Я проснулась задолго до того, как первые лучи солнца робко коснулись занавесок на окнах. В доме царила та особенная, предрассветная тишина, когда слышно лишь ровное дыхание спящего рядом мужа да мерный стук настенных ходиков в соседней комнате. Десять лет. Сегодня исполнялось ровно десять лет с того светлого дня, когда мы с Павлом обменялись клятвами верности. Десять лет, наполненных радостями и печалями, надеждами и, все чаще в последнее время, горькими разочарованиями.
Я тихонько выскользнула из-под теплого одеяла, накинула на плечи пуховый платок и направилась на кухню. Сегодняшний день должен был стать особенным. Я твердо решила, что этот праздник изменит все. Мне так хотелось вернуть ту теплоту, что была между нами в самом начале, и, наконец, растопить многолетний лед неприязни со стороны родни моего мужа.
Его матушка, Зинаида Петровна, и старшая сестра Дарья невзлюбили меня с первого взгляда. Для них я всегда оставалась слишком простой, излишне прямолинейной, недостаточно утонченной для их «золотого мальчика». Годы шли, а их холодные, оценивающие взгляды и колкие замечания лишь множились. Но сегодня я намеревалась встретить их так, чтобы ни одно суровое слово не сорвалось с их губ. Я хотела доказать им, что достойна их семьи, что я хорошая хозяйка и верная жена.
С самого рассвета кухня наполнилась густыми, сытными запахами. Я трудилась не покладая рук, вкладывая в каждое блюдо всю свою любовь и все свое терпение. Замесила пышное тесто на густой закваске, чтобы испечь пироги с рубленой рыбой и сладкой ягодой. Они получились на славу — румяные, мягкие, словно пух. В печи томилась крупная птица, щедро начиненная лесными дарами и мочеными яблоками. Ее золотистая корочка блестела, обещая невероятное удовольствие.
Я достала из погреба свои лучшие запасы: хрустящую квашеную капусту с клюквой, приправленную пахучим подсолнечным маслом, отборные соленые грузди со сметаной, прозрачный, как утренняя роса, холодец с чесноком и свежей зеленью. Сварила густой, насыщенный морс из лесных ягод, приготовила домашнюю колбасу, нарезала тонкими ломтиками вяленое мясо.
К полудню я накрыла большой стол в гостиной. Постелила белоснежную скатерть с ручной вышивкой — ту самую, что берегла для самых важных случаев. Выставила лучшую посуду с золотой каемочкой, расставила угощения так, чтобы стол походил на настоящую скатерть-самобранку из старых преданий. Все выглядело безупречно. Гордость и тихая радость наполняли мою душу. Уж теперь-то, думала я, они точно оценят мои старания.
До прихода гостей оставалось совсем немного времени. Я умылась холодной водой, сняла рабочий передник и надела свое лучшее нарядное платье глубокого синего цвета, которое сшила сама минувшей зимой. Тщательно уложила волосы, поправила воротничок. Взглянула в зеркало: оттуда на меня смотрела уставшая, но полная робкой надежды женщина.
Раздался громкий стук в дверь. Мое сердце екнуло и забилось быстрее. Началось.
Я вышла в прихожую. На пороге стояли они. Зинаида Петровна, кутаясь в пушистую шаль, обвела меня суровым, не терпящим возражений взглядом. Дарья, поджав тонкие губы, лишь едва заметно кивнула в знак приветствия. Павел суетился вокруг них, помогая снять верхнюю одежду, заискивающе заглядывая в глаза то матери, то сестре.
— Проходите, дорогие гости. Милости прошу к нашему столу, — произнесла я, стараясь, чтобы голос звучал приветливо и мягко.
Они прошли в гостиную. Я видела, как Зинаида Петровна остановилась посреди комнаты и принялась разглядывать накрытый стол. Я затаила дыхание, ожидая хотя бы тени улыбки, хотя бы одного скупого слова одобрения. Но ее лицо вдруг недовольно вытянулось. Губы скривились в брезгливой усмешке.
— И это все? — протянула свекровь, указывая сухим пальцем на румяную птицу. — Опять сплошной жир да тяжесть. Ты же знаешь, Анна, что я не выношу такую грубую крестьянскую стряпню. Это годится лишь для постоялого двора, а не для семейного празднества.
Дарья тотчас подхватила, словно только и ждала этого мгновения. Она подошла ближе, брезгливо приподняла край пышного пирога и сморщила носик.
— Да уж, матушка, ваша правда. Никакого изящества. Все такое простое, бесхитростное. Тесто, мясо, грибы… Как можно подавать такое гостям? Разве нельзя было приготовить что-то легкое, утонченное? Как мы будем это есть?
Они стояли над столом, на который я потратила столько сил, времени и душевного тепла, и их лица выражали лишь крайнюю степень отвращения. Они кривили губы, переглядывались с усмешкой, словно перед ними лежали не лучшие домашние угощения, а дорожная пыль.
Я перевела полный отчаяния и мольбы взгляд на мужа. Мой Паша. Моя защита и опора. Заступись же за меня! Скажи им, как я старалась, скажи, что это наш праздник, наша десятая годовщина! Скажи, что пахнет чудесно!
Но Павел не смотрел на меня. Он потупил взор, нервно теребя пуговицу на рубашке, его плечи поникли.
— Ну, матушка, сестрица, не обессудьте, — тихо и жалко пробормотал он. — Что уродилось, то и на столе. Анюта у нас звезд с неба не хватает, готовит как умеет, по-простому. Вы уж потерпите, сделайте милость, ради меня.
Эти слова ударили меня наотмашь. Сильнее пощечины. Сильнее любых оскорблений со стороны его родни.
«Потерпите». «Ради меня».
Он предал меня. В тот самый миг, когда должен был встать рядом, он бросил меня под ноги их высокомерию. Внутри меня что-то оборвалось. Словно туго натянутая струна, которая звенела все эти десять лет, вдруг лопнула, не оставив после себя ничего, кроме звенящей пустоты. Жгучая обида, которая должна была вылиться слезами, вдруг превратилась в ледяное спокойствие. Все надежды, все попытки стать для них хорошей сгорели в одно мгновение.
Я не стала плакать. Не стала кричать, оправдываться или умолять их отведать хоть кусочек.
Я молча подошла к столу. В комнате повисла тяжелая тишина. Зинаида Петровна и Дарья с удивлением уставились на меня. С пугающим меня саму хладнокровием я взяла большое блюдо с запеченной птицей.
— Ты куда это? — растерянно моргнул Павел.
Я не ответила. Развернулась и унесла птицу на кухню. Поставила на столешницу. Вернулась в гостиную. Мои движения были четкими и ровными. Я взяла тарелку с пирогами. Затем хрустальную чашу с холодцом.
— Что ты творишь, ненормальная?! — возмущенно всплеснула руками свекровь, когда я убрала прямо из-под ее носа соленые грузди.
— Раз пища вам не по нраву, значит, и есть ее незачем, — мой голос прозвучал ровно и твердо, словно металл. — Не смею больше оскорблять ваш взор своей грубой стряпней.
Я ходила туда-сюда, пока не убрала все. Квашеную капусту, нарезку, кувшин с морсом, хлеб. Я унесла все до последней крошки. Забрав последнюю тарелку, я остановилась в дверях и посмотрела на них.
Они сидели втроем перед абсолютно пустой белоснежной скатертью. Лицо Павла вытянулось от изумления, Дарья открыла рот, не находя слов, а Зинаида Петровна хватала ртом воздух, словно выброшенная на берег рыба. Праздник был окончен.
Тишина, повисшая в гостиной после моего ухода, казалась густой и тяжелой, словно грозовая туча, готовая вот-вот разразиться бурей. Я стояла на своей светлой кухне, прислонившись спиной к теплой беленой печи, и неотрывно смотрела на заставленные яствами столы. Румяные пышные пироги, золотистая запеченная птица, хрустальные плошки с соленьями, прозрачный студень — все это великолепие, созданное моими руками, теперь было скрыто от глаз тех, кто не пожелал его оценить. Мои руки мелко дрожали, но не от привычного страха сделать что-то не так, как это бывало прежде, а от неведомого доселе, горячего и пьянящего чувства собственной правоты. Я сделала это. Я, тихая, покорная Анна, всегда покорно глотавшая обиды ради худой наружной тишины в семье, впервые показала свой нрав и защитила свое достоинство.
Из-за стены донеслись приглушенные голоса. Сначала это было похоже на змеиное шипение, затем звуки стали громче, отчетливее, прорезая тягостное безмолвие дома. Зинаида Петровна что-то гневно выговаривала сыну, ее интонации были полны оскорбленного величия. Дарья вторила ей высоким, срывающимся на капризный визг голосом. Павел оправдывался, бормотал что-то невнятное, его тон был жалким, заискивающим — тем самым тоном, который он всегда использовал в разговорах с матушкой и который с каждым годом я ненавидела все сильнее.
Дверь на кухню распахнулась с такой невероятной силой, что едва не слетела с петель, ударившись о деревянный косяк. На пороге стоял мой муж. Лицо его пошло красными пятнами, глаза метали настоящие молнии, светлые волосы растрепались от резких движений. За десять долгих лет нашей совместной жизни я крайне редко видела его в таком неприкрытом гневе. Обычно он предпочитал отмалчиваться, уходить в тень или прятаться от любой ссоры, оставляя меня один на один с несправедливыми упреками его родни. Но сейчас его личное благополучие, его идеальная картинка послушного сына была разрушена моими руками, и это приводило его в бешенство.
— Ты в своем уме, Анна?! — громко прошипел он, делая тяжелый шаг ко мне и судорожно сжимая кулаки. — Что за нелепое представление ты устроила в такой день? Немедленно, слышишь, немедленно бери блюда и неси все обратно в гостиную! Матушка вне себя от возмущения, у нее сердце колотится, Дарья плачет от нанесенной обиды! Ты опозорила меня перед родной семьей в день нашего большого праздника!
Я не отстранилась. Не сжалась в комок и не опустила виновато глаз, как делала это сотни раз до этого рокового вечера. Я смотрела прямо в его раскрасневшееся лицо, и вдруг с пугающей, кристальной ясностью поняла одну страшную вещь: в этом человеке нет для меня ни защиты, ни настоящей мужской опоры. Под этой личной мужа скрывался чужой, по сути, человек.
— Они сами ясно сказали, что моя еда — это грубая стряпня, недостойная их утонченного вкуса, — мой голос звучал поразительно ровно, словно говорил кто-то другой, сильный и непреклонный, поселившийся внутри меня. — Я лишь избавила их от тяжелой необходимости смотреть на то, что вызывает у них столь явное отвращение. Разве я не поступила как заботливая, почтительная хозяйка дома?
Павел задохнулся от моего спокойствия и возмущения. Он резко подошел вплотную, схватил меня за локоть, больно сжав пальцы сквозь ткань нарядного синего платья.
— Прекрати немедленно паясничать! Ты сейчас же пойдешь туда, склонишь голову, попросишь у матушки прощения, поклонишься ей и вернешь все угощение на белоснежную скатерть. Иначе… иначе я просто не знаю, что с тобой сделаю!
— Ничего ты не сделаешь, Паша, — я мягко, но на удивление решительно высвободила свою руку из его жесткой хватки. — И прощения просить мне совершенно не за что. Я два дня не отходила от пылающей печи, чтобы порадовать вас всех в этот знаменательный день. Вложила всю душу в эти простые домашние блюда. А в ответ получила лишь холодные насмешки и брезгливые взгляды. И от тебя — самое горькое предательство. Ты не заступился за свою жену. Ты позволил им снова, в который раз, вытирать об меня ноги в моем же собственном доме.
— Они — моя родная кровь! Моя мать, давшая мне жизнь! — в отчаянии выкрикнул он, словно этот извечный довод мог с легкостью оправдать любую подлость по отношению ко мне.
— А я — твоя венчанная жена. Перед алтарем, перед людьми ты клялся быть со мной в горе и в радости. Но твоя великая радость — это бесконечно угождать им, а мое тихое горе тебя совершенно не заботит, — я отвернулась от него, аккуратно поправляя льняное полотенце на краю дубового стола. Разговор был бесповоротно окончен. Мне больше нечего было объяснять этому человеку.
В этот самый момент в коридоре раздались тяжелые, нарочито громкие шаги. Зинаида Петровна, уже облаченная в свое плотное суконное пальто с богатым воротником, возникла в дверном проеме кухни. Лицо ее было бледным от сдерживаемого гнева, тонкие губы сжаты в белую нить. За ее спиной маячила Дарья, кутаясь в теплый пуховый платок и всем своим видом изображая глубочайшее оскорбление чистой и невинной души.
— Оставь ее, сынок, не трать слов, — ледяным, звенящим тоном произнесла свекровь, сверля меня полным уничтожающего презрения взглядом. — Не мечи бисер. Мы уходим немедленно. Ноги моей больше никогда не будет в этом негостеприимном доме, пока эта… эта неблагодарная, дерзкая женщина живет под твоей крышей. Мы милостиво приняли ее в нашу добропорядочную семью, закрыли глаза на ее простое происхождение, а она отплатила нам черной, завистливой неблагодарностью! Выгнать дорогих гостей прямо из-за стола! Какое неслыханное, невиданное хамство!
— Матушка, умоляю вас, не горячитесь, прошу! — Павел в отчаянии кинулся к ней, пытаясь перехватить ее руку, но Зинаида Петровна величественно и строго отстранила его.
— Мое решение твердо, как камень, Павел. А ты на досуге крепко подумай, с кем ты связал свою судьбу. Она погубит тебя своей дремучей дикостью и ослиным упрямством. Пойдем, Дарья. Здесь нам совершенно не рады.
Они гордо развернулись и направились к выходу. Павел бросился следом за ними, жалобно умоляя, извиняясь за мое поведение, предлагая хотя бы проводить до калитки, но тяжелая входная дверь с глухим стуком захлопнулась, навсегда отрезая его жалкие причитания. Тишина, воцарившаяся в доме, стала по-настоящему оглушительной.
Я осталась одна на своей кухне. Воздух все еще бережно хранил густые, теплые, домашние запахи печеного сдобного теста, терпких ягод, жареного сочного мяса и пряных сушеных трав. Эти прекрасные запахи, которые еще ранним утром казались мне ароматами безмятежного семейного счастья, теперь воспринимались как запах остывшего пепелища.
Через несколько долгих минут Павел вернулся. Он вошел на кухню медленно, тяжело шаркая ногами по половицам, словно внезапно постаревший, разбитый жизнью старик. Молча опустился на деревянный табурет у стены и спрятал лицо в широких ладонях. Его поникшие плечи беззвучно содрогались. Я смотрела на него со стороны, и в моей опустошенной душе не было ни единой капли жалости. Только бесконечная, тягучая усталость.
— Ты безжалостно разрушила все, что у нас было, — глухо, надтреснутым голосом произнес он, не поднимая головы. — Ты своими руками отняла у меня семью. Десять лет мы жили в тихом мире, а сегодня ты все бездумно растоптала своим непомерным, глупым самолюбием.
— Мы не жили в мире, Паша, — очень тихо, но твердо ответила я, присаживаясь за стол напротив него. — Я терпела. Я молчала, сжав зубы. Я глотала их горький яд день за днем, год за годом, чтобы только тебе было хорошо и спокойно. Но сегодня я окончательно поняла, что моему долгому терпению пришел конец. Я больше не хочу быть бессловесным половичком у вашей парадной двери.
Он наконец поднял на меня свои покрасневшие глаза. В них плескалась полная растерянность пополам с глухой, темной, бессильной злобой. Он совершенно не понимал меня. И, наверное, никогда искренне не хотел понимать. Для него уютный мир рухнул только потому, что нарушился привычный, невероятно удобный лично для него порядок вещей.
— Я не могу сейчас на тебя даже смотреть, — бросил он с нескрываемым отвращением, резко поднимаясь с табурета. — И делить с тобой супружеское ложе в эту ночь я не стану. Буду спать в дальней холодной комнате. А ты… сиди тут одна со своей хваленой стряпней, раз уж она тебе стала дороже крепких родственных уз.
Он отвернулся и быстро вышел вон. Вскоре в коридоре тоскливо скрипнула дверь дальней комнаты, сухо щелкнул железный замок. Я осталась совершенно одна в просторном доме, который в одночасье перестал быть моим уютным семейным гнездышком и превратился в холодную, пустую, безрадостную клетку.
Я долго сидела в сгущающемся полумраке, освещаемая лишь неровным, трепетным светом зажженной масляной лампы. Прямо передо мной стояло большое расписное блюдо с теми самыми румяными пирогами. Теми самыми, над которыми высокомерная Дарья так брезгливо морщила свой пудреный нос. Я медленно протянула руку, взяла один пышный пирожок с щедрой ягодной начинкой и откусила большой кусок.
Сладкий, насыщенный, летний вкус лесной ягоды мгновенно заполнил рот, мягкое, как пух, тесто таяло на языке. Это было невероятно, божественно вкусно. По моим бледным щекам вдруг покатились непрошеные слезы. Горячие, неудержимые, они капали на мои сложенные на коленях руки, на чистый праздничный передник. Но я плакала совсем не от горя безвозвратно потерянной любви и не от животного страха перед туманным будущим. Я плакала от пронзительного, глубокого чувства жалости к той прежней, наивной Анне, которая десять долгих лет отчаянно пыталась заслужить капельку любви тех, кто не умел любить никого на свете, кроме самих себя.
Я ела свой сладкий пирог, медленно запивая его прохладным терпким морсом, и с каждым сделанным глотком, с каждым съеденным куском во мне крепла и росла новая, совершенно незнакомая мне ранее сила. Этот юбилейный праздник, которого так и не случилось, подарил мне нечто гораздо более важное и ценное, чем скупое одобрение надменной свекрови. Он подарил мне меня саму. И хотя впереди расстилалась пугающая, неведомая неизвестность, возвращаться в свое покорное, безмолвное прошлое я больше не собиралась ни за что на свете.
Утро выдалось на удивление ясным и тихим. Солнечные лучи несмело пробивались сквозь морозные узоры на стеклах, освещая просторную кухню, где я провела эту долгую, бесконечную ночь. Я не сомкнула глаз ни на мгновение. Сидела за дубовым столом, вслушиваясь в глухую тишину спящего дома и в ровное, спокойное биение собственного сердца. Впервые за десять лет в моей душе не было ни капли страха, ни тени сомнения. Только светлая, звенящая пустота, готовая наполниться новой жизнью.
Я поднялась с деревянного табурета, когда настенные ходики гулко пробили шесть часов. Умыла лицо ледяной колодезной водой, смывая остатки вчерашней усталости и горьких слез. Тщательно расчесала русые волосы, заплела их в тугую косу. Сняла нарядное синее платье, которое шила для праздника, и надела простое, дорожное из плотного серого сукна. Мои движения были размеренными и точными, словно я готовилась к этому дню всю свою замужнюю жизнь.
Собрав оставшиеся со вчерашнего дня пироги и кусок запеченной птицы, я аккуратно завернула их в чистое льняное полотенце. Это будет моя пища в дорогу. Затем я прошла в нашу спальню. Комната встретила меня холодом и чужим, незнакомым запахом. Я достала из резного шкафа свою старую дорожную сумку — ту самую, с которой десять лет назад переступила порог этого дома, полная девичьих надежд и трепетной любви к мужу.
Я складывала в поклажу только свои вещи. Простые юбки, вязаные теплые кофты, несколько вышитых рубах. Я не взяла ни одного наряда, купленного на деньги Павла, ни одного украшения, подаренного его надменной матушкой. Все это принадлежало их холодному, расчетливому миру, в котором для меня больше не было места. На туалетном столике, рядом с хрустальным зеркалом, я медленно сняла с безымянного пальца золотое обручальное кольцо. Оно звякнуло о деревянную поверхность коротко и сухо, словно ставя окончательную точку в моей затянувшейся повести о женском терпении.
Дверь дальней комнаты со скрипом отворилась. В коридоре раздались тяжелые, шаркающие шаги. Павел остановился на пороге спальни, сонно щурясь от яркого утреннего света. Его лицо было помятым, под глазами залегли темные тени. Он посмотрел на меня, на собранную дорожную сумку, на мое простое суконное платье, и на его лице отразилось крайнее недоумение.
— Ты что это удумала спозаранку? — хрипло спросил он, нервно потирая небритый подбородок. В его голосе все еще звучали отголоски вчерашней обиды, смешанные с привычной уверенностью в том, что жена должна первой подойти с повинной головой. — Решила в доме прибраться? Давно пора. И завтрак собери, у меня со вчерашнего вечера маковой росинки во рту не было. Надеюсь, ты одумалась за ночь и поняла, какую непростительную глупость сотворила?
Я затянула ремни на своей сумке, выпрямилась и посмотрела ему прямо в глаза.
— Завтрак на столе, Паша. Хлеб, квашеная капуста, немного студня. Голодным не останешься, — мой голос звучал ровно, без единой нотки гнева или упрека. — А я ухожу. Насовсем.
Павел замер. Его рука так и осталась висеть в воздухе возле подбородка. Он несколько раз моргнул, словно не веря своим ушам, а затем гулко, неестественно рассмеялся.
— Уходишь? Куда это ты собралась, глупая женщина? В чем ты пойдешь? Кому ты нужна в этом мире без меня, без моей заботы и защиты? Полно тебе играть в оскорбленную гордость, Анна. Поплакала, позлилась, и будет. Развязывай свой узел и ступай к печи. Я, так и быть, прощу тебя на этот раз, если ты сегодня же пойдешь к матушке и вымолишь у нее прощение.
Его слова, которые еще вчера причинили бы мне невыносимую, жгучую боль, теперь скользили мимо, не задевая ни единой струны в моей душе. Я смотрела на человека, с которым делила кров и хлеб целое десятилетие, и видела перед собой совершенно чужого незнакомца. Слабого, зависимого, слепого в своем упрямом желании угодить всем, кроме той, что была рядом.
— Прощать меня не за что, Павел. А просить прощения у тех, кто втаптывал меня в грязь все эти годы, я больше не стану, — я взяла свою поклажу, чувствуя ее приятную тяжесть в руке. — Мое кольцо на столе. Я ничего твоего не беру. Возвращаюсь в свой родной край, к тетушке. Руки у меня умелые, работы я не боюсь. Без куска хлеба не останусь.
Улыбка медленно сползла с лица мужа. До него, наконец, начал доходить истинный смысл происходящего. Его лицо вновь пошло красными пятнами, губы задрожали от подступающей ярости и уязвленного самолюбия.
— Да как ты смеешь?! — закричал он, делая шаг ко мне. — Ты жена моя! Венчанная! Ты не имеешь права вот так просто повернуться и уйти, опозорив меня перед всем белым светом! Что люди скажут?! Что скажет матушка?!
— Меня больше не заботит, что скажет твоя матушка, Паша, — я спокойно обошла его, направляясь к выходу. — А люди… Люди всегда найдут, о чем посудачить. Только моя жизнь принадлежит мне одной, и тратить ее на вечное угождение чужой гордыне я не согласна.
— Ничтожная! Деревенщина! — неслось мне в спину. — Да ты на коленях приползешь ко мне через неделю, будешь умолять пустить обратно! Но я не пущу, слышишь! Не пущу!
Я вышла в прихожую, накинула на плечи теплую суконную шаль, обула прочные кожаные сапоги. Взяла свою сумку и толкнула тяжелую входную дверь.
Морозный, кристально чистый утренний воздух ударил в лицо, заставляя глубоко, полной грудью вдохнуть эту свежесть. Я шагнула через порог, и тяжелая дубовая дверь с глухим, окончательным стуком закрылась за моей спиной, отсекая крики Павла, душную атмосферу того дома и все десять лет моей безропотной покорности.
Снег звонко скрипел под подошвами моих сапог. Я шла по узкой тропинке прочь от большого богатого дома, и с каждым сделанным шагом моя спина становилась все прямее. Солнце поднималось все выше, щедро заливая своим золотистым светом заснеженные крыши и бескрайние поля вдали.
Я не знала точно, что ждет меня впереди. Но я твердо знала одно: отныне я сама хозяйка своей судьбы. В моих руках было мое мастерство, в моем сердце — обретенная свобода, а в душе — светлая, нерушимая вера в то, что настоящая жизнь, полная уважения к самой себе, только начинается. И эта жизнь обязательно будет счастливой.
Счастье рядом