирую, — тихо сказала Анастасия. — Я просто хочу жить своей жизнью. В своей квартире. Со своим мужем. Если этот муж способен быть мужем, а не придатком к маме.
— Ах, так! — Екатерина Сергеевна всплеснула руками. — Значит, мы мешаем? Значит, нам надо уходить? Ну что ж, Димочка, ты слышал? Нас выгоняют. Твоя жена считает, что мы ей не нужны. Что мы только портим ей воздух. Что ж, пойдем. Соберем наши вещички и уйдем. Будем жить в ремонтированной квартире, питаться всухомятку и болеть в одиночестве. Зато ты, Настя, сможешь наконец-то расставить свои шампуни так, как тебе нравится, и никто не будет тебе мешать наслаждаться своим эгоизмом.
Она развернулась на каблуках и направилась к выходу из ванной, гордо подняв голову. На пороге она остановилась и бросила через плечо:
— И кстати, Дмитрий, полочку в коридоре ты так и не повесил. Я жду уже неделю. Видимо, у тебя нет времени на важные дела, раз ты занят защитой чести своей жены.
Дверь хлопнула. Звук был глухим и окончательным, как приговор.
Дмитрий остался стоять в дверях ванной, глядя вслед матери. Потом он медленно повернулся к Анастасии. В его глазах читалась обида. Да, именно обида. Обида на то, что его поставили перед выбором. Обида на то, что его мир, такой удобный и предсказуемый, где мама решает все проблемы, а он просто плывет по течению, вдруг дал трещину.
— Ты зачем её довела? — спросил он тихо, и в голосе его звучало искреннее недоумение. — Ну зачем было начинать этот разговор сейчас? Нельзя было просто промолчать? Она бы успокоилась, выпила валерьянки, и всё бы забылось. А теперь она обиделась. Она действительно может уехать, и что тогда? Люди будут спрашивать, почему мать живет одна, пока сын с женой ютятся в квартире. Стыдно будет, Настя.
Анастасия смотрела на него, и ей казалось, что она видит незнакомца. Человека, которого она любила пять лет назад, который казался ей надежным, умным, самостоятельным. Куда он делся? Кто этот мальчик в теле тридцатипятилетнего мужчины, который боится, что люди будут осуждать его за то, что мать живет отдельно?
— Стыдно, Дима? — повторила она медленно. — Тебе стыдно, что твоя мать живет отдельно от нас? А мне не стыдно, что я живу в постоянном стрессе? Что я боюсь прийти домой, потому что знаю, что там меня ждет очередная лекция о том, как неправильно я живу? Тебе стыдно за то, что скажут люди? А мне не стыдно за то, что я теряю себя?
Она подошла к нему вплотную и заглянула ему в глаза.
— Послушай меня внимательно. Я больше не могу так жить. Я не хочу быть частью этого треугольника, где два угла острые, а третий — это ты, мягкий и бесформенный, который позволяет себя использовать как подушку для битья и как инструмент манипуляции. Либо она уезжает. Сегодня. Сейчас. Либо уезжаю я.
Дмитрий отшатнулся, будто его ударили.
— Ты куда уедешь? Это же твоя квартира!
— Именно поэтому я могу уехать, — жестко отрезала Анастасия. — Я могу сдать её, могу продать свою долю, могу сделать что угодно. Но я не буду жить в условиях, где меня не уважают. Где мое мнение не имеет значения. Где я должна отпрашиваться, чтобы посушить волосы. Выбор за тобой, Дима. Или ты становишься мужчиной и решаешь этот вопрос со своей матерью, объясняя ей, что у нас своя семья и свои правила. Или я освобождаю территорию для вашей идиллии. Но учти: если я уйду, назад дороги не будет. Точка.
Она вышла из ванной, оставив его одного среди пара и запаха влажного белья. В коридоре было тихо. Екатерина Сергеевна уже успела удалиться в свою комнату — ту самую, которую раньше использовали как кладовку, а теперь она стала штаб-квартирой оккупационных войск. Из-за двери доносилось громкое шуршание пакетов и вздохи, призванные продемонстрировать глубину страданий.
Анастасия прошла на кухню. На столе стояла чашка с недопитым чаем, рядом лежала газета, раскрытая на странице с гороскопами. Екатерина Сергеевна обязательно прочитала гороскоп для всех знаков зодиака, чтобы знать, чего ожидать от окружающих сегодня. Анастасия взяла чашку, вылила холодный чай в раковину и поставила посуду в мойку. Вода шумела, смывая остатки утреннего напряжения, но внутри всё ещё бурлило.
Она понимала, что сказала слишком много. Что рубикон перейден. Теперь либо всё изменится кардинально, либо всё рухнет. Но ждать дальше было невозможно. Каждый день, прожитый в этом режиме, отнимал у неё часть души. Она чувствовала, как становится злой, раздражительной, черствой. Она не узнавала себя в зеркале. Глаза, которые раньше светились радостью, теперь были тусклыми и полными тревоги.
Дмитрий вышел из ванной через несколько минут. Он выглядел помятым, словно не спал ночь. Он прошел на кухню, открыл холодильник, долго смотрел внутрь, хотя явно не знал, чего хочет. Достал бутылку кефира, закрыл холодильник, постоял с бутылкой в руках, потом поставил её обратно.
— Она плачет, — сказал он наконец, не глядя на жену. — Говорит, что чувствует себя ненужной. Что мы хотим от неё избавиться, как от старой мебели.
Анастасия прислонилась к столешнице и скрестила руки на груди.
— Плачет? — спросила она без тени сочувствия. — Интересно, а когда она меня доводила до белого каления своими комментариями, она думала о моих чувствах? Когда она выкидывала мои продукты, она думала о том, что я могу расстроиться? Нет, Дима. Её слезы — это оружие. Такое же эффективное, как её критика и её контроль. Она использует свою слабость как силу. И ты позволяешь ей это делать. Потому что тебе так удобнее. Быть хорошим сыном, который жалеет бедную маму, проще, чем быть мужем, который защищает свою женщину.
— Ты жестокая, Настя, — пробормотал Дмитрий. — Ты не понимаешь, каково это — видеть мать в слезах.
— А ты не понимаешь, каково это — жить с женщиной, которая считает тебя своей собственностью? — парировала Анастасия. — Ты не видишь, как она душит нас обоих? Она не любит нас, Дима. Она любит власть. Власть над тобой. Власть над нашим пространством. Власть над нашей жизнью. И пока ты не осознаешь этого, ничего не изменится. Мы будем топтаться на месте, пока я окончательно не сойду с ума или не уйду.
Дмитрий молчал. Он смотрел в окно, на серое небо, затянутое низкими облаками. За окном моросил мелкий, противный дождь, который, казалось, никогда не кончится.
— Что ты предлагаешь? — спросил он тихо.
— Я предлагаю тебе пойти к ней и сказать, что она должна собрать вещи. Что ремонт закончен, что квартира готова, что мы любим её, желаем ей здоровья, но жить вместе мы больше не можем. Что у нас своя жизнь, свои планы, свои правила. И что эти правила не подлежат обсуждению.
Дмитрий дернулся, словно от удара током.
— Прямо так и сказать? Она же сердечница! У нее давление скачет! Она может инфаркт схватить!
— Вот именно, — кивнула Анастасия. — Ты снова боишься. Боишься, что она заболеет. Боишься, что она умрет. Боишься, что люди осудят. А обо мне ты не думаешь? О том, что я уже почти «схватил инфаркт» от этой жизни? О том, что я каждый день просыпаюсь с мыслью: «Господи, только бы сегодня не было скандала»? Ты думаешь, это нормально? Это здоровая ситуация?
— Но как же так… — Дмитрий растерянно разводил руками. — Она же мать. Нельзя же так с матерью.
— С матерью можно и нужно быть добрым, заботливым, внимательным. Но нельзя позволять матери разрушать твою семью. Нельзя позволять ей диктовать условия. Ты взрослый мужчина, Дима. У тебя есть своя жена, свой дом. Твоя первичная семья — это мы. А не ты и твоя мама. Пойми это наконец.
Дмитрий опустился на стул и закрыл лицо руками. Его плечи дрожали. Анастасия смотрела на него, и в душе её боролись жалость и раздражение. Ей хотелось обнять его, утешить, сказать, что всё будет хорошо. Но она знала: если она сейчас проявит слабость, всё вернется на круги своя. Через час Екатерина Сергеевна выйдет из комнаты с красными глазами, Дмитрий бросится её утешать, и Анастасия снова окажется виноватой во всех смертных грехах.
— Я не могу, — прошептал Дмитрий сквозь пальцы. — Я не смогу ей это сказать. Она не поймет. Она решит, что ты меня настроила. Что ты меня приворожила или запугала. Она начнет звонить всем родственникам, рассказывать, какая я неблагодарная сволочь, как я выгнал родную мать на улицу. Начнется такой скандал… Весь город будет знать.
— Пусть знают, — холодно сказала Анастасия. — Пусть весь город знает, что у Екатерины Сергеевны есть своя квартира, что ремонт там сделан, и что её сын предпочитает жить с мамой, а не с женой. Пусть говорят, что хотят. Мне всё равно. Мне важнее моя вменяемость, чем мнение соседей и дальних родственников.
Она подошла к Дмитрию, положила руку ему на плечо. Он вздрогнул.
— Дима, послушай. Я даю тебе время до вечера. До восьми часов. Если к этому времени ты не поговоришь с ней и не договоришься о её отъезде завтра утром, я сама начну собирать вещи. Мои вещи. И я уеду. К Ирине, в отель, куда угодно. А потом подам на развод. Потому что я не хочу быть замужем за человеком, который не может отпустить мамину юбку. Прости, но это факт.
Она отошла от стола и направилась в комнату.
— Подумай, Дима. Действительно подумай. Кого ты хочешь потерять? Маму на две недели, пока она привыкает к своему жилью? Или жену навсегда?
В комнате было тихо. Анастасия села на кровать и посмотрела вокруг. Комната, которую они когда-то обустраивали с такой любовью. Светлые обои, которые теперь казались грязноватыми от пыли и времени. Шкаф, забитый вещами до отказа, потому что половину полок заняли коробки Екатерины Сергеевны с её «ценными сокровищами» — старыми журналами, банками с вареньем десятилетней давности, вязаными салфетками, которые никто никогда не использовал.
На столе лежала фотография со свадьбы. Они смеются, счастливые, молодые. Дмитрий смотрит на неё с такой любовью, что кажется, вот-вот съест глазами. Где тот Дмитрий? Исчез ли он безвозвратно, растворившись в болоте материнской опеки? Или его можно вернуть?
Анастасия взяла фотографию в руки. Стекло было холодным. Она провела пальцем по лицу мужа.
— Ну что, Димочка, — прошептала она, передразнивая интонации свекрови, — кого ты выберешь? Маменьку или жену? Сказка старая, как мир. Но конец у каждой сказки свой.
За дверью послышались шаги. Тяжелые, шаркающие. Это Екатерина Сергеевна вышла из своей комнаты. Она шла на кухню, вероятно, продолжать осаду. Анастасия услышала её голос, громкий, театральный:
— Димочка, ты где? Чайник остыл. Я новый завариваю, с ромашкой, для нервов. Тебе надо успокоиться, а то жена тебя совсем извела. Иди, я тебе массаж головы сделаю, как в детстве. Помнишь, как ты любил?
Анастасия закрыла глаза. Головной массаж. Ромашковый чай. Детские воспоминания. Круг замкнулся. Она поняла, что битва проиграна. Не потому, что она слабая. А потому, что противник играет не по правилам. Противник использует любовь сына как удавку. И сын сам надевает эту удавку себе на шею, радуясь, что мама о нем заботится.
Она встала, подошла к шкафу и открыла его. Внутри, среди её одежды, стоял старый дорожный чемодан. Тот самый, в котором она приехала в этот город много лет назад, полная надежд и мечтаний. Чемодан был пыльным, но целым.
Анастасия вытащила его, поставила на кровать и расстегнула молнию. Внутри пахло нафталином и прошлым. Она начала доставать вещи. Платья, блузки, джинсы. Аккуратно складывала их в чемодан. Без истерики, без слез. Спокойно, методично, как человек, который принимает неизбежное решение.
За дверью продолжался диалог.
— Мам, ну хватит уже, — слабо возражал Дмитрий.
— Что «хватит»? Я о тебе забочусь! А эта… эта стерва только и делает, что командует. Ты видел, как она на меня смотрит? Как волк на овцу. Я боюсь оставаться с ней одной в квартире, Димочка. Вдруг она меня чем-нибудь отравит? Или подложит что-нибудь в постель? Ты же знаешь, какие сейчас женщины пошли. Злые, завистливые.
— Мама, не говори глупостей. Настя не такая.
— А какая она? Скажи мне, какая? Разве нормальная женщина будет выгонять мать мужа из дома? Разве нормальная женщина будет скандалить из-за фена? Нет, Димочка, она ненормальная. Ей лечиться надо. А ты её защищаешь. Ох, горе мне, горе…
Анастасия захлопнула чемодан. Щелчок замка прозвучал как выстрел. Она взяла чемодан за ручку. Он был тяжелым, но она чувствовала странную легкость внутри. Будто сбросила с плеч огромный камень.
Она вышла из комнаты. В коридоре столкнулась с Дмитрием, который шел на кухню с понурой головой. Увидев её с чемоданом, он остановился, глаза его расширились от ужаса.
— Настя, ты что делаешь? — прошептал он.
— То, что обещала, — спокойно ответила она. — Я ухожу. Ты не смог выбрать. Значит, выбор сделан за тебя.
— Но куда ты? Подожди, давай поговорим…
— Говорить не о чем, Дима. Всё сказано. Береги маму. Делай ей массаж головы, пей ромашковый чай. Только не удивляйся, если однажды проснешься и обнаружишь, что кроме мамы у тебя никого нет.
Она прошла мимо него, направляясь к входной двери. Екатерина Сергеевна выскочила из кухни, вся в боевой готовности, с половником в руке, как с дубиной.
— Куда это ты собралась? — взвизгнула она. — Вещи собрала? Решила сбежать? Думаешь, так легко отделаться? Я тебе не позволю! Дмитрий, удержи её! Не пускай! Она украдёт что-нибудь!
Анастасия остановилась у двери, повернулась к ним обоим. В её взгляде не было ни злости, ни страха. Только холодная решимость и бесконечная усталость.
— Ничего я красть не буду. Мне ничего вашего не нужно. Ни вашей квартиры, ни вашего сына, ни вашего борща, ни ваших советов. Забирайте всё себе. Делите между собой. Вам будет удобно. Мать и сын. Идеальная пара.
Она открыла дверь. В подъезд ворвался свежий воздух, пахнущий сыростью и весной.
— Прощайте, — сказала она тихо.
И вышла, захлопнув дверь за собой.
В подъезде было тихо. Слышно было, как где-то далеко лает собака и как гудит лифт. Анастасия спустилась по лестнице, не чувствуя тяжести чемодана. Ноги сами несли её вниз, к свободе.
На улице дождь закончился. Небо прояснилось, и сквозь разрывы облаков пробивалось робкое солнце. Воздух был напоен запахом мокрого асфальта, почек и первой зелени. Анастасия глубоко вдохнула. Грудь наполнилась воздухом, чистым и свободным.
Она достала телефон. На экране мигало сообщение от Ирины: «Как дела? Жива? Нужна поддержка?».
Анастасия улыбнулась. Впервые за долгие месяцы её улыбка была искренней.
«Жива, — написала она в ответ. — Более того, я только что родилась заново. Встречайся со мной в кафе через час. Есть что рассказать. И приготовься, история будет длинной».
Она отправила сообщение и посмотрела на окна своего дома. Там, на третьем этаже, за занавесками, мелькали тени. Дмитрий и Екатерина Сергеевна. Они остались вместе. В своем замке, построенном из контроля, обид и иллюзий. Им было комфортно. Они понимали друг друга.
А она? Она шла прочь. В неизвестность. В новую жизнь. Где не будет никому дела до того, как она сушит волосы. Где она сама будет решать, что есть на завтрак и когда ложиться спать. Где она будет хозяйкой своей судьбы.
Было страшно? Да. Очень. Впереди маячили трудности: поиск жилья, раздел имущества, одиночество, косые взгляды знакомых. Но вместе со страхом приходило чувство невероятного облегчения. Будто она наконец-то сняла тесные, жмущие ботинки и ступила босиком на теплую траву.
Анастасия поправила лямку сумки, крепче сжала ручку чемодана и уверенно зашагала по тротуару. Каблуки её туфель стучали по асфальту ритмично и твердо. Тук-тук-тук. Звук шагов человека, который идет своей дорогой.
А где-то позади, в квартире, начинался новый акт драмы. Дмитрий, наверное, уже утешал рыдающую мать, объясняя, что «она вернется, она просто вспылила». Екатерина Сергеевна, несомненно, уже строила планы, как вернуть блудную невестку или, в крайнем случае, как полностью подчинить сына своей воле, чтобы он никогда больше не посмел перечить.
Но это была уже их история. Чужая история. Анастасия больше не была её частью. Она вычеркнула себя из этого сценария. И теперь предстояло написать свой собственный. С чистого листа. Без цензуры. Без режиссеров. Без суфлеров.
Только она и её жизнь. И это было самое главное.
Прошло три месяца.
Анастасия сидела на кухне своей новой съемной квартиры. Это была маленькая однушка на окраине города, в старом доме, где стены помнили еще сталинские времена. Обои были местами ободранными, кран на кухне тек, а сосед сверху играл на трубе по вечерам, причем делал это бездарно и фальшиво. Но здесь было тихо. В том смысле, что никто не лез в её душу. Никто не критиковал её выбор обоев, не пересчитывал продукты в холодильнике и не требовал отчета за каждую минуту.
На столе стояла чашка горячего кофе. Настоящего, свежего, ароматного. Рядом лежал ноутбук, на экране которого открылся документ с новым проектом. Анастасия работала фрилансером, и дела шли неплохо. Оказалось, что когда голова не занята мыслями о том, как избежать конфликта, она начинает генерировать отличные идеи.
Дверь скрипнула, и в квартиру вошла Ирина. Она была нагружена пакетами с продуктами и бутылкой вина.
— Привет, отшельница! — весело крикнула она, сбрасывая обувь. — Как настроение? Не решила еще вернуться в райские кущи к свекрови?
Анастасия улыбнулась и встала навстречу подруге.
— Привет. Нет, не решила. Райские кущи оказались адом с видом на парк культуры. А здесь, знаешь ли, вполне комфортно. Даже труба соседа начинает нравиться. Привносит элемент джаза в повседневность.
Ирина рассмеялась, ставя пакеты на стол.
— Ну ты даешь. Джаз, значит. А как Дмитрий? Не звонил? Не умолял вернуться?
— Звонил, — спокойно ответила Анастасия, помогая подруге распаковывать покупки. — Один раз. Через неделю после моего ухода. Спросил, где я, сказал, что мама очень переживает, что у неё давление поднялось, и что он нашел юриста, который говорит, что я не имею права просто так уйти, оставив квартиру. Предложил встретиться и «все обсудить».
— И что ты?
— Я сказала, что обсуждать нечего. Что я подала заявление на развод и на раздел имущества. Что пусть юристы общаются с моим юристом. И положила трубку. Больше не звонил.
Ирина покачала головой, наливая вино в бокалы.
— Молодец. Горжусь тобой. Знаешь, я всегда говорила, что он маменькин сынок. Но чтобы настолько… Это же надо иметь такую силу воли, чтобы позволить матери полностью уничтожить свою личную жизнь.
— У него нет силы воли, Ира. У него есть страх. Страх потерять мамину любовь. Страх стать самостоятельным. Страх взять ответственность. Ему так удобнее. Быть вечным ребенком. А я… я не хочу быть мамой для двух детей. Одного мне достаточно, если уж на то пошло.
Они чокнулись бокалами.
— За свободу! — сказала Ирина.
— За свободу, — поддержала Анастасия.
Они выпили. Вино было терпким, немного кисловатым, но приятным.
— А как вообще жизнь? — спросила Ирина, устраиваясь поудобнее на диване. — Работа, друзья, мужчины?
— Работа идет отлично. Друзья… ну, некоторые отсеялись. Те, кто был «дружен с семьей». Оказывается, когда ты перестаешь быть удобной невесткой, многие «друзья» внезапно исчезают. Но зато появились новые. На курсах фотографии, например. Там интересные люди. А мужчины… — Анастасия задумчиво покрутила бокал. — Пока нет желания. Хочется сначала понять, кто я такая без приставки «жена» и «невестка». Хочу разобраться в себе. А там посмотрим.
— Правильно, — кивнула Ирина. — Сначала себя найди. А принцы на белых конях никуда не денутся. Тем более, что теперь ты знаешь, чего хочешь. И чего точно не хочешь.
— Да, — усмехнулась Анастасия. — Чего не хочу, я знаю точно. Никаких мужчин, которые советуются с мамой по поводу цвета носков. Никаких семейных ужинов, где свекровь командует парадом. Никакой жизни на чемоданах.
В этот момент зазвонил телефон Анастасии. На экране высветилось имя: «Дмитрий». Она посмотрела на звонок, потом на Ирину.
— Будешь брать? — спросила подруга.
Анастасия подумала секунду. Потом нажала кнопку «сброс» и отправила телефон в режим «не беспокоить».
— Нет. Пусть пишет сообщение. Или пусть говорит с юристом. У меня сейчас вечер, вино и хорошая компания. Не до разборок.
Ирина улыбнулась.
— Правильное решение.
За окном сгущались сумерки. Город зажигал огни. Где-то там, в другом районе, в той самой квартире, наверное, сидели Дмитрий и Екатерина Сергеевна. Пили чай, обсуждали новости, жаловались на жизнь. Возможно, Екатерина Сергеевна снова говорила о том, какая неблагодарная эта Настя, как она разбила семью. А Дмитрий кивал, соглашался, чувствовал вину и облегчение одновременно.
Но Анастасии было всё равно. Она смотрела на огоньки города и чувствовала спокойствие. Она сделала правильный выбор. Трудный, болезненный, но единственно возможный.
— Знаешь, Ира, — сказала она тихо, — я иногда думаю о том, что было бы, если бы я осталась. Если бы проглотила всё, смирилась.
— И что представляешь?
— Представляю, как через десять лет сижу на этой же кухне, только старше, злее, с вечной обидой в глазах. Дмитрий всё так же боится сказать маме слово поперек. Екатерина Сергеевна уже совсем старая, капризная, требует постоянного ухода. Я превращаюсь в служанку для двоих. И ненавижу их. И себя ненавижу.
Анастасия передернула плечами, словно отгоняя неприятное видение.
— Нет. Лучше так. Лучше одной, но живой. Чем втроём, но мертвой внутри.
Ирина протянула руку и сжала её ладонь.
— Ты не одна, глупая. У тебя есть я. И будут другие. Жизнь только начинается.
— Да, — согласилась Анастасия, и в её глазах снова засветилась та искра, которую она думала потеряла навсегда. — Жизнь только начинается. И на этот раз я буду писать сценарий сама.
Они сидели до поздней ночи, болтая обо всем на свете. Смеялись, вспоминали старые истории, строили планы на будущее. Труба соседа замолчала. В квартире стало совсем тихо и уютно.
Анастасия посмотрела на часы. Было уже за полночь.
— Пора спать, — сказала она, зевая. — Завтра ранний подъем. Новый проект, новые горизонты.
— Иди, иди, — подтолкнула её Ирина. — Я помою посуду и тоже пойду.
Анастасия прошла в спальню, легла на кровать. Подушка была мягкой и прохладной. Она закрыла глаза и сразу уснула. Спала крепко, без сновидений. Впервые за долгое время её сон не был тревожным. Ей не снились крики, скандалы, оценивающие взгляды. Ей снилось море. Большое, синее, бесконечное. И она плыла по нему, легкая и свободная, навстречу солнцу.
Утро наступило быстро. Солнце светило ярко, заливая комнату золотым светом. Анастасия проснулась с ощущением радости. Просто так. Оттого, что живет. Оттого, что дышит. Оттого, что сегодняшний день принадлежит только ей.
Она встала, подошла к окну. Открыла форточку. В комнату ворвался свежий воздух. Где-то внизу пели птицы. Жизнь кипела.
Анастасия улыбнулась своему отражению в зеркале.
— Доброе утро, — сказала она себе. — Добро пожаловать домой.
И пошла варить кофе. Тот самый, который она любила. Без комментариев. Без критики. Просто хороший кофе для хорошего дня.
Конец.
— Тебе придётся продать квартиру и отдать долги моего сына. Другого выхода нет! — требовала бывшая свекровь