— Слушай, ты совсем перестала бояться? — Леша даже не поздоровался, когда Вера сняла трубку. Голос у него был злой, срывающийся, как у подростка, которому не купили новую приставку.
Вера замерла с ложкой над кастрюлей. Суп, который она варила на скорую руку, булькал и плевался, но она вдруг перестала его слышать. Был только этот голос — мужа, который последние полтора года жил в ее квартире вместе со своей матерью, но при этом умудрялся смотреть на нее так, будто это она тут временная.
— С добрым утром, Леш. Я тебя тоже люблю, — ответила она спокойно, хотя внутри уже все сжалось в тугой узел. Она знала этот тон. Обычно после такого тона следовало что-то очень неприятное.
— Ты матери сказала, чтобы она съезжала? Ты вообще в своем уме? Ей шестьдесят семь лет, у нее давление! Куда она пойдет, на вокзал?
Вера отложила ложку, выключила газ. Села на табуретку, потому что стоять вдруг стало тяжело. За окном моросил противный ноябрьский дождь, небо было серым, как старый матрас, и настроение у Веры было под стать погоде — никакое.
— Леша, я сказала ей не то чтобы съезжать. Я сказала, что мы не договаривались, что она будет жить с нами вечно. Помнишь, был разговор? Месяц-два, пока вы не решите вопросы с вашей квартирой в Люберцах. Прошел уже год и пять месяцев.
— Ну и что? — Леша даже не пытался скрывать раздражение. — Мы семья! Мама — часть моей семьи. Ты же знала, на что шла, когда выходила замуж!
Вера глубоко вздохнула. Этот разговор повторялся с завидной регулярностью, как программа «Время» по Первому каналу. Те же интонации, те же аргументы, тот же финал.
— Леша, когда я выходила замуж, я думала, что мы будем жить вдвоем. Или с детьми, когда они появятся. Но не со свекровью, которая считает, что я неправильно мою посуду, неправильно расставляю банки на кухне и вообще — плохая хозяйка.
— Она не считает, что ты плохая хозяйка! Она просто хочет помочь! — Леша уже орал. Вера представила, как он сейчас мечется по своему складу, где работал кладовщиком, размахивает руками, а мимо проходят грузчики и косятся на него.
— Она вчера сказала, что я «бездарно варю картошку». Картошку, Леша! Ее можно сварить ста пятьюдесятью способами, но она нашла сто пятьдесят первый — неправильный. Я устала.
— Ты просто эгоистка! — выпалил он. — Мама права: ты думаешь только о себе!
— А вы обо мне думаете? — Вера почувствовала, как в горле застревает ком. — Вы вообще когда-нибудь учитываете мое мнение? Это моя квартира, Леша. Моя. Мне ее бабушка оставила. Я здесь хозяйка, а не гостья.
— О, началось! — Леша засмеялся, но смех был нехороший, злой. — Квартира, квартира… Ты нам постоянно тыкаешь этой квартирой! Мы, между прочим, тоже не бомжи, у нас своя есть! Мы ее сдаем, деньги в общий котел несем!
— Вы ее сдаете за двадцать тысяч, Леша. Двадцать. В Москве. Это даже на коммуналку не хватает, если честно платить. А я тут одна ипотеку тяну, потому что мы хотели расширяться, помнишь? Ты же хотел большую квартиру! Я взяла кредит, чтобы доплатить за эту двушку, а вы с мамой просто приехали и заняли ее целиком!
— Мы не занимали, мы живем! — Леша уже не орал, он орал так, что Вере пришлось отодвинуть трубку от уха. — Ты моя жена! У нас все общее!
— Нет, Леша. — Вера встала и подошла к окну. Дождь усилился, по стеклу текли мутные потоки, и мир за ним казался размытым, нечетким, как их отношения в последние месяцы. — Не все. Моя квартира — моя. Твоя мама — твоя. И я больше не хочу жить с твоей мамой.
Тишина в трубке затянулась. Вера даже подумала, что он сбросил вызов. Но потом Леша заговорил — спокойно, холодно, как чужим голосом:
— Значит, так. Ты ставишь ультиматум?
— Я не ставлю ультиматум. Я говорю, как есть. Мне нужна моя жизнь. Моя кухня. Моя ванная без чужих волос на сливе.
— Красиво, — усмехнулся Леша. — А я тебе нужен? Я сам, без мамы?
Вера закрыла глаза. Вот он, главный вопрос. Тот, который она боялась задать себе сама.
— Ты нужен, Леша. Но ты — не приложение к маме. Ты — отдельный человек. Или ты муж, или ты сыночек. Выбирай.
— Ах вот оно что! — в его голосе послышалась истерика. — Значит, я должен выбирать! А ты, значит, выбирать не должна? Ты уже выбрала — свою квартиру!
— Я выбрала себя, Леша. Потому что если я этого не сделаю, меня просто не останется.
Она нажала отбой.
Руки дрожали. Вера снова села на табуретку и уставилась в одну точку. Суп в кастрюле остывал, покрываясь некрасивой пленкой. За стеной, в комнате, которую Лешина мать Таисия Петровна называла «нашей», зашумел телевизор. Похоже, она включала свое любимое ток-шоу про брошенных стариков. Очень символично.
Вера знала, что сейчас будет дальше. Минут через десять выйдет Таисия Петровна — в халате, с бигудями на голове, с выражением лица как у мученицы первых веков христианства. Подойдет к плите, посмотрит на остывший суп и скажет что-нибудь ядовито-ласковое. Например: «Ой, Верочка, а супчик-то того… не доварен. Но ты не расстраивайся, научишься со временем. Я Лешеньке с детства правильно варила, он у меня привередливый».
И Вера промолчит. Как всегда. Потому что если начнет отвечать — будет скандал, а она ненавидит скандалы. Мать у нее была крикливая, и Вера с детства дала себе слово: никогда не орать, не выяснять отношения на повышенных тонах. Вот и молчала.
Но сегодня что-то сломалось.
Таисия Петровна вышла ровно через семь минут. В бигудях, в халате, с чашкой в руке. Увидела Веру, сидящую в темноте, и приторно улыбнулась:
— Ой, а чего это ты тут в потемках? Свет зря не жгешь? Правильно, экономить надо. У нас вон в Люберцах соседи так и разорились — свет жгли почем зря. Пришлось квартиру продать.
— Таисия Петровна, — Вера повернулась к ней. — Мы с Лешей сейчас говорили по телефону. Он расстроен.
Свекровь поставила чашку на стол, поправила халат и приняла боевую стойку — руки скрещены на груди, подбородок вздернут.
— А ты думала, он обрадуется? Ты мать его выгоняешь на старости лет! Нелюдь ты, Вера! Я же для вас стараюсь, для семьи! Я и убираю, и готовлю, и белье ваше стираю! А ты?
— Вы готовите? — Вера подняла бровь. — Вы вчера сожгли котлеты. И сказали, что это я виновата — масло не то купила.
— А кто виноват? Ты масло покупала? Ты! А масло должно быть топленое, я Лешеньке всегда на топленом жарила! А ты купила какое-то растительное, пальмовое наверное…
— Таисия Петровна, — перебила Вера. — Я ценю вашу помощь. Но я хочу жить одна. С Лешей. Без вас.
Свекровь замерла. Лицо ее пошло красными пятнами — сначала шея, потом щеки, потом лоб. Глаза наполнились слезами, но Вера уже знала: эти слезы не настоящие. Это оружие.
— Значит, одна… — прошептала Таисия Петровна. — Значит, я лишняя… Ну что ж, я пойду. Прямо сейчас пойду. В чем стою. В халате. На мороз. Пусть Лешенька знает, какая у него жена — змея подколодная!
Она развернулась и действительно пошла к выходу. Вера вскочила, перегородила дорогу.
— Куда вы пойдете? На улице ноябрь, холодно! Успокойтесь, давайте просто поговорим!
— Не о чем нам говорить! — Таисия Петровна вырвала руку. — Я чужая в этом доме! Вы, молодая, здесь хозяйка! А я так, приживалка!
— Никто вас приживалкой не называл!
— Ты не называла, но думала! Я все вижу, Вера! Я вижу, как ты на меня смотришь! Как на таракана!
Вера отступила. Спорить было бесполезно. Она знала это по прошлым разам. Таисия Петровна всегда доводила дело до истерики, а потом звонила сыну и жаловалась. И Леша приезжал злой, орал, хлопал дверью, и они мирились в постели, а утром все начиналось сначала.
Но сегодня Вера не хотела мириться.
— Хорошо, — сказала она тихо. — Идите. Только оденьтесь. На улице дождь.
Свекровь опешила. Она явно ожидала другой реакции — уговоров, слез, обещаний все исправить. А Вера просто отошла в сторону и показала на вешалку с куртками.
— Вон ваша куртка. Зонт в коридоре возьмите.
Таисия Петровна постояла секунду, потом всхлипнула по-настоящему — уже без театральности, от обиды, что сценарий не сработал, — накинула куртку поверх халата и выскочила за дверь.
Вера прислонилась к стене. Сердце колотилось где-то в горле. Она только что выгнала свекровь. В ноябрьский дождь. В халате. Господи, что она наделала?
Но внутри, вместе с ужасом, росло и другое чувство. Странное, забытое. Похожее на облегчение.
Телефон зазвонил снова. Леша. Конечно.
— Ты что, мать выгнала?! — заорал он так, что Вера снова отодвинула трубку. — Вера, ты идиотка?! Она мне звонит, плачет, стоит на остановке! В халате! Температура плюс два!
— Я предлагала ей одеться, — устало сказала Вера. — Она отказалась.
— Ты… ты просто… я не знаю, кто ты! — Леша задыхался от злости. — Я сейчас приеду, и мы поговорим! Очень серьезно поговорим!
— Приезжай, — согласилась Вера. — Только, Леша… Ты подумай, о чем ты хочешь говорить. Потому что я тоже хочу поговорить. Серьезно.
Она сбросила вызов и пошла в комнату. Надо было собраться с мыслями до его приезда. А мысли разбегались, как тараканы от света. Вера села на диван, обхватила голову руками и попыталась вспомнить, с чего все началось. Когда они из любящей пары превратились в чужих людей, которые воюют за квадратные метры и право на варку картошки.
Леша приехал через час. За это время Вера успела выключить суп, вымыть посуду, переодеться и даже накрасить губы — чисто для уверенности, как боевую раскраску. Таисия Петровна вернулась с ним. Мокрая, несчастная, с разводами туши под глазами, но с победным видом. Она прошла в свою комнату, демонстративно хлопнув дверью, и включила телевизор на полную громкость.
Леша стоял в прихожей и смотрел на Веру так, будто видел впервые.
— Ну, — сказал он. — Давай поговорим.
— Давай, — кивнула Вера. — Только без крика. Я устала.
Они прошли на кухню. Леша сел на табурет, где обычно сидела его мать, и Вера вдруг остро ощутила, что это место не его. Его место — рядом с ней, за столом, а не напротив, с выражением судьи на лице.
— Объясни мне, — начал Леша, стараясь говорить спокойно, но желваки на скулах ходили ходуном. — Объясни, что произошло. Почему ты вдруг решила выгнать маму? Она тебе что-то сделала?
— Она ничего не сделала. Она просто есть, — ответила Вера. — Леша, пойми. Я не могу больше. Я прихожу с работы, хочу отдохнуть, а на кухне сидит она и рассказывает, какая я плохая. Я хочу приготовить ужин, а она стоит над душой и учит меня жизни. Я хочу заняться с тобой любовью, а она стучит в дверь, потому что ей показалось, что ты кашлянул.
— Она беспокоится! — перебил Леша. — Она мать!
— А я — жена! — Вера повысила голос, хотя обещала себе не кричать. — Я тоже имею право на внимание! На свою жизнь! На свою квартиру, в конце концов!
— Опять квартира, — скривился Леша. — Для тебя только это важно. Метры, стены, унитаз. А для меня важны люди. Мама важна.
— А я для тебя не важна? — тихо спросила Вера. — Я — не человек?
Леша отвел глаза. Вера поняла: он не знает, что ответить. Потому что правда была не на его стороне.
— Леша, — она взяла его за руку, но он отдернул ладонь. — Давай попробуем еще раз. Только вдвоем. Пусть мама поживет в Люберцах. Квартира же пустует?
— Там жильцы! — огрызнулся Леша. — Мы ее сдаем! Деньги нам нужны!
— Какие деньги, Леша? Двадцать тысяч? Я эти деньги одна за месяц на еду трачу! Ты вообще в курсе, сколько стоит жизнь?
— А ты в курсе, что я на тебе женился не из-за денег? — Леша встал, отодвинув табурет. — Ты мне нужна была, Вера! А ты… ты все испортила своим характером! Вечно ты недовольна, вечно тебе все не так!
— Мне не так, потому что я не так представляла себе семью! — Вера тоже встала, они стояли друг напротив друга, разделенные кухонным столом, как вражескими окопами. — Я думала, мы будем вместе, заодно. А мы — как два чужих человека, которые делят жилплощадь!
— Мы не делим, мы живем!
— Это ты так думаешь!
Они замолчали. В тишине было слышно, как за стеной телевизор вещает про очередное мошенничество с недвижимостью. Очень кстати.
— Я хочу, — сказала Вера медленно, — чтобы твоя мама съехала. В ближайшее время. Я даю месяц. За это время вы найдете варианты. Или в Люберцы въедете, или снимете ей квартиру рядом. Но со мной она жить больше не будет.
Леша смотрел на нее долго, тяжело. Потом усмехнулся:
— Ты правда думаешь, что я выберу тебя?
Вера вздрогнула.
— Что?
— Я спрашиваю: ты правда думаешь, что я выгоню маму ради тебя? — Леша говорил спокойно, даже равнодушно, как о чем-то решенном. — Мама — это мама. Она одна. А ты… ты не одна. У тебя есть квартира, работа, подруги. Ты справишься. А она без меня пропадет.
— А я без тебя? — Вера почувствовала, как к горлу подкатывает тошнота. — Я не пропаду?
— Ты сильная, — пожал плечами Леша. — Ты всегда была сильной. А она слабая. Она старая. Ей нужна забота.
— Мне тоже нужна забота, Леша. Я твоя жена.
— Ну и что? — он посмотрел на нее с вызовом. — Жена — дело наживное. А мать — одна.
Вера отступила на шаг. Потом еще на один. Прислонилась к холодильнику, потому что ноги вдруг перестали держать.
— Значит, вот как ты думаешь… — прошептала она. — Жена — наживное…
— Вера, не придумывай! — Леша махнул рукой. — Я не то имел в виду! Я просто хочу сказать, что мама — это ответственность. А мы с тобой… мы как-нибудь решим.
— Мы не решим, Леша. — Вера выпрямилась. Внутри у нее вдруг все успокоилось. Наступила странная пустота — как после аварии, когда понимаешь, что самое страшное уже позади. — Мы уже ничего не решим. Потому что для тебя я — не семья. Я — так, приложение к квартире.
— Ты опять за свое! — Леша разозлился. — Вечно ты все переворачиваешь!
— Я не переворачиваю, я вижу. Ты только что сказал: жена — наживное дело. Это не я придумала, это ты сказал.
Леша открыл рот, чтобы возразить, но не нашел слов. Он понял, что сказал лишнее. Но поздно.
— Знаешь что, — Вера подошла к двери, открыла ее. — Уходи. Оба. Сегодня же.
— Ты с ума сошла? — Леша опешил. — На улице ночь!
— Значит, в Люберцы поедете. Квартира же ваша, пустая. Или у жильцов переночуете на коврике. Мне все равно.
— Вера, не дури!
— Я не дурю, Леша. Я просто ставлю точку. Ты выбрал. Только что. Жена — наживное дело. Значит, наживешь другую. А я не хочу быть наживной.
Леша стоял посреди кухни, не зная, что делать. За его спиной открылась дверь, и вышла Таисия Петровна. Успела переодеться в сухое, лицо подмыла, и теперь смотрела торжествующе.
— Что, Верочка, выгоняешь мужа? — спросила она сладким голосом. — Нехорошо. Люди осудят.
— Людям я объясню, — ответила Вера, не глядя на нее. — А вам, Таисия Петровна, спасибо за науку. Я многое поняла. Про жизнь, про семью, про то, как не надо.
— Ты это о чем? — насторожилась свекровь.
— О том, что, когда у меня будут дети, я никогда не буду вмешиваться в их семью. Никогда не буду учить невестку варить картошку. И никогда не встану между сыном и его женой. Потому что это — подло.
Таисия Петровна побледнела.
— Как ты смеешь!
— А вот так. — Вера подошла к вешалке, сняла куртку Леши, бросила ему. — Одевайся и уходи. Я завтра позвоню, договоримся, когда заберете остальные вещи.
— Вера… — Леша попытался взять ее за руку, но она отшатнулась, как от прокаженного.
— Не надо. Все уже сказано.
Они ушли. Долго возились в прихожей, шептались, Таисия Петровна что-то бубнила про «гордую дуру». Потом хлопнула дверь, и наступила тишина.
Вера стояла посреди коридора и слушала. Никаких звуков, кроме собственного дыхания. И тиканья часов на кухне. Часы эти купила еще бабушка, с кукушкой. Кукушка уже лет пять не вылезала, сломалась, но часы ходили.
Вера прошла в комнату, легла на диван. Свернулась калачиком, уткнулась носом в подушку. И заплакала — впервые за долгие месяцы. Плакала от обиды, от злости, от жалости к себе. И от облегчения — потому что самое страшное случилось, и теперь уже ничего не исправить, и не надо больше притворяться, что все хорошо.
Утром ее разбудил звонок. Начальница, интересовалась, почему Веры нет на работе. Вера глянула на часы — половина одиннадцатого. Она проспала. Впервые за три года.
— Извините, Наталья Сергеевна, плохо себя чувствую, — сказала она в трубку хриплым голосом. — Можно отгул?
— Можно, — удивилась начальница. — Ты впервые просишь. Что случилось-то?
— Развелась, — коротко ответила Вера.
Повисла пауза. Потом Наталья Сергеевна вздохнула:
— Ох, Вер… Держись. Если что — звони. Отгул даю.
Вера отключилась, полежала еще немного, потом встала. Надо было что-то делать. Жить дальше. Она пошла на кухню, сварила кофе, села за стол. И вдруг поняла: хорошо-то как! Тишина. Никто не стучит тапками, не шаркает, не ворчит, не лезет с советами. Можно сидеть в трусах и майке, пить кофе и смотреть в окно на серое ноябрьское небо.
За окном моросил все тот же дождь. Но Вере вдруг показалось, что он смывает с города всю грязь. И с нее тоже.
Через неделю она сменила замки.
Леша звонил несколько раз — сначала с угрозами, потом с просьбами, потом снова с угрозами. Вера не брала трубку. Потом прислал смс: «Вещи заберу в субботу». Вера ответила: «Хорошо».
В субботу он приехал с другом и грузчиком. Таисия Петровна не пришла — побоялась, видимо, новой ссоры. Или гордость не позволила. Леша молча собирал свои шмотки, Вера сидела на кухне и пила чай. Когда он закончил, зашел к ней.
— Вера, может, поговорим?
— О чем, Леша? — она подняла на него глаза. — Все уже сказано.
— Я погорячился тогда. Про наживное… Глупость сказал.
— Не глупость. Правду. Ты так думаешь. Иначе бы не сказал.
Леша вздохнул, потер лоб.
— Может, попробуем еще? Я маме сказал, что она в Люберцы поедет. Как только жильцы съедут.
— Поздно, Леша. — Вера поставила чашку. — Не в маме дело. В тебе. Ты меня не слышал. Полтора года не слышал. А когда я закричала — оказалось, что я для тебя никто. Жена — наживное дело. Я это запомнила.
Он постоял еще минуту, потом развернулся и ушел.
Вера осталась одна. В своей квартире, с запахом Лешиного одеколона, который еще не выветрился, и с чувством, что внутри образовалась огромная пустота, которую надо чем-то заполнять.
Чем — она пока не знала. Но знала точно, что не будет заполнять ее чужими людьми, которые считают, что имеют право на ее жизнь.
Ноябрьский дождь барабанил по стеклу. Вера встала, подошла к окну, провела пальцем по мокрой поверхности. За окном мокли деревья, мокли машины, мокли люди, спешащие по своим делам. Обычный серый день.
А ей вдруг показалось, что за этой серостью — солнце. Обязательно есть. Просто тучи пока закрывают.
Она улыбнулась своим мыслям и пошла включать стиральную машину. Жизнь продолжалась.
А через месяц пришло письмо из ЗАГСа. Развод назначили на пятнадцатое декабря. Вера посмотрела на дату и подумала: хорошо, что не под Новый год. Успеет к празднику освободиться окончательно.
Она положила повестку на стол, рядом с чашкой остывшего чая, и вдруг поняла, что не чувствует ни горечи, ни сожаления. Только спокойствие. И странное, почти забытое чувство, что она — хозяйка своей жизни.
Ноябрьский дождь за окном сменился мокрым снегом. Первый снег в этом году. Вера смотрела, как крупные хлопья падают на землю и сразу тают, и думала о том, что все когда-нибудь тает. Даже самый плотный снег. Даже самые крепкие отношения. И это нормально. Это просто жизнь.
Она допила чай, взяла телефон и набрала номер подруги:
— Люба, привет. Ты хотела в кино? Давай сегодня. А то что-то я засиделась дома.
— Созрела? — спросила Люба.
— Созрела, — улыбнулась Вера.
Вечером они пошли в кино. На глупую комедию, где все заканчивалось свадьбой. Вера смеялась громче всех, и Люба смотрела на нее с удивлением.
— Ты чего такая веселая?
— А что мне, плакать? — Вера пожала плечами. — Жизнь-то продолжается.
И это была чистая правда.
Конец.
Так вот зачем тебе нужен брак! — сказала я мужу. — Чтобы залезть в мой счёт и списать долги своей семейки