«Раздельный бюджет — это когда ты идешь в магазин со своими деньгами, дорогой!» — улыбнулась жена, глядя, как муж давится её стейком.

Алина задержалась в офисе дольше обычного. Всю неделю она моталась по объектам, проверяла отчёты, закрывала квартал, и сегодня наконец-то пятница. Она поймала себя на мысли, что впервые за долгое время хочет домой не просто упасть без сил, а устроить вечер. Настоящий.

По дороге она заехала в супермаркет. Взяла стейк из мраморной говядины, тот самый, который Дима называл «дорого и пафосно», хотя сам уплетал за обе щёки, когда она готовила в гостях у подруги. Взяла сыр с плесенью, который любила только она, бутылку красного сухого, зелень, черри, багет. Плюс нарезка, плюс оливки, плюс коробка дорогих конфет к чаю. Тележка наполнилась приятной тяжестью.

Она представила, как придёт домой, зажжёт свечи, переоденется в то шёлковое платье, которое Дима просил надевать только «по особым случаям», а он так и не удосужился этот случай организовать. Сегодня она организует сама. Они посидят вдвоём, поговорят не о быте и не о его маме, а просто так. Как раньше.

В прихожей запахло жареной картошкой и ещё чем-то тяжёлым, мужским. Алина замерла с пакетами в руках. Из кухни доносился голос свекрови, которая перекрывала звук телевизора:

— Дима, скажи ей, чтобы не вздумала убирать мои кастрюли. Я привыкла, чтоб под рукой были. А этот её минимализм… Срач, а не порядок.

Алина поставила пакеты на пол. Медленно разулась. Из кухни вышел Дима, красный, довольный, с бутербродом в руке.

— О, привет! А у нас сюрприз.

Он чмокнул её в щёку, даже не заметив, что она не ответила. Из кухни выглянула Тамара Петровна, полная, крашеная в рыжий, в халате поверх платья. За ней маячил Руслан, младший брат Димы, двадцать лет, прыщавый, в растянутых трениках, с телефоном в руке.

— А вот и хозяюшка, — пропела свекровь, оглядывая Алину с головы до ног. — А мы тут без вас расположились. Вы не думайте, мы ненадолго. Руслан поступает, так пока общежитие дадут, поживём. Месяц-другой.

Алина перевела взгляд на Диму. Тот улыбался, жуя бутерброд.

— Я хотел тебе позвонить, но ты же на совещаниях. Думал, обрадуешься.

— Обрадуюсь? — тихо переспросила Алина.

Руслан, не поднимая головы от телефона, прошёл мимо неё в коридор, толкнув плечом, и скрылся в ванной. Через минуту оттуда заорала музыка на полную громкость.

— Тише можно? — крикнула Алина, но её никто не услышал.

Она прошла на кухню. На плите дымила сковорода, заляпанная жиром. На столе стояла открытая банка тушёнки, горбушка хлеба, немытая тарелка с огрызком. Её любимые шторы, льняные, которые она выбирала три месяца, были задвинуты так, что одна петля соскочила с карниза и ткань висела криво.

— Вы ужинали? — спросила Алина, стараясь, чтобы голос звучал ровно.

— Ага, перекусили, — Тамара Петровна махнула рукой. — Ты не суетись, мы не привередливые. Руслан, правда, мясо любит, но мы уж как-нибудь.

Она открыла холодильник, чтобы поставить молоко, и увидела свои пакеты. Стейк, сыр, вино.

— О, а это что? — свекровь вытащила упаковку с мясом. — Дорогущее, поди. Дима, смотри, жена тебя балует.

Дима заглянул в холодильник, довольно хмыкнул.

— Алина умеет удивить.

Алина молча забрала пакеты и поставила в холодильник так, чтобы закрыть дверцу. Тамара Петровна проводила их взглядом и вернулась к плите.

— Завтра я Руслану суп сварю, он без первого не ест. У тебя кастрюля есть побольше? А то твои, как игрушечные.

Алина вышла из кухни. Прошла в спальню. На её кровати, на её подушке, лежал чужой спортивный костюм. Воняло потом и дешёвым дезодорантом. На тумбочке валялись зарядка, пачка чипсов, пустая бутылка колы.

Вернулся Дима.

— Ты чего? Обиделась? Ну мама же ненадолго. Поможем Руслану с поступлением, и всё.

— Дима, у нас две комнаты. Я работаю из дома. Мне нужен порядок.

— Будет порядок. Мама поможет убираться.

— Твоя мама только что назвала мой дом срачом.

Дима вздохнул, как будто она капризничала.

— Алин, не начинай. Они семья. Моя семья.

— Я твоя семья.

Он посмотрел на неё с лёгким раздражением, обнял за плечи, чмокнул в висок.

— Ты моя любимая семья. Потерпи немного. Я с ними поговорю.

Он ушёл обратно на кухню, откуда уже доносился голос Тамары Петровны:

— Дима, а где у вас порошок? Я уже руками постирала, а твоя машинка слишком умная для меня. И вообще, я не поняла, у вас что, раздельный бюджет? Она продукты отдельно покупает?

Алина закрыла дверь спальни. Села на кровать, убрала чужой костюм на пол. Посидела так минут пять, глядя в стену. Потом встала, переоделась в домашнее, вышла в коридор.

Руслан вышел из ванной, мокрый, в одних трусах, и пошлёпал в гостиную, даже не прикрывшись.

— Эй, — окликнула его Алина. — В следующий раз надевай что-нибудь. У нас не общага.

Руслан обернулся, скривился.

— Чё?

— То.

Он фыркнул и скрылся в гостиной. Оттуда уже орал телевизор.

На кухне Тамара Петровна переставляла посуду. Верхние полки, до которых Алина еле доставала, были заняты её кастрюлями. Чашки Алины, подаренные мамой, старые, керамические, с щербинкой на ободке, стояли теперь в самом низу, в мойке, заляпанные жирным чаем.

— Я переложила, чтоб удобней было, — пояснила свекровь. — А то вы высоко всё прячете, не дотянуться.

Алина молча достала из мойки свою кружку. Ту самую, из которой мама поила её молоком в детстве. Старую, с облупившимся рисунком, но родную. Поднесла к свету. На ободке, там, где щербинка, теперь была ещё и трещина. Сквозная.

— Это что?

Тамара Петровна глянула мельком.

— А, это Руслан утром кофе наливал, она и лопнула. Говорю тебе, посуда у вас хлипкая. Не чугун.

Алина поставила кружку на стол. Села. Молчала.

Из гостиной донёсся голос Димы:

— Мам, дай поесть чего!

— Сейчас, сейчас, — засуетилась свекровь. — Руслан, иди за стол!

Алина поднялась. Медленно, как во сне, прошла в коридор, взяла пакеты с продуктами, которые купила для ужина. Занесла их в спальню, убрала в ящик под кроватью, где хранила постельное. Стейк, сыр, вино. Её еда. Её вино.

Потом вернулась на кухню. Села за стол. Руслан плюхнулся напротив, уткнулся в телефон. Дима накладывал себе картошку. Тамара Петровна разливала компот из трёхлитровой банки.

— А ты чего не ешь? — спросила свекровь у Алины.

— Я не голодна.

— Ну, как знаешь. Дима, передай Руслану хлеб.

Дима послушно передал. Руслан, не отрываясь от телефона, взял горбушку, макнул в тушёнку и запихнул в рот. Жевал громко, с открытым ртом.

Алина смотрела на свою разбитую кружку, которая так и стояла на столе. Потом перевела взгляд на мужа. Той самой кружки она больше никогда не увидит. И ужина при свечах не будет. И разговора по душам.

— Дима, — сказала она тихо. — Можно тебя на минуту?

Он поднял голову, жуя.

— Сейчас? Давай потом.

— Сейчас.

Что-то в её голосе заставило его отложить вилку. Они вышли в коридор. Алина закрыла дверь на кухню.

— Когда они уедут?

— Алин, ну ты чего, при них же.

— Я спрашиваю: когда они уедут?

Дима помялся.

— Ну, месяц, может, два. Пока Руслан поступит.

— Два месяца?

— Ну общежитие же не сразу дают. Или ты хочешь, чтоб он на улице жил?

Алина посмотрела на него долгим взглядом.

— Я хочу, чтобы ты спросил меня, прежде чем привозить кого-то в мою квартиру.

— Нашу квартиру.

— Мою, Дима. Ипотека на мне, кредит на ремонт на мне, квартиру я получила от бабушки до того, как мы встретились. Это моя квартира.

Он дёрнул щекой.

— Вот ты заговорила. А я, значит, никто?

— Ты мой муж. Но это не отменяет того, что я имею право голоса в своём доме.

— Ладно, — он махнул рукой. — Потерпи. Они не злые.

Он вернулся на кухню. Алина осталась в коридоре. Из-за двери доносилось:

— Мам, а можно завтра котлет? Со пюре.

— Можно, сынок. Руслан, выключи телефон, ешь давай.

Алина зашла в спальню. Села на кровать. Достала из-под кровати пакет со стейком. Посмотрела на него. Мраморное мясо, красивое, дорогое, которое она ждала всю неделю.

Убрала обратно.

Легла, не раздеваясь, поверх покрывала. Смотрела в потолок и слушала, как на кухне гремят ложками, как Руслан орёт на всю квартиру: «Мам, а чё чаю нет?», как Тамара Петровна кричит из кухни Диме: «Скажи своей, чтоб сахар купила, у нас сахар кончился!»

Своей. Она уже была не Алина. Она была «твоя».

Заснула она только под утро. А когда открыла глаза, в комнате стоял Руслан. В трусах, с телефоном, смотрел на неё.

— Чё спишь? Мама сказала, ты завтрак готовить будешь или как?

Алина села на кровати.

— Постучать не пробовал?

— А чё стучать, я ж не чужой.

Он развернулся и ушёл, хлопнув дверью.

Алина закрыла лицо руками. Вдохнула. Выдохнула.

Сегодня суббота. Впереди целый день. И месяц. Или два.

Прошёл месяц.

Алина перестала считать дни где-то после второй недели, когда поняла, что счёт за электричество вырос в три раза, а продукты перестали задерживаться в холодильнике дольше, чем на сутки.

Утром субботы она проснулась от звука работающего телевизора в гостиной. Руслан смотрел какой-то канал с музыкой на полную громкость, хотя сам уже ушёл в ванную и оттуда тоже орала музыка, наложенная поверх телевизора. Всё это вместе создавало какофонию, от которой закладывало уши.

Алина вышла в коридор. В ванной что-то упало, Руслан выругался матом. Из кухни пахло жареной картошкой и селёдкой. Тамара Петровна готовила завтрак, хотя на часах было только восемь утра.

Дима ещё спал на диване в гостиной. Спальню они с Алиной делили первую неделю, но потом свекровь заявила, что Руслану негде спать, и предложила: «А чего вы в тесноте, да в обиде? Пусть Руслан с Димой в гостиной ложатся, а вы с Алиной в спальне. Или вы уже не хотите?» Сказано это было с таким намёком, что Алина промолчала, а Дима на следующий день перетащил свои вещи на диван. «Потерпи, мама же старается», — сказал он тогда.

Теперь она спала одна в двуспальной кровати, а в её гостиной на диване храпел муж, а на раскладушке, которую притащила свекровь, дрых Руслан, раскинув ноги так, что проходу не было.

Алина прошла на кухню. Тамара Петровна стояла у плиты, в её халате. Халат был Алинин, шёлковый, подаренный подругой на день рождения. Дорогой. Тамара Петровна надела его поверх ночнушки и жарила картошку, вытирая руки прямо о полы.

— Доброе утро, — сказала Алина, глядя на свой халат.

— О, проснулась? — свекровь даже не обернулась. — А я тут завтрак стряпаю. Руслан без картошки не завтракает, а вы всё по-своему, хлопьями. Разве ж это еда?

— Это мой халат, — тихо сказала Алина.

Тамара Петровна глянула через плечо.

— Ну и что? Я свой забыла, а этот всё равно без дела висел. Не жалко тебе для свекрови?

Алина промолчала. Открыла холодильник. Внутри было пусто. Совсем. Молоко, которое она купила вчера, исчезло. Йогурты, сыр, колбаса — всё съедено. Остались только лук, пара картофелин и открытая банка шпрот.

— А где продукты? — спросила Алина. — Я вчера купила на неделю.

— Так поели, — пожала плечами свекровь. — Руслан растёт, ему надо. А ты чего хотела? Чтобы мы голодные сидели? Ты ж на работе целый день, а мы тут. Надо же чем-то питаться.

— Я покупала на двоих. На меня и на Диму.

Тамара Петровна резко обернулась. В руке у неё была лопатка, с которой капало масло на пол.

— Ты это чего? Считаешь? Мы тебе не свиньи, чтоб нас пересчитывать. Я твоему мужу мать, между прочим. А Руслан брат. Или ты забыла?

— Я не забыла. Но я работаю, плачу ипотеку, кредиты. Я не могу покупать продукты на пятерых.

— А ты не покупай на пятерых, — в дверях стоял Руслан. Мокрый, в трусах, с полотенцем на плече. — Ты готовь, мы есть будем. Или ты не жена вообще?

Алина посмотрела на него. Руслан ухмыльнулся и прошёл к столу, сел, закинул ногу на ногу.

— Мам, налей чаю.

Тамара Петровна метнулась к чайнику. Алина стояла у холодильника и смотрела на пустые полки.

Вошёл Дима. Заспанный, в мятых трусах, потянулся.

— О, картошка. Мам, налей и мне.

Он чмокнул Алину в макушку и сел за стол. Тамара Петровна поставила перед ним тарелку, полную жареной картошки с луком. Руслан уже жевал, чавкая.

— А мне? — спросила Алина.

— А ты ж вроде на диете, — усмехнулась свекровь. — Вон, шпроты есть. Открой.

Алина перевела взгляд на Диму. Тот ел, не поднимая головы.

— Дима, — сказала она. — Мы можем поговорить?

— Сейчас? Дай поем.

— Сейчас.

Он вздохнул, отложил вилку. Вышел за ней в коридор.

— Что опять?

— Твоя мама носит мои вещи. Мой халат.

— Ну и что? Маме холодно.

— Твоя мама и твой брат съели все продукты, которые я купила на неделю. За один день.

— Алин, ну ты чего? Мы же семья. Что ты считаешь?

— Я считаю свои деньги, Дима. Потому что кроме меня их никто не считает. Твоя мама пенсию получает, Руслан стипендию, но я не видела ни копейки за месяц.

Дима помрачнел.

— Ты предлагаешь брать с матери деньги?

— Я предлагаю, чтобы вы скидывались на еду. Или покупали что-то сами. Я не могу тянуть одна.

— Алин, мама растила меня одна, с двумя детьми. Она сейчас имеет право отдохнуть. А Руслан студент.

— Я тоже не олигарх.

Он посмотрел на неё с раздражением.

— Я понял. Ты нас считаешь чужими.

— Я считаю справедливость.

Дима махнул рукой и вернулся на кухню. Алина слышала, как он сказал матери: «Всё нормально, мам, у неё настроение плохое».

Она прошла в спальню, достала из-под кровати коробку с продуктами. Стейк, который она купила в ту пятницу, так и лежал, завёрнутый в бумагу. Она не могла его приготовить, потому что на кухне постоянно кто-то был. Сыр, вино, дорогой шоколад — всё было здесь. Её тайный склад.

Она пересчитала запасы. Решила, что сегодня вечером, что бы ни случилось, она пожарит этот стейк. Даже если придётся делать это ночью.

Днём она уехала к подруге. Лене. Лена работала в банке, была замужем, но детей не имела и жила в своей однушке, которую обустроила с идеальным порядком.

— Ты как? — спросила Лена, наливая чай.

— Я как зверь в клетке, — Алина отпила глоток. — Они сожрали всё. Представляешь, я купила продукты, а на утро холодильник пустой. Руслан в моём халате ходит.

— В каком смысле в халате?

— В прямом. Свекровь надела мой шёлковый халат и жарит в нём картошку.

Лена присвистнула.

— А Дима?

— А Дима говорит: «Они же семья». Я ему про деньги, он мне про семью.

— Алин, слушай, — Лена понизила голос. — А квартира-то чья?

— Моя. Бабушкина. Я в ней прописана, ипотека на мне, ремонт я делала до свадьбы.

— А он прописан?

— Прописан. Когда поженились, прописала.

Лена покачала головой.

— Дура ты. Ладно, не в том смысле. Просто теперь его просто так не выпишешь. Но квартиру он отсудить не сможет. Это твоё личное, добрачное. А вот если докажет, что вкладывался в ремонт или ипотеку платил — может претендовать на компенсацию.

— Он платил пару раз. Но я ему отдавала наличными.

— Через банк?

— Нет, просто из кошелька.

— Хорошо. Если нет переводов, доказать сложно. А остальное?

— Алина задумалась. — А что остальное?

— Коммуналку кто платит?

— Я. С моей карты автоматом списывается.

— Отлично. Продукты?

— Тоже я. Но это наличкой или картой.

— Картой — это следы. Но продукты — это не вложения в квартиру. Это текущие расходы. Короче, Алин, квартира твоя. И если ты захочешь их выселить, у тебя есть право. Но придётся через суд, если они не согласятся.

Алина молчала. Лена допила чай.

— Ты чего хочешь?

— Я хочу, чтобы они уехали.

— Тогда ставь условия. Либо они платят, либо съезжают. И Диму ставь перед фактом.

Алина вернулась домой вечером. В прихожей воняло перегаром. Руслан с друзьями пил пиво на кухне, судя по голосам. Тамара Петровна сидела в гостиной перед телевизором и вязала. Дима был на работе, в ночную смену.

Алина прошла на кухню. Руслан и два его приятеля сидели за столом, заваленным пустыми бутылками, чипсами, окурками в банке. На плите дымилась сковорода с остатками яичницы.

— О, пришла, — Руслан даже не повернулся. — Чё встала? Проходи, не стесняйся.

— Кто вам разрешил приводить посторонних?

Парни заржали. Один из них, лысый, с цепью на шее, оглядел Алину с ног до головы.

— Руслан, а тёлка ничего. Твоя?

— Жена брата, — лениво ответил Руслан. — Не ссы, она тихая.

Алина шагнула к плите. Выключила газ. Открыла окно.

— Выметайтесь.

— Чего? — Руслан встал. — Ты чё, борзая?

— Я сказала, выметайтесь. Это моя квартира. И если ты сейчас не уберёшь своих друзей, я вызову полицию.

Парни переглянулись. Лысый встал, усмехнулся.

— Да пошли, Руслан. Не хочет тёлка, чтоб мы были, значит не надо. Потом увидимся.

Они ушли, хлопнув дверью. Руслан остался стоять, сжав кулаки.

— Ты чё творишь?

— Я создаю порядок в своём доме.

— Своём? — он шагнул к ней. — Слышь, ты, выскочка. Брата моего строишь, мать его унижаешь. Думаешь, самая умная?

Алина стояла на месте. Сердце колотилось, но она не отступила.

— Если ты ещё раз приведёшь кого-то без спроса, я вызову полицию. И пожалею, что не сделала этого раньше.

Руслан смотрел на неё пару секунд, потом плюнул на пол и вышел.

Алина осталась одна на кухне. Руки тряслись. Она закрыла дверь, прибрала со стола, выкинула бутылки. Потом достала из-под кровати стейк, сыр, вино. Приготовила ужин. Для себя.

Она жарила мясо на той самой сковороде, где только что была яичница, но ей было всё равно. Зажгла свечу, поставила тарелку, налила вино. Села.

Вошла Тамара Петровна.

— О, а это что? — она уставилась на стейк. — Дорогущее, поди. А почему одна? Руслан не ел, Дима на работе, а ты одна жрёшь?

Алина медленно отрезала кусок.

— Я купила это на свои деньги. И хочу съесть это одна.

— Да ты охренела? — свекровь подошла ближе. — Я тут целый день вожусь, стираю, готовлю, а она стейки жрёт в одиночку?

— Вы готовили картошку. Я её не ем.

— Ах ты…

Дверь хлопнула. Вошёл Дима. Увидел мать, Алину, стейк, свечи.

— Чего происходит?

— Твоя жена обнаглела совсем! — закричала Тамара Петровна. — Жрёт одна, прячет еду, Руслана с друзьями выгнала! Я ей халат надела, так она мне выговор сделала! Дима, это что за неуважение?

Дима посмотрел на Алину.

— Это правда? Ты выгнала друзей Руслана?

— Они пили на кухне. Я пришла с работы, а тут посторонние люди.

— А стейк?

— Мой стейк. Я купила. Я приготовила.

Дима сел напротив. Потянулся вилкой к её тарелке.

— Ну дай хоть попробовать.

Алина шлёпнула его по руке.

— Это моё.

Тамара Петровна ахнула.

— Дима, ты это видишь? Она мужа кормить не даёт!

Дима отдёрнул руку, покраснел.

— Алин, ты чего?

— А то, — Алина спокойно отрезала ещё кусок. — Я устала. Я работаю, плачу за эту квартиру, за свет, за воду, за газ. Я покупаю еду. Ваша мама и твой брат живут здесь бесплатно уже месяц, не потратив ни рубля. Сегодня твой брат привёл друзей, они курили на кухне, пили, насрали. Я их выгнала. И сейчас я хочу спокойно поесть. Одна.

Дима молчал. Тамара Петровна открывала и закрывала рот.

— Ты… ты… — она схватилась за сердце. — Дима, мне плохо.

— Мам, сядь.

— Не надо, — Алина встала. — Если ей плохо, вызывай скорую. Но стейк я доем.

Она взяла тарелку и ушла в спальню. Закрыла дверь на ключ. Села на кровать и доела. Мясо было вкусным. Вино горчило.

Через час пришла эсэмэска от Димы: «Ты перегнула. Мать плачет. Руслан обижен. Завтра поговорим».

Алина не ответила.

Она лежала в темноте и смотрела в потолок. За стеной громыхал телевизор. Руслан снова включил музыку. Кто-то ходил по коридору. Хлопнула дверь ванной.

Алина достала телефон, открыла заметки и написала одно слово: «План».

А потом стёрла.

Завтра будет новый день. И она придумает, что делать. А пока — спать.

Утром она проснулась от того, что кто-то дёргал ручку двери.

— Алина, открой, — голос Димы был злым. — Нам надо поговорить.

Она встала, накинула халат. Свой новый халат, который купила вчера по дороге от Лены. Старый она так и не нашла. Открыла дверь.

Дима стоял красный.

— Мать сказала, что ты её чуть не убила вчера.

— Я?

— Она сказала, у неё сердце прихватило, а ты даже не предложила помощь.

— Она сказала «мне плохо», я предложила вызвать скорую. Она отказалась.

— Ты не понимаешь, у неё давление.

— Пусть идёт к врачу. Я не врач.

Дима шагнул в комнату.

— Слушай, давай так. Или ты извиняешься перед матерью и живём дальше, или…

— Или что?

— Или я с ней уеду.

Алина посмотрела на него долгим взглядом.

— Ты серьёзно?

— Вполне.

— Дима, прошёл месяц. Твоя мама носит мои вещи, твой брат жрёт мою еду, приводит друзей, матерится при мне. Ты на моей стороне был хоть раз?

— Они моя семья.

— Я тоже твоя семья.

Он молчал.

Алина кивнула.

— Хорошо. Уезжайте.

— Что?

— Уезжайте. Все трое. Прямо сейчас.

— Алин, ты не шути.

— Я не шучу. Ты сам предложил.

Дима растерялся. Он явно не ожидал такого ответа.

— Но… куда?

— Не знаю. Квартира твоей мамы, кажется, есть? В области? Она же её сдаёт. Пусть съезжают туда.

— Она не может, там квартиранты.

— Ну значит, снимите жильё. Вы трое. Вы же семья.

Дима сжал кулаки.

— Ты пожалеешь.

— Возможно, — Алина пожала плечами. — Но сначала вы соберёте вещи.

Она прошла мимо него на кухню. Тамара Петровна стояла у плиты, делала вид, что готовит завтрак. Руслан сидел за столом, пялился в телефон.

— Завтрак готовить будете? — спросила Алина.

Тамара Петровна обернулась.

— А тебе лишь бы жрать.

— Да, — Алина села за стол. — Жрать я люблю. Особенно то, что сама купила. Кстати, когда вы планируете внести свою лепту? Продукты, коммуналка?

— Ты опять за своё? — свекровь побледнела.

— Я за своё. За свою квартиру, свои деньги, свою еду.

Вошёл Дима.

— Мам, собирайтесь. Мы уезжаем.

Тишина. Тамара Петровна уронила лопатку.

— Что?

— Мы уезжаем. Она нас выгоняет.

— Как выгоняет? Куда? Дима, ты с ума сошёл? Руслан, встань!

Руслан поднял голову.

— Чё?

— Мы уезжаем, — повторил Дима. — Или ты извиняешься, — он повернулся к Алине, — или мы уходим.

Алина спокойно пила чай.

— Я не извиняюсь. Я ничего плохого не сделала.

Дима ждал. Мать смотрела на него. Руслан встал.

— Батя, а чё за кипиш? Я не понял, мы валим или нет?

— Валим, — Дима махнул рукой и пошёл в гостиную.

Тамара Петровна запричитала, хватаясь за сердце, но на этот раз по-настоящему. Она осела на стул.

— Давление… Руслан, дай таблетку…

Руслан лениво полез в аптечку. Алина сидела, не двигаясь.

Через час они собрали вещи. Два огромных баула у Тамары Петровны, рюкзак и сумка у Руслана, один чемодан у Димы.

Дима стоял в прихожей.

— Последний раз спрашиваю. Ты уверена?

— Да.

— Я подам на развод.

— Подавай.

Он открыл дверь. Тамара Петровна вышла, глядя на Алину с такой ненавистью, что, казалось, стены могли оплавиться. Руслан прошёл мимо, плюнул на пол в прихожей.

— Нищебродка, — бросил он.

Дверь захлопнулась.

Алина стояла в тишине. Первый раз за месяц было тихо. Ни телевизора, ни музыки, ни голосов. Только часы тикали на стене.

Она прошла на кухню, открыла холодильник. Пусто. Сходила в ванную. Там было грязно, на полу валялись мокрые полотенца, в раковине щетина после бритья Руслана.

Алина взяла тряпку и начала убирать.

Медленно, спокойно, методично.

К вечеру квартира сияла. Она выбросила старый халат, который нашла в углу ванной, проветрила все комнаты, перестелила постель.

Достала из-под кровати коробку. Там ещё оставался сыр, вино и шоколад.

Она приготовила ужин. Настоящий. Для себя.

Села за стол, зажгла свечи. Включила тихую музыку.

И в этот момент в дверь позвонили.

Она замерла.

Звонок повторился. Настойчивый, длинный.

Алина подошла к двери, посмотрела в глазок.

На лестничной клетке стоял Дима. Один. С чемоданом.

Он снова нажал звонок.

— Алина, открой. Я поговорить пришёл.

Алина не открыла дверь.

Она стояла в прихожей, смотрела в глазок и видела только искажённое лицо Димы. Он выглядел уставшим, злым, растерянным. Чемодан стоял рядом, брошенный как попало.

Дима позвонил снова. Потом постучал. Потом заговорил в дверь:

— Алина, я знаю, что ты там. Слышу музыку. Открой, пожалуйста. Нам правда нужно поговорить.

Она молчала.

Он прижался лбом к двери.

— Я не знаю, куда идти. Мать с Русланом уехали к тётке в область. Сказали, чтобы я не приезжал, пока не образумлюсь. А я не знаю, что это значит.

Алина смотрела, как его плечи опускаются. Минуту назад она была спокойна. Впервые за месяц. У неё был ужин, свечи, тишина. И вот он стоит там, и тишина снова под угрозой.

— Алина, пожалуйста.

Она открыла дверь.

Дима поднял голову. Глаза красные, под глазами мешки. Он не брился, кажется, со вчерашнего дня. Рубашка мятая, вылезла из джинсов.

— Проходи, — сказала Алина и отошла в сторону.

Он занёс чемодан, остановился в прихожей.

— У тебя чисто.

— Я убрала.

— Пахнет вкусно.

— Я ужинаю.

Дима посмотрел на стол в гостиной. Свечи, тарелка с сыром, бокал вина, шоколад. Один прибор.

— Ты одна ужинаешь?

— Да.

Он помолчал.

— А я с матерью и Русланом на вокзале ел чебуреки. Три часа ждали электричку. Потом они сели, а я остался. Мать сказала: «Ты выбрал эту стерву, теперь с ней и живи». Руслан даже не попрощался.

Алина прошла в гостиную, села за стол. Отпила вино.

— Ты есть хочешь?

Дима вошёл, сел напротив. Посмотрел на её тарелку, на сыр.

— Хочу.

Она не двинулась с места.

— На кухне есть хлеб. Можешь сделать бутерброд.

Он дёрнулся, но сдержался.

— Я пришёл мириться.

— С чем?

— С тобой. Я был не прав.

— С чем именно?

Дима вздохнул.

— Со всем. С тем, что не спросил, можно ли привезти мать. С тем, что не защищал тебя. С тем, что позволял им…

— Жрать мою еду, носить мои вещи, орать музыку по ночам, приводить друзей, плевать на пол? Это ты позволял?

— Да.

— И ты понял это только сейчас, когда они сами тебя выгнали?

Дима поднял глаза.

— Меня не они выгнали. Ты меня выгнала.

— Я выгнала их. Ты ушёл сам.

Он замолчал. Алина смотрела на него и чувствовала, как внутри поднимается что-то тяжёлое. Не злость даже, а усталость.

— Знаешь, Дима, я месяц ждала, что ты встанешь на мою сторону. Хотя бы раз. Хотя бы в мелочи. Когда мать переставила мои кастрюли, я ждала, что ты скажешь: «Мам, это Алина так любит». Когда Руслан разбил мою кружку, я ждала, что ты хоть извинишься за него. Когда они сожрали все продукты, я ждала, что ты предложишь скинуться. Ничего не было.

— Я думал, ты поймёшь. Они семья.

— Я тоже семья. Но ты меня семьёй не считал. Я была фоном. Приложением к квартире.

Дима молчал.

— Хочешь знать, что я поняла за этот месяц? — Алина отставила бокал. — Я поняла, что в этом доме я одна. Что если я не позабочусь о себе, не позаботится никто. Что мои границы — это только моя забота. И что ты, мой муж, скорее предашь меня, чем скажешь матери «нет».

— Я не предавал.

— Предавал. Каждый день. По чуть-чуть. Когда молчал. Когда уходил в сторону. Когда делал вид, что ничего не происходит.

Дима закрыл лицо руками.

— Я устал, Алин. Я правда устал. Между вами разрываться.

— А не надо разрываться. Надо было выбирать. Ты выбрал их. И ушёл с ними. А теперь вернулся, потому что они тебя не взяли.

Он поднял голову.

— Ты жестокая.

— Я справедливая. Это разные вещи.

Алина встала, подошла к окну. За стеклом был вечер, фонари зажигались один за другим.

— Чего ты хочешь, Дима?

Он тоже встал. Подошёл сзади, хотел обнять, но она отошла.

— Я хочу вернуться. Хочу, чтобы у нас всё было как раньше.

— Как раньше не будет. Никогда.

— Почему?

— Потому что раньше я верила, что мы команда. А теперь знаю, что это не так.

Он молчал долго. Потом сказал тихо:

— Я могу доказать.

— Как?

— Я порвал с матерью. Сказал ей всё, что думаю про её поведение. Сказал, что она не права.

— И что она?

— Обозвала меня подкаблучником и сказала, чтобы я не звонил.

— А Руслан?

— Руслану плевать. Он вообще не понял, из-за чего сыр-бор.

Алина усмехнулась.

— Он стейк понял бы. А сыр не ест.

Дима шагнул к ней.

— Алин, дай мне шанс. Один. Я буду платить за еду. Я буду мыть посуду. Я буду на твоей стороне. Только не выгоняй.

Она посмотрела на него долгим взглядом. Вспомнила, как он ел её стейк, как отмахивался от её слов, как смотрел сквозь неё.

— Хорошо, — сказала она.

Дима просиял.

— Правда?

— С условиями.

— Какими?

— Первое. Ты платишь половину коммуналки и половину продуктов. С сегодняшнего дня.

— Хорошо.

— Второе. Если твоя мать или брат появятся здесь без моего согласия, ты уходишь сразу. Без разговоров.

— Хорошо.

— Третье. У нас больше нет понятия «твоё — моё». Есть моё и твоё. Я покупаю себе — это моё. Ты покупаешь себе — это твоё. Если хочешь моё, спрашиваешь.

Дима поморщился.

— Алин, это как-то… не по-семейному.

— Вот именно. Зато честно. Я устала быть дойной коровой.

Он кивнул.

— Хорошо. Я согласен.

— Четвёртое.

— Ещё?

— Ты спишь в гостиной. Пока не докажешь, что тебе можно верить.

Дима открыл рот, закрыл.

— То есть мы… не вместе?

— Мы вместе. Просто не в одной постели. Пока.

Он опустил голову.

— Ладно.

— Пятое.

— Господи, Алин…

— Пятое, — она повысила голос. — Если ты хоть раз соврёшь, хоть раз пропустишь платёж, хоть раз привезёшь кого-то без спроса — развод. Без предупреждений. Сразу.

Дима смотрел на неё. В её глазах не было злости. Была сталь.

— Договорились, — сказал он тихо.

Алина кивнула.

— Тогда иди на кухню, сделай себе бутерброд. И принеси мне ещё вина. Бутылка в холодильнике.

Он пошёл. Она смотрела ему вслед и думала, правильно ли поступает.

Через пять минут он вернулся с бутербродом и бутылкой. Налил ей, сел напротив. Ел молча, быстро, как будто боялся, что отнимут.

— А ты ничего не хочешь спросить? — сказала Алина.

— Например?

— Откуда у меня деньги на стейк, если я одна платила за всё?

Он поднял голову.

— Откуда?

— Я перестала покупать продукты на всех. Прятала в спальне. Экономила.

— И сколько сэкономила?

— Не твоё дело.

Он усмехнулся.

— Ты изменилась.

— Да. В лучшую сторону.

Они допили вино. Дима убрал со стола, помыл посуду. Потом достал из чемодана бельё и пошёл в гостиную стелить диван.

Алина сидела в спальне, слушала, как он возится за стеной. На душе было странно. Спокойно, но тревожно. Как будто она подписала перемирие, но война не закончена.

Она достала телефон, набрала Лене.

— Привет. Он вернулся.

— Кто? Дима?

— Да.

— И ты его пустила?

— Пустила. С условиями.

— Какими?

Алина пересказала. Лена свистнула.

— Жёстко. И он согласился?

— Согласился.

— Алин, это ловушка. Он же мужик. Он согласится на что угодно, чтобы только залезть обратно в тёплую постель, а потом всё пойдёт по новой.

— Посмотрим. Я теперь другая.

— Надеюсь. Слушай, а ты про квартиру ему сказала?

— Про какую квартиру?

— Про то, что она твоя. Что он никто по документам.

— Нет. Пусть пока не знает.

— Алин, ты дура. Надо было сразу поставить точку. Чтобы знал, кто тут хозяин.

— Успеется. Сначала посмотрю, как он выполняет условия.

— Ну смотри. Если что — звони. Я адвоката подругу подниму.

— Хорошо. Спасибо.

Алина легла. За стеной было тихо. Дима, кажется, уснул. Или притворялся.

Утром она проснулась от запаха кофе. Вышла на кухню. Дима стоял у плиты, жарил яичницу. На столе уже была нарезана колбаса, хлеб, масло.

— Доброе утро, — сказал он. — Завтрак готов. Я в магазин сходил, пока ты спала. Купил продукты. Вот чек.

Он протянул ей чек. Алина взяла, посмотрела.

— Ты серьёзно?

— Ты сказала, я плачу половину. Вот моя половина за сегодня. И за вчерашний ужин я тоже должен? Стейк твой съесть хотел.

— Должен. 1500 рублей.

Он достал телефон.

— На карту переведу?

— Переведи.

Пришло уведомление. Алина посмотрела на экран. Дима стоял и ждал.

— Садись есть, — сказала она.

Они сели завтракать. Вдвоём. Впервые за долгое время.

— Алин, — сказал Дима, жуя. — Я всё понимаю. Про условия. Но можно вопрос?

— Можно.

— Ты меня ещё любишь?

Она посмотрела на него. На его уставшее лицо, на надежду в глазах.

— Не знаю, — ответила честно. — Я пока даже себя не очень люблю. Разлючила за этот месяц.

Он опустил вилку.

— Я всё исправлю.

— Посмотрим.

После завтрака Дима ушёл в душ. Алина убирала со стола и думала. Он купил продукты. Показал чек. Перевёл деньги. Всё как просила. Но внутри было пусто. Не было радости, что он вернулся. Было только облегчение, что теперь она не одна тянет этот воз.

Днём пришло сообщение от Тамары Петровны. Алина даже удивилась, откуда у неё номер.

«Ты, стерва, сына у меня увела. Но ничего, бог всё видит. Пожалеешь ещё».

Алина скриншотнула и переслала Диме.

Через минуту он вышел из душа, мокрый, с телефоном в руке.

— Ты это видела?

— Видела.

— Не отвечай ей. Я разберусь.

— Разберись.

Он ушёл в гостиную и долго говорил по телефону. Алина слышала только обрывки: «Мам, прекрати… Она моя жена… Нет, я не вернусь… Руслан пусть сам… Всё, пока».

Вышел красный.

— Поговорил.

— И что?

— Сказала, что я предатель. Что Руслан без меня пропадёт. Что она на меня в суд подаст за алименты. На внуков, которых нет.

Алина усмехнулась.

— За что? За то, что ты не платишь на несуществующих детей?

— Она просто так. Грозится.

— Пусть грозится. У неё нет оснований.

Дима сел рядом.

— Алин, прости меня. За всё.

Она посмотрела на него.

— Дима, слова ничего не стоят. Дела — да. Покажи делами.

Он кивнул.

Вечером они снова ужинали вдвоём. Дима приготовил пасту, старался. Алина ела и молчала. Разговор не клеился. Слишком много всего было между ними. Слишком глубокие раны.

Она легла спать одна. За стеной было тихо. Перед сном написала Лене:

«Он старается. Продукты купил, деньги перевёл, с матерью поругался. Но я ничего не чувствую. Пустота».

Лена ответила:

«Это нормально. Дай себе время. И не расслабляйся. Помни про квартиру».

Алина убрала телефон и закрыла глаза.

Ночью ей приснился сон. Будто она стоит на кухне, жарит стейк, а вокруг сидят Тамара Петровна, Руслан и Дима. И все смотрят на неё голодными глазами. А она режет мясо и кладёт себе в тарелку. По кусочку. Медленно. А они не могут дотянуться, потому что привязаны к стульям. И она ест, ест, ест, и им не достаётся ничего.

Проснулась в холодном поту.

За стеной тихо.

Встала, прошла на кухню, выпила воды. Из гостиной доносилось дыхание. Дима спал. Спал спокойно, как будто ничего не случилось.

Алина вернулась в спальню, села на кровать. Посмотрела на дверь. Закрыта. На ключ. Она сама закрыла, перед тем как лечь.

Посидела так, потом встала, подошла к двери и повернула ключ. Открыла.

Пусть знает, что она не боится. Пусть знает, что она готова к любому повороту.

Утром Дима снова приготовил завтрак. Снова отчитался за продукты. Снова перевёл деньги.

— Алин, может, сходим куда-нибудь вечером? В кино? Или просто погуляем?

Она подумала.

— Можно погулять.

Он обрадовался как ребёнок.

Вечером они гуляли по набережной. Было прохладно, ветрено. Алина надела пальто, Дима обнял её за плечи. Она не отстранилась, но и не прижалась. Шла, смотрела на воду.

— Помнишь, мы здесь гуляли, когда только познакомились? — спросил Дима.

— Помню.

— Ты тогда сказала, что любишь эту набережную. Что здесь спокойно.

— Спокойно было.

Он остановился.

— Алин, я хочу, чтобы у нас всё было хорошо. Правда.

— Я тоже хочу.

— Тогда что нам мешает?

— Ты.

Он замер.

— Я?

— Ты сам себе мешаешь. Твоя неспособность выбирать. Твоё вечное «они же семья». Твоё нежелание видеть, что происходит у тебя под носом.

Он молчал.

— Я не знаю, Дима, сможешь ли ты измениться. Люди редко меняются. Они просто учатся лучше прятаться.

— Я не прячусь.

— Посмотрим.

Они пошли дальше. Дима больше не пытался её обнимать.

Дома он снова лёг в гостиной. Алина закрыла дверь спальни. Но на ключ уже не запирала.

Ночью она проснулась от того, что кто-то стоит в дверях.

Открыла глаза. В проёме темнел силуэт.

— Дима?

— Я. Не спится. Можно посижу рядом?

Она молча подвинулась.

Он сел на край кровати.

— Алин, я всё думаю. Про тот день, когда мы поссорились. Про стейк. Я тогда действительно повёл себя как свинья. Извини.

— Ты уже извинялся.

— Я знаю. Но я хочу, чтобы ты поняла. Я правда не со зла. Я просто привык, что мама всегда главная. Что её слово — закон. А ты стала перечить, и я растерялся.

— И поэтому ты позволил ей унижать меня?

— Я не позволял. Я не замечал. Для меня это было нормально. Мама всегда такая. Я думал, ты привыкнешь.

— К унижениям?

— Нет. К ней.

— Это одно и то же.

Он помолчал.

— Я понял это только сейчас. Когда она сказала про тебя «эта стерва». Я вдруг увидел её со стороны. Услышал, как она говорит о тебе. И мне стало страшно. Потому что я понял, что она никогда тебя не примет. Никогда. И что я всё это время заставлял тебя терпеть то, что терпеть нельзя.

Алина смотрела на него в темноте.

— И что теперь?

— Теперь я с тобой. Если ты захочешь.

— А если нет?

Он вздохнул.

— Тогда я уйду. Совсем. Не буду мучить.

Алина молчала долго.

— Ложись, — сказала наконец. — Просто спать.

Он лёг рядом. Поверх одеяла. Своё не натягивал.

Они лежали молча, глядя в потолок.

— Алин, — прошептал он. — Можно я тебя обниму? Просто обниму.

Она не ответила. Тогда он сам осторожно, медленно, обнял её. Она не отодвинулась.

Так и заснули.

Утром она проснулась одна. На подушке рядом лежала записка:

«Ушёл в магазин. Куплю всё к завтраку. Люблю».

Алина смотрела на эту записку и не знала, что чувствовать. Хотелось верить. Но внутри сидел холодный червячок сомнения.

Она взяла телефон, набрала Лену.

— Лен, привет. Ты была права. Он вернулся, и я его пустила.

— Я знала.

— Но я боюсь.

— Чего?

— Что это снова случится. Что он снова выберет их. Что я снова останусь одна, но уже без сил.

— Алин, слушай. Ты теперь знаешь, кто ты и что у тебя есть. Ты не пропадёшь. А если он снова накосячит, ты просто повторишь процедуру. Выгонишь и всё. У тебя есть квартира, работа, я. Ты не одна.

— Спасибо.

— Держись. И помни про условия. Не расслабляйся.

— Не расслаблюсь.

Она положила трубку. В дверь позвонили.

На пороге стоял Дима с двумя полными пакетами. Улыбался.

— Я купил твой любимый сыр. И вино. И стейк. Два. Тебе и мне. Если ты разрешишь мне с тобой поужинать.

Алина взяла пакеты.

— Заходи. Будем ужинать.

Он вошёл. Она закрыла дверь.

Вечером они жарили стейки вместе. Дима старался, делал всё, как она говорила. Не лез, не спорил. Просто помогал. Алина смотрела на него и думала: может, получится? Может, люди правда меняются?

Они сели ужинать. Зажгли свечи. Налили вино.

— Спасибо, — сказал Дима. — За шанс.

— Не за что. Просто не подведи.

— Не подведу.

Он чокнулся с ней. Она отпила глоток.

За окном темнело. В квартире было тихо и спокойно. Только музыка играла тихо и свечи горели.

И в этот момент в дверь позвонили.

Они переглянулись.

Дима встал, пошёл открывать. Алина слышала, как щёлкнул замок, как открылась дверь. И голос.

Женский. Громкий. Истеричный.

— Дима, сынок, прости меня! Я без тебя не могу! Руслан в полиции! Ты должен помочь!

Алина закрыла глаза. Медленно отложила вилку.

Стейк на тарелке остывал.

Дима замер в дверях. Алина видела его со спины — как напряглись плечи, как он медлит, не зная, закрыть дверь или впустить ту, от которой сам ушёл три дня назад.

— Мам, ты чего? — голос у Димы сел.

— Сынок, родной, прости дуру старую! — Тамара Петровна заливалась слезами, но Алина почему-то не верила этим слезам. — Руслан в полиции, его забрали, я не знаю, что делать! Ты должен помочь!

Алина встала из-за стола. Подошла ближе, встала так, чтобы свекровь её видела.

Тамара Петровна глянула на неё мельком и снова уставилась на сына. В руках у неё был целлофановый пакет, из которого торчало что-то тёмное. Одета она была в старый пуховик, хотя на улице было не так холодно, и тапки. В уличных тапках.

— Дима, я пешком от вокзала шла, денег нет, телефон разрядился, я еле адрес вспомнила. Ты должен поехать со мной, забрать Руслана, они говорят, срок дадут, если не заплатим.

— Какой срок? За что? — Дима оглянулся на Алину. Растерянный, испуганный.

— За драку. Он с пацанами в общаге поссорился, ну и ударил одного. А тот в больнице, говорят, сотрясение. Написал заявление. Руслана в отделение увезли.

Дима провёл рукой по лицу.

— Мам, я не знаю…

— Сынок, ты что? Это же брат твой! Кровь родная! Ты его бросишь?

Алина смотрела на эту сцену и чувствовала, как внутри всё холодеет. Только что они сидели, ужинали, разговаривали. Только что она почти поверила, что всё наладится. И вот она стоит на пороге, а её муж снова между ней и матерью.

— Тамара Петровна, — сказала Алина спокойно. — Пройдите на кухню. Выпейте чаю. А потом мы решим, что делать.

Свекровь посмотрела на неё с ненавистью.

— А тебя не спрашивают. Я к сыну пришла.

— Вы пришли в мой дом. Поэтому я вас спрашиваю.

Дима переводил взгляд с одной на другую.

— Мам, пройди правда. Я сейчас разберусь.

Тамара Петровна фыркнула, но прошла. В прихожей она стащила тапки, оставив их прямо посреди коридора, и потопала на кухню. Увидела на столе свечи, вино, стейки. Остановилась.

— О, а вы тут пируете. Сынок мать забыл, брата забыл, с женой стейки жрёт.

— Мам, хватит.

— Чего хватит? Я там с ума схожу, а он вино пьёт!

Алина села на своё место. Спокойно отрезала кусок стейка, положила в рот. Жевала медленно.

— Тамара Петровна, рассказывайте. Что случилось?

Свекровь смотрела на неё с недоумением. Такого тона она не ожидала.

— Чего рассказывать? Руслана забрали. Деньги нужны. Сто тысяч.

— Откуда сто тысяч?

— Адвокат сказал. Если заплатим потерпевшему, он заберёт заявление. Если нет — суд.

Дима сел за стол.

— Мам, у меня нет ста тысяч.

— А у неё? — Тамара Петровна кивнула на Алину. — Квартира своя, работа хорошая. Есть же?

Алина отложила вилку.

— У меня есть. Но я не дам.

Тишина повисла такая, что слышно было, как тикают часы на стене.

— Что? — переспросила свекровь.

— Я не дам денег на Руслана. Он взрослый человек. Пусть сам отвечает за свои поступки.

— Ты что, сука, совсем охренела? — Тамара Петровна вскочила. — Это мой сын! Дима, ты это слышишь?

Дима молчал. Смотрел в стол.

— Дима! — закричала свекровь. — Ты позволишь этой стерве брата родного в тюрьме гноить?

Дима поднял голову.

— Мам, она права. У неё нет обязанности платить за Руслана.

Тамара Петровна открыла рот. Закрыла. Снова открыла.

— Ты… ты с ума сошёл? Это я тебя растила одна, я ночами не спала, я вкалывала на трёх работах, а ты теперь… из-за бабы…

— Мам, прекрати. Мы найдём другой выход.

— Какой? Какой выход? У меня нет денег! Я всё на адвоката отдала, что было! Руслан в камере сидит!

Алина встала. Подошла к плите, налила себе чай. Вернулась за стол.

— Тамара Петровна, я понимаю, вам страшно. Но я здесь ни при чём. Руслан не мой сын, не мой брат. Я его знаю месяц, и за этот месяц он не сделал ничего, чтобы я захотела ему помочь. Он хамил мне, ел мою еду, не мыл посуду, плевал на пол в моей квартире. Почему я должна вытаскивать его из тюрьмы?

— Потому что ты человек! Потому что семья!

— Для вас я не семья. Вы сами сказали: «стерва», «чужая», «выскочка». Я помню.

Свекровь замолчала. Потом повернулась к Диме.

— Сынок, заступишься ты за меня или нет?

Дима тяжело вздохнул.

— Мам, я позвоню тёте Любе. Может, она займёт.

— Тётя Люба сама без денег!

— Тогда Руслану придётся отвечать по закону.

Тамара Петровна смотрела на сына так, будто видела впервые.

— Ты… ты предатель. Я тебя прокляну.

— Мам, не надо. Я помогу чем могу. Но Алина здесь ни при чём.

— Ах ни при чём? — свекровь вскочила, схватила со стола нож, которым резали стейк. — А если я порежусь сейчас? Если кровь пролью? Тоже ни при чём?

Алина даже не шелохнулась.

— Тамара Петровна, положите нож. Вы не порежетесь. Вы хотите напугать. У вас не получится.

Свекровь стояла с ножом в руке, и вдруг её лицо исказилось. Она заплакала. По-настоящему. Без театральности. Просто заплакала, опустила нож на стол и села на стул.

— Я не знаю, что делать, — прошептала она. — Совсем не знаю.

Дима подошёл, обнял её за плечи. Она уткнулась лицом ему в грудь и зарыдала в голос.

Алина смотрела на них и думала. Где-то глубоко внутри шевельнулась жалость. Но сверху, плотным слоем, лежала усталость.

— Дима, — сказала она. — Отвези мать домой. Или куда она там сейчас. Поговорите. А завтра будем решать.

Дима поднял на неё глаза.

— Ты не против, если я…

— Я против, чтобы она здесь оставалась. Но тебе нужно с ней поговорить. Вези.

Тамара Петровна подняла голову.

— А Руслан?

— Русланом займётесь завтра. Сейчас уже ночь, ничего не сделаете.

Свекровь хотела что-то возразить, но Дима её перебил:

— Мам, она права. Поехали.

Они собрались. Тамара Петровна надела свои тапки, взяла пакет. У двери обернулась.

— Ты… ты не думай, что я тебе благодарна. Я всё равно тебя не люблю.

Алина усмехнулась.

— Я и не прошу.

Дверь закрылась. Тишина.

Алина вернулась за стол. Стейк остыл, вино выдохлось. Она доела то, что осталось, просто потому что не хотела выбрасывать. Помыла посуду. Села в кресло с телефоном.

Лена ответила сразу.

— Ну что там?

— Свекровь приходила. Руслан в полиции.

— Ого. За что?

— Драка. Сотрясение у кого-то. Деньги нужны.

— И что Дима?

— Повёз её домой. Сказал, что я не обязана платить.

— Прогресс, — удивилась Лена. — И что дальше?

— Не знаю. Он вернётся, будем решать.

— Алин, не вляпайся. Не давай денег. Это бездонная бочка.

— Я знаю.

— Ты знаешь, но сердце у тебя мягкое.

— Нет, Лен. Сердце теперь твёрдое. Как стейк.

Лена засмеялась.

— Ладно, держись. Если что, звони.

— Позвоню.

Алина положила трубку. Легла на диван в гостиной, включила телевизор, но не смотрела. Думала.

Она думала о том, что будет, когда Дима вернётся. Что он скажет. Попросит ли денег. И что она ответит.

Дима вернулся через два часа. Уставший, злой, молчаливый.

— Уложил? — спросила Алина.

— У тётки она. Сказала, что к тётке поедут, там решат.

— А ты?

— А я здесь. Если ты не против.

Она кивнула.

Дима сел рядом. Помолчал.

— Алин, прости. Я не знал, что она придёт.

— Ты не виноват.

— Спасибо, что не выгнала.

— Я не тебя не выгнала.

Он вздохнул.

— Ты слышала, что она сказала? Про нож?

— Слышала.

— Она бы не порезалась. Она просто пугает.

— Знаю.

Дима повернулся к ней.

— Ты как будто совсем не боишься. Вообще ничего.

— Боюсь. Просто не показываю.

— Научи меня.

— Чему?

— Так же. Не бояться.

Она посмотрела на него. В свете телевизора его лицо казалось старым, уставшим.

— Этому не научиться, Дима. Это приходит, когда больше нечего терять.

— А тебе есть что терять?

— Было. Теперь не знаю.

Он взял её руку. Она не отняла.

— Я не хочу тебя терять.

— Тогда не теряй.

Они сидели так долго, молча. Потом Дима ушёл в душ, а Алина легла в спальню. Уснула быстро, без снов.

Утром её разбудил звонок. Незнакомый номер.

— Алина Сергеевна? — мужской голос, официальный.

— Да.

— Вас беспокоит следователь Иванов. Ваш деверь, Руслан Дмитриевич, назвал вас как близкую родственницу. Можете приехать в отделение?

Алина села на кровати.

— Простите, кого он назвал?

— Вас. Как жену брата. Нужно присутствие родственника для дачи показаний. Мать не может, у неё давление.

— А брат?

— Брат, Дима, тоже приглашён. Но вы тоже в списке.

Алина помолчала.

— Я приеду.

Она набрала Диму. Он был на кухне, жарил яичницу.

— Дима, нас вызывают в полицию.

— Кого?

— Меня. И тебя. Руслан нас назвал.

Дима выключил плиту.

— Зачем?

— Не знаю. Но надо ехать.

Через час они были в отделении. Коридоры, запах сырости и табака, люди в форме. Их провели в кабинет.

Следователь Иванов оказался мужчиной лет сорока, уставшим, с мешками под глазами.

— Присаживайтесь. Руслан Дмитриевич даёт показания. Говорит, что драка была не по его вине, что его спровоцировали. Потерпевший — парень восемнадцати лет, сотрясение, ссадины. Родители потерпевшего готовы забрать заявление за двести тысяч.

— Двести? — переспросил Дима. — Вчера сто было.

— Вчера сто, сегодня двести. Завтра будет триста. Так бывает.

Алина молчала.

— Вы можете помочь деньгами? — спросил следователь, глядя на неё. — Как жена брата?

— Нет, — ответила Алина. — Не могу.

Следователь кивнул, без удивления.

— Ваше право. Тогда дело пойдёт в суд. Руслану грозит до двух лет.

Дима побледнел.

— А если мы найдём деньги?

— Тогда потерпевший пишет отказ, и дело закрывают. Всё просто.

Они вышли из отделения. На скамейке у входа сидела Тамара Петровна. Увидела их, вскочила.

— Ну что? Что сказали?

— Двести тысяч, мам. — Дима сел рядом. — Или суд.

Тамара Петровна схватилась за голову.

— О Господи, где ж я возьму двести тысяч?

Она посмотрела на Алину.

— А ты? У тебя же есть. Квартиру продать можно, ипотека же почти выплачена? Я слышала, вы говорили.

Алина замерла.

— Вы слышали? Когда?

— Да вы при мне говорили, месяц назад, что ипотеку через три года закроете. Значит, почти ваша. Продать можно, на съёмную переехать, а деньги Руслану отдать.

Дима вскочил.

— Мам, ты что несёшь? Это не наша квартира, это Алины! Она от бабушки получила! Ипотека на ней, да, но это её квартира!

— А ты там прописан? Прописан. Значит, твоя тоже. По закону.

Алина усмехнулась.

— Тамара Петровна, вы в законах не разбираетесь. Квартира моя. Добрачная. Дима там прописан, но это не даёт ему прав на неё.

— А я слышала, что если муж платил ипотеку, то имеет право!

— Платил? — Алина повернулась к Диме. — Ты платил?

Дима молчал.

— Ты платил ипотеку хоть раз? Не коммуналку, не продукты, а ипотеку?

— Я… я несколько раз давал тебе деньги.

— Наличными. Которые я сама тебе давала на продукты, а ты мне возвращал как «помощь». Помнишь? Ты давал мне пять тысяч, которые я же тебе и отдала накануне, потому что у тебя карту заблокировали.

Дима покраснел.

— Это не считается.

— Вот именно. Не считается.

Тамара Петровна смотрела на них, не понимая.

— Так что, денег нет?

— У меня нет, мам, — сказал Дима. — Я полторы зарплаты получаю. Если бы я копил, может, и было бы. Но я не копил.

— А ты? — свекровь снова уставилась на Алину.

— Есть, — ответила Алина. — Но я не дам.

— Почему?

— Потому что ваш сын плевал в моём доме, жрал мою еду, называл меня нищебродкой и не сказал мне спасибо ни разу. Потому что вы носили мой халат и переставляли мою посуду. Потому что ваш старший сын, мой муж, позволил этому случиться и ничего не сделал. Я не обязана спасать Руслана. Пусть отвечает.

Тамара Петровна заплакала. На этот раз по-настоящему.

— Злая ты. Совсем злая.

— Нет. Я справедливая. Это вы путаете.

Алина развернулась и пошла к остановке. Дима догнал её.

— Алин, подожди. Я не прошу денег. Я просто… ты как?

— Я никак. Я устала.

— Я понимаю.

— Ничего ты не понимаешь. Ты всё ещё надеешься, что я дам денег.

— Нет!

— Да. Я вижу.

Она села в автобус. Он остался на остановке.

Дома она упала на кровать и пролежала так до вечера. В голове крутились мысли: двести тысяч, суд, тюрьма, свекровь, Руслан. И Дима. Дима, который снова оказался между.

В девять вечера он вернулся. Молча прошёл на кухню, молча поел. Потом сел рядом с ней на кровать.

— Алин, я поговорил с матерью. Она согласна, что квартира твоя. Больше не будет просить.

— А Руслан?

— Руслан… я не знаю. Наверное, суд.

— Ты хочешь, чтобы я помогла?

Он посмотрел на неё долгим взглядом.

— Я хочу, чтобы ты была счастлива. Если ты поможешь — ты не будешь счастлива. Ты будешь злиться. На меня, на себя, на них. Я не хочу, чтобы ты злилась.

— Умно.

— Я учусь.

Алина усмехнулась.

— Поздно учиться.

— Лучше поздно, чем никогда.

Она помолчала.

— Ладно. Я подумаю.

Дима удивился.

— Правда?

— Правда. Но не сегодня. Сегодня я хочу спать.

Он кивнул, встал.

— Спокойной ночи.

— Спокойной.

Он ушёл в гостиную. Алина лежала и думала.

Двести тысяч. Для неё это была большая сумма. Полгода накоплений. Или год, если считать кредиты. Но отдать их на Руслана? На того, кто её унижал?

Или не отдать — и тогда он сядет. И Дима будет чувствовать вину всю жизнь. И она будет чувствовать, что могла, но не помогла.

Она достала телефон. Написала Лене: «Если я дам деньги на Руслана, я дура?»

Лена ответила через минуту: «Если дашь — да. Но ты же не дашь?»

Алина не ответила.

Утром она встала раньше Димы. Сварила кофе, села за стол. Смотрела в окно. Решение пришло само, без борьбы.

Она достала телефон, нашла в контактах юриста, с которым работала по работе пару раз. Набрала.

— Андрей Викторович, здравствуйте. Это Алина Сергеева. У меня вопрос по уголовному делу. Можно проконсультироваться?

— Приезжайте, Алина Сергеевна. Через час могу принять.

— Буду.

Она оделась, вышла, не разбудив Диму.

Юрист слушал внимательно. Потом сказал:

— Ситуация стандартная. Если договорятся с потерпевшим, дело закроют. Если нет — суд. Срок зависит от многих факторов. Впервые судимый, раскаяние, компенсация. Если компенсации не будет, могут дать реальный срок.

— А если я заплачу, но оформлю это как заём? Чтобы Руслан был должен мне?

— Можно. Но взыскать будет сложно, если он не работает.

— Я знаю. Но хотя бы формально.

— Можно сделать. Я подготовлю договор.

— Сделайте.

Через два часа она вернулась домой. Дима сидел на кухне, пил кофе, уже бритый, одетый.

— Ты где была?

— У юриста.

— Зачем?

— Я решила дать деньги. Но не просто так. Оформим как заём. Руслан будет должен мне.

Дима смотрел на неё, открыв рот.

— Ты серьёзно?

— Вполне.

— Но… зачем? Ты же ненавидишь его.

— Я ненавижу. Но я не хочу, чтобы ты мучился. И чтобы твоя мать потом всю жизнь меня проклинала. Хотя она и так будет. Но хоть формально я буду права.

Дима встал, подошёл, обнял её. Крепко.

— Спасибо. Спасибо тебе.

— Не за что. Это не подарок. Это кредит. Под проценты.

Он отстранился.

— Под какие проценты?

— Десять годовых. И обеспечение — поручительство твоё. Если Руслан не заплатит, будешь платить ты.

Дима сглотнул.

— Ты серьёзно?

— Вполне.

Он помолчал, потом кивнул.

— Хорошо. Я согласен.

— Тогда звони матери. Пусть привозит Руслана, когда его выпустят. Будем подписывать.

Дима набрал. Тамара Петровна сначала не поверила, потом заплакала, потом начала благодарить. Алина слушала этот разговор и думала: правильно ли она делает?

Но решение было принято. Назад дороги нет.

Вечером приехали Тамара Петровна и Руслан. Руслан выглядел помятым, злым, но молчал. Сел за стол, уставился в одну точку.

Юрист приехал с договором. Прочитал вслух. Руслан слушал, кривился.

— Я должен буду тебе двести тысяч?

— Да. Плюс проценты.

— А если не отдам?

— Тогда будешь должен больше. И твой брат поручитель.

Руслан посмотрел на Диму. Дима развёл руками.

— Я согласен.

Руслан подписал. Тамара Петровна подписала как свидетель. Алина перевела деньги на счёт потерпевшего, реквизиты которого дал следователь.

Всё.

Руслан был свободен. Юрист уехал. Тамара Петровна обнимала сына и плакала. Дима сидел бледный. Алина смотрела в окно.

— Мы поедем, — сказала наконец свекровь. — Спасибо… тебе. Хотя ты и стерва, но спасибо.

Алина усмехнулась.

— Пожалуйста. Жду деньги через год.

Они ушли. Дверь закрылась.

Дима подошёл к Алине.

— Я не знаю, что сказать. Ты сделала то, что никто бы не сделал.

— Я сделала то, что считаю правильным. Для себя.

— Я отработаю. Я буду платить тебе, если Руслан не заплатит.

— Будешь.

Они стояли у окна. За окном зажигались фонари.

— Алин, — сказал Дима тихо. — Я люблю тебя.

Она повернулась к нему.

— Я знаю.

— А ты?

— Я не знаю, Дима. Правда не знаю. Дай мне время.

Он кивнул.

— Сколько нужно.

Она пошла в спальню. Легла. Спать не хотелось.

Она думала о том, что сегодня сделала. О том, что это, возможно, самая большая глупость в её жизни. Или самая большая мудрость.

Время покажет.

Прошёл месяц.

Алина перестала ждать, что Руслан объявится с деньгами, уже через неделю. Ни звонка, ни сообщения, ни намёка на то, что он помнит о долге. Тамара Петровна тоже молчала. И это молчание Алину вполне устраивало.

Дима старался. Правда старался. Каждое утро он вставал раньше, готовил завтрак, оставлял чек из магазина на столе и переводил половину суммы на карту Алины. Вечерами они ужинали вместе, смотрели фильмы, иногда гуляли. Но спали по-прежнему раздельно.

Алина не спешила. Она наблюдала. Слушала. Присматривалась.

Дима не лез, не давил, не спрашивал, когда она его простит. Просто был рядом. И это было почти хорошо.

Почти.

Потому что внутри у Алины всё ещё сидел холодок. Тот самый, который появился в первую неделю жизни с родственниками. Он никуда не делся. Просто затаился.

В пятницу вечером они сидели на кухне, пили чай. За окном моросил дождь, в квартире было тепло и уютно. Дима рассказывал про какого-то дурака на работе, Алина слушала вполуха, смотрела на его руки.

— Алин, — вдруг сказал он. — А давай съездим куда-нибудь на выходные? Вдвоём. В город какой-нибудь, или в лес, или куда скажешь.

Она подняла брови.

— Зачем?

— Ну, отдохнуть. От всего. От работы, от города, от мыслей. Ты какая-то напряжённая всё время. Расслабиться надо.

— Я напряжённая?

— Ну, не то чтобы напряжённая. Сосредоточенная. Как будто ждёшь чего-то.

Алина усмехнулась.

— Жду. Когда твой брат вернёт долг.

Дима помрачнел.

— Я говорил с ним. Он сказал, что устроился на работу. Платит понемногу.

— Понемногу — это сколько?

— Пять тысяч в месяц обещал.

— Пять тысяч? При ста восьмидесяти остатка? Он пять лет будет отдавать.

— Я добавлю. Ты же знаешь.

— Знаю. Но это не его добавление, а твоё.

Дима вздохнул.

— Алин, я понимаю. Но что я могу сделать? Заставить его силой?

— Не знаю. Просто констатирую факт.

Он помолчал.

— Так что насчёт поездки?

Алина думала. Идея была не самой плохой. Сменить обстановку, правда, хотелось. В этой квартире слишком много воспоминаний последних месяцев.

— Куда?

— Ну, может, в Суздаль? Или в Плёс? Говорят, красиво.

— Давно не была в Плёсе.

— Значит, Плёс.

Они забронировали гостиницу на выходные. Дима сам оплатил, даже не спросил, будет ли Алина скидываться. Просто показал подтверждение брони и сказал: «Я всё оплатил, бери только себя».

Алина улыбнулась. Впервые за долгое время.

В субботу утром они выехали. Дима вёл машину аккуратно, не гнал, пропускал пешеходов, не матерился на других водителей. Алина сидела рядом, смотрела на дорогу и думала, что вот так, наверное, и должно быть. Спокойно. Рядом. Без надрыва.

В Плёсе было красиво. Осень уже раскрасила деревья, Волга была серо-голубой, небо высокое и чистое. Они гуляли по набережной, зашли в музей, пообедали в ресторане с видом на реку.

— Алин, — сказал Дима, когда они сидели на лавочке, глядя на закат. — Я хочу тебе кое-что сказать.

— Говори.

— Я знаю, что ты мне не веришь. Полностью. Имеешь право. Но я правда изменился. Я не хочу быть тем Димой, который позволял матери командовать. Я хочу быть с тобой. По-настоящему.

— Я вижу, что стараешься.

— Этого мало?

— Пока мало. Но это уже много.

Он взял её руку. Она не отняла.

— Я подожду. Сколько нужно.

Вечером они вернулись в гостиницу. Сидели в номере, пили вино, смотрели телевизор. Потом Дима ушёл в душ, а Алина лежала на кровати и думала.

Она хотела его. Телом хотела. Но душа молчала. Словно там, внутри, выключили свет.

Когда он вышел из душа, в полотенце, мокрый, она смотрела на него и не чувствовала ничего. Красивый, да. Родной, вроде. Но внутри пустота.

Он лёг рядом. Просто лёг, обнял, прижался.

— Можно? — спросил тихо.

— Не сегодня, — ответила она.

Он кивнул, поцеловал в плечо и закрыл глаза.

Алина лежала и смотрела в потолок. Где-то далеко внутри билась мысль: а что, если это никогда не вернётся? Что, если любовь убита, и ничего не воскресить?

Утром они позавтракали, погуляли ещё немного и поехали домой. Всю дорогу Алина молчала, слушала музыку, смотрела в окно. Дима тоже молчал, только иногда бросал на неё быстрые взгляды.

Дома их ждал сюрприз.

На лестничной клетке, прямо у двери, сидел Руслан. В наушниках, с банкой пива в руке, с рюкзаком у ног.

Увидел их, встал, лениво потянулся.

— О, явились. А я вас полчаса жду.

— Руслан, ты чего здесь? — Дима нахмурился.

— Поговорить надо.

— О чём?

— О долге.

Алина молча открыла дверь, пропустила Дима, потом вошла сама. Руслан ввалился следом, даже не спросив.

В прихожей он бросил рюкзак на пол, разулся и прошёл на кухню, как к себе домой.

— Чай есть? — спросил, усаживаясь за стол.

Алина посмотрела на Диму. Тот выглядел растерянным.

— Руслан, говори, зачем пришёл.

Руслан отхлебнул из банки.

— Я уволился.

— Куда?

— С работы. Стройка эта, галимый ад. Начальник козёл, платили мало. Я ушёл.

— И как теперь будешь долг отдавать?

— А вот об этом я и пришёл поговорить.

Он посмотрел на Алину.

— Слышь, Алин. Давай по-человечески. Я понимаю, что должен. Но сейчас нет возможности. Дай ещё полгода. Или год. Я найду нормальную работу, отдам всё сразу.

Алина села напротив.

— Руслан, ты месяц назад подписал договор. Обещал платить частями. Не заплатил ни копейки.

— Ну так работы не было!

— А сейчас?

— Сейчас тоже нет. Но будет.

Дима встрял:

— Руслан, ты вообще охренел? Мы тебя из тюрьмы вытащили, Алина свои деньги отдала, а ты даже спасибо не сказал.

— Спасибо, — буркнул Руслан. — Довольна?

Алина усмехнулась.

— Очень тронута.

— Короче, — Руслан встал. — Я пришёл предупредить. Мама сказала, что если вы меня прижмёте, она на вас в суд подаст. За моральный ущерб.

Дима открыл рот.

— За какой моральный ущерб?

— За то, что вы меня из дома выгнали. Я, может, стресс получил. Психика сломалась. Адвокат сказал, можно попробовать.

Алина расхохоталась. Громко, искренне, на грани истерики.

— Руслан, ты идиот? Ты совершеннолетний, здоровый лоб, живёшь у матери, не работаешь, пьёшь пиво, а теперь ещё и адвоката нашёл? Иди отсюда.

— Ты чё, борзая? Я с братом разговариваю.

Дима шагнул вперёд.

— Руслан, вали. Быстро.

— Диман, ты чё? Я ж к тебе пришёл, как к брату!

— Я сказал, вали.

Руслан смотрел на него пару секунд, потом сплюнул на пол. Прямо на кухне, на плитку.

— Ну и хрен с вами. Подавитесь своими деньгами.

Он ушёл, хлопнув дверью. Алина смотрела на плевок на полу. Дима стоял, сжимая кулаки.

— Я убью его, — сказал он тихо.

— Не убьёшь. Просто больше не пускай.

— Не пущу.

Он взял тряпку, вытер пол. Вымыл руки. Сел за стол.

— Алин, прости.

— Ты не виноват.

— Я знаю. Но всё равно прости.

Она смотрела на него. В его глазах была боль. Настоящая, не наигранная.

— Дима, — сказала она. — Ты не отвечаешь за своих родственников. Ты отвечаешь только за себя.

— Я знаю.

— Тогда перестань извиняться.

Он кивнул.

Вечером позвонила Тамара Петровна. Алина не брала трубку, но та звонила и звонила. Потом пришло сообщение:

«Ты моих детей ссоришь. Прокляну. Деньги отдам, но не думай, что я тебе благодарна».

Алина показала Диме. Он прочитал, побледнел.

— Я позвоню ей.

— Не надо. Просто заблокируй.

— Но она же мать.

— Она мать, которая травит твою жену. Сколько можно это терпеть?

Дима молчал.

— Дима, я не прошу тебя рвать с ней. Я прошу тебя защищать меня. Если она пишет мне гадости — ты должен это прекратить. Как — твоё дело. Но я не обязана это читать.

Он кивнул. Взял телефон, вышел в коридор. Алина слышала, как он говорит — спокойно, твёрдо, без крика.

— Мам, это последний раз. Если ты ещё раз напишешь Алине что-то подобное, я перестану с тобой общаться совсем. Нет, я не шучу. Она моя жена. Я её выбрал. Да, я знаю, что ты мать. Но ты не имеешь права её оскорблять. Всё, пока.

Вернулся. Сел.

— Поговорил.

— И что?

— Сказала, что я предатель. Но обещала больше не писать.

— Поверим?

— Придётся.

Ночь прошла спокойно. Алина спала одна, Дима в гостиной. Утром она встала, сварила кофе, села за стол. Дима вышел через полчаса, заспанный, взъерошенный.

— Доброе.

— Доброе.

— Алин, я всю ночь думал.

— О чём?

— О нас. О том, что дальше.

— И что надумал?

Он сел напротив.

— Я хочу, чтобы мы жили нормально. По-человечески. Я хочу быть с тобой. Не просто рядом, а вместе. По-настоящему.

— Я знаю.

— И я хочу, чтобы ты мне доверяла. Полностью.

— Это не зависит от твоего хотения. Это зарабатывается.

— Я понимаю. И я готов зарабатывать. Сколько нужно.

Она смотрела на него. Он выглядел серьёзным, взрослым. Не тем мальчиком, который привёз мать и брата и надеялся, что всё само рассосётся.

— Дима, — сказала она. — Я хочу тебе верить. Правда. Но во мне сидит страх. Он никуда не делся. И я не знаю, уйдёт ли он когда-нибудь.

— Я помогу ему уйти.

— Как?

— Буду делать то, что должен. Каждый день. Без выходных.

Алина усмехнулась.

— Ты как на работу собрался.

— Это важнее работы.

Она встала, подошла к окну.

— Знаешь, что самое страшное? Я тебя люблю. Где-то там, глубоко. Но не чувствую. Как будто любовь заморозили.

— Разморозим.

— Не знаю, получится ли.

— А ты попробуй.

Она обернулась.

— Ты предлагаешь мне попробовать тебя разлюбить?

— Нет. Попробовать снова полюбить.

Она молчала долго. Потом кивнула.

— Хорошо. Попробуем.

Дима встал, подошёл, обнял. Она позволила. Даже прижалась на секунду. Но внутри всё ещё было холодно.

Вечером пришло уведомление от банка. Перевод от Руслана. Пять тысяч.

Алина показала Диме.

— Смотри. Совесть проснулась.

Дима улыбнулся.

— Может, и правда проснулась.

— Или мать заставила.

— Какая разница? Главное, платит.

Алина согласилась. Какая разница, в самом деле.

Они поужинали, посмотрели фильм, разошлись по комнатам. Алина лежала и думала. Пять тысяч. Это капля в море. Но капля, которая может начать процесс.

Утром она встала рано, приготовила завтрак на двоих. Дима вышел, увидел накрытый стол, удивился.

— Ты чего?

— Решила, что пора возвращать долги. Ты мне готовишь месяц, теперь я тебе.

Он улыбнулся.

— Спасибо.

— Не за что.

Они завтракали вместе, разговаривали, смеялись. И Алина поймала себя на мысли, что сегодня внутри чуть теплее. Совсем чуть-чуть. Но теплее.

Днём она поехала к Лене. Подруга встретила её с пирогом и чаем.

— Ну рассказывай. Как оно?

— Нормально. Дима старается.

— И ты?

— И я стараюсь.

— Получается?

— Не знаю. Иногда кажется, что да. Иногда — что нет.

Лена вздохнула.

— Алин, слушай. Я понимаю, ты боишься. Но если он правда меняется, может, стоит дать шанс? Не на словах, а на деле.

— Я даю. Каждый день даю. Но внутри сидит гадость. Она не уходит.

— Это пройдёт. Или нет. Только время покажет.

— Время — дорогой ресурс.

— А ты куда спешишь?

Алина задумалась. Куда она спешит? Ей тридцать два, квартира есть, работа есть, подруга есть. В принципе, можно и не спешить.

— Ладно, — сказала она. — Буду не спешить.

— Вот и умница.

Они проговорили до вечера. Алина вернулась домой уставшая, но успокоенная. Дима встретил её в прихожей.

— Ужин готов.

— Ты готовил?

— Я. Хотел сюрприз сделать.

На столе были макароны по-флотски. Его коронное блюдо, которое у него получалось лучше всего.

— Помнишь, я тебе это готовил, когда мы только съехались?

— Помню. Ты тогда пересолил.

— А сейчас нормально.

— Проверим.

Они сели ужинать. Макароны были вкусные. Алина съела тарелку, попросила добавки. Дима просиял.

— Нравится?

— Да. Молодец.

После ужина он мыл посуду, она сидела на кухне, пила чай. Вдруг зазвонил телефон. Незнакомый номер.

— Алина Сергеевна?

— Да.

— Вас беспокоит следователь Иванов. По делу Руслана Дмитриевича. Можно задать несколько вопросов?

Алина напряглась.

— Слушаю.

— Ваш деверь вчера написал явку с повинной. По новому делу.

— По какому новому?

— Драка в баре. Нанесение тяжких телесных. Потерпевший в больнице, состояние тяжёлое. Руслан Дмитриевич утверждает, что это была самооборона. Нужны свидетели. Вы что-нибудь знаете?

Алина молчала.

— Алло?

— Я ничего не знаю. Мы с ним не общаемся.

— Понял. Если что-то вспомните, позвоните.

— Позвоню.

Она положила трубку. Дима стоял в дверях.

— Что случилось?

— Руслан снова вляпался. На этот раз серьёзно. Тяжкие телесные.

Дима побледнел.

— Это… это надолго?

— Не знаю. Следователь сказал, состояние тяжёлое.

Они смотрели друг на друга. В глазах Димы был страх. За брата, за мать, за то, что всё начнётся сначала.

— Алин, — сказал он тихо. — Я должен поехать к матери.

— Поезжай.

— Ты не против?

— Нет. Это твой брат.

Он собрался за пять минут. У двери обернулся.

— Я вернусь. Сегодня или завтра. Но я вернусь.

— Я знаю.

Дверь закрылась. Алина осталась одна.

Села за стол. Допила чай. Помыла чашку. Пошла в спальню.

Легла и долго смотрела в потолок.

За окном шумел город. Где-то там, в этом городе, Дима ехал к матери, у которой сын снова в полиции. Где-то там Руслан сидел в камере и, наверное, даже не понимал, что натворил.

Алина думала о том, что будет завтра. Приедет ли Тамара Петровна снова. Будет ли просить деньги. Откажет ли она. И что скажет Дима.

Заснула она под утро.

Разбудил её звонок. Дима.

— Алин, я у матери. Всё плохо. Руслану грозит до восьми лет. Потерпевший в реанимации. Мать в истерике. Я не знаю, что делать.

— А что можно сделать?

— Не знаю. Деньги нужны. Много. Чтобы договориться с потерпевшим.

— Сколько?

— Пятьсот тысяч. Говорят, минимум.

Алина молчала.

— Алин, я не прошу. Я просто говорю.

— Я поняла.

— Я вернусь вечером. Наверное.

— Возвращайся.

Он положил трубку.

Алина встала, сходила в душ, сварила кофе. Сидела на кухне, смотрела в окно. Пятьсот тысяч. Это были все её накопления. Плюс кредитные деньги. Плюс то, что она откладывала на ремонт.

Она достала телефон, нашла договор займа с Русланом. Прочитала. Там было чётко написано: в случае невыплаты — поручитель платит. Поручитель — Дима.

Если Руслан сядет, платить будет Дима. У него таких денег нет. Значит, платить придётся ей. Или не платить, и тогда долг повиснет мёртвым грузом.

Она набрала Лену.

— Привет. Тут такое дело…

Рассказала. Лена слушала молча.

— Алин, ты только не вляпайся снова. Это бездонная бочка. Ты дашь пятьсот, потом понадобится миллион, потом два.

— Я знаю.

— И что думаешь?

— Не знаю. Димка не просит. Он просто сказал.

— Ну и молодец. Пусть не просит.

— Но если он попросит?

— А ты откажи.

— Легко сказать.

— А ты попробуй. Представь, что это не родственники, а чужие люди. Ты бы дала чужим пятьсот тысяч?

— Нет.

— Вот и ответ.

Алина положила трубку. Лена права, конечно. Чужим бы не дала. Но Дима не чужой. Он муж. Почти бывший, почти настоящий.

Вечером Дима вернулся. Уставший, злой, молчаливый.

— Ну как? — спросила Алина.

— Плохо. Мать рыдает, Руслан в СИЗО, потерпевший в реанимации. Адвокат сказал, если не договоримся, срок будет реальный.

— И что решили?

— Мать будет продавать свою квартиру. Ту, что в области. Срочно, за полцены. Сказала, что выручит примерно миллион. Полмиллиона на потерпевшего, полмиллиона на адвокатов.

Алина кивнула.

— А ты?

— А я буду помогать. Чем смогу.

— Деньгами?

— Нет. Денег у меня нет. Просто морально. И maybe с переездом, с документами.

Он сел за стол.

— Алин, я понимаю, если ты не хочешь в это влезать. Это не твоя проблема.

— Это твоя проблема. А ты — мой муж.

Он поднял на неё глаза.

— То есть?

— То есть я подумаю, чем могу помочь. Но не обещаю.

— Алин, я не прошу.

— Я знаю. Это я сама.

Он встал, подошёл, обнял её. Крепко, до хруста.

— Спасибо.

— Не за что.

Они стояли так долго. И Алина вдруг почувствовала, что внутри чуть теплее. Совсем чуть-чуть. Но теплее.

Ночью она долго не могла уснуть. Думала о деньгах, о Руслане, о Диме. О том, что, возможно, это шанс. Не для Руслана, а для них. Шанс стать настоящей семьёй. Где один за всех и все за одного.

Или это ловушка? Которая захлопнется, как только деньги будут потрачены?

Она не знала.

Утром она встала, оделась и поехала к юристу. Тому самому, который составлял договор займа.

— Андрей Викторович, у меня новый вопрос.

— Слушаю.

— Ситуация такая…

Она рассказала про Руслана, про новое дело, про возможную продажу квартиры свекрови.

— Что вы посоветуете?

Юрист подумал.

— Алина Сергеевна, если вы дадите деньги сейчас, вы их, скорее всего, не вернёте. Руслан — рецидивист, ему грозит реальный срок. Даже если вы оформите заём, взыскивать будет не с кого. А квартира матери — это её личное имущество. Она не обязана отвечать по долгам сына.

— Я понимаю.

— Если хотите помочь — помогайте, но не ждите возврата. Это должна быть благотворительность.

— А если я не помогу?

— Тогда Руслан сядет. Надолго. Ваш муж, скорее всего, будет чувствовать вину. И мать будет винить вас.

— Шантаж?

— Жизнь.

Алина ехала домой и думала. Шантаж или жизнь? И где грань?

Дома её ждал Дима. С красными глазами, сжатыми кулаками.

— Алин, мать звонила. Покупатель на квартиру нашёлся. Даёт семьсот. Не миллион. Говорит, дороже не потянет.

— И что?

— Она согласилась. Сказала, семьсот отдаст за потерпевшего, а на адвоката уже нет.

— А адвокат?

— Придётся бесплатный. Или я что-то придумаю.

Он сел.

— Я не знаю, что делать. Совсем не знаю.

Алина села рядом.

— Дима, слушай. Я могу дать двести тысяч. На адвоката. Но это всё, что у меня есть. И это не подарок. Это заём. Под расписку. Твою.

Он посмотрел на неё.

— Ты серьёзно?

— Да. Но с условием.

— С каким?

— После этого — всё. Ты больше не влезаешь в его проблемы. Никогда. Если он снова сядет — это его выбор. Ты помогаешь матери, но не решаешь за него. Идёт?

Дима кивнул.

— Идёт.

— Тогда поехали к юристу. Оформим.

Они поехали. Юрист составил договор займа на Диму. Двести тысяч, десять процентов годовых, срок — три года. Дима подписал. Алина перевела деньги на его карту.

— Спасибо, — сказал Дима, когда они вышли. — Ты не представляешь, что это для меня значит.

— Представляю. Поэтому и дала.

Он обнял её. На улице, при всех. Алина не отстранилась.

Вечером он уехал к матери, отвозить деньги. Алина осталась одна. Сидела на кухне, пила чай, смотрела в окно.

В голове было пусто. Ни страха, ни сожаления, ни надежды. Просто пустота.

Она сделала то, что считала правильным. А дальше — как будет.

Ночью пришло сообщение от Димы:

«Мать плачет. Говорит, что ты святая. Я сказал, что ты просто человек. Самый лучший человек. Спасибо. Люблю».

Алина прочитала, улыбнулась и отложила телефон.

За окном шумел город. Где-то там, в этом городе, решались судьбы. А здесь, в маленькой кухне, просто сидела женщина и пила чай.

Обычная. Со своими проблемами. Со своим мужем. Со своей жизнью.

Которая, кажется, налаживалась.

Два месяца пролетели как один день. Точнее, как один долгий, тягучий день, полный ожидания и тревоги.

Алина привыкла просыпаться одна, завтракать с Димой, провожать его на работу, потом работать самой, ужинать вместе, смотреть телевизор и ложиться спать порознь. Это стало ритмом. Спокойным, предсказуемым, почти уютным.

Дима не давил. Он просто был рядом. Каждый вечер он спрашивал, как прошёл день, каждый уикенд предлагал куда-то сходить, каждую неделю переводил деньги за продукты и коммуналку. Аккуратно, без напоминаний.

Руслан сидел в СИЗО. Суд откладывали три раза — то свидетели не являлись, то адвокат болел, то потерпевший выходил из комы и снова в неё впадал. Тамара Петровна звонила Диме каждый день. Алина слышала эти разговоры — короткие, напряжённые, после которых Дима долго сидел молча, уставившись в одну точку.

Деньги, которые Алина дала на адвоката, ушли быстро. Адвокат, впрочем, ничего особенного не сделал — несколько бумаг, пара ходатайств, одно присутствие на заседании. Руслану это не помогло.

— Алин, — сказал Дима в пятницу вечером. — Завтра суд. Выносят приговор.

— Ты поедешь?

— Да. Мать просила.

— Поезжай.

Он помялся.

— Ты со мной?

Алина подняла брови.

— Зачем?

— Не знаю. Поддержать.

— Я не поддерживаю Руслана. Я поддерживаю тебя. Это разные вещи.

Он кивнул.

— Я понимаю. Тогда я поеду один.

— Возвращайся.

Он уехал утром. Алина осталась одна. Сварила кофе, села за компьютер, попыталась работать. Не получалось. Мысли улетали в зал суда, где решалась судьба человека, которого она ненавидела, но которому помогла.

В два часа дня пришло сообщение от Димы:

«Пять лет общего режима».

Алина прочитала, отложила телефон. Посидела минуту. Потом набрала Лену.

— Приговор. Пять лет.

— Ого. Серьёзно.

— Да.

— А ты чего?

— Не знаю. Пусто как-то.

— Естественно. Ты вложилась в него деньгами, а он всё равно сядет. Деньги, считай, улетели.

— Не в деньгах дело.

— А в чём?

— В Диме. Он сейчас там, с матерью. Ей плохо. Ему плохо. А я здесь.

— Ты хочешь быть там?

— Нет. Но хочу быть рядом с ним.

— Так пусть приезжает.

— Приедет.

Дима вернулся вечером. Уставший, серый, с красными глазами. Молча прошёл на кухню, сел за стол. Алина поставила перед ним чай.

— Спасибо, — сказал он тихо.

— Рассказывай.

— Что рассказывать? Судья зачитала приговор. Пять лет колонии общего режима. Мать упала в обморок. Руслан смотрел на неё и молчал. Потом его увели. Я подписал какие-то бумаги. Всё.

— Адвокат что-то делал?

— Делал. Но потерпевший так и не вышел из больницы. У него инвалидность теперь, говорят. Родители требовали максимального срока. Судья пошёл навстречу.

— Понятно.

Дима поднял на неё глаза.

— Алин, я тебе должен. Двести тысяч. Я не забуду.

— Я знаю.

— Я буду платить. Каждый месяц. Сколько смогу.

— Хорошо.

Он помолчал.

— Мать просила передать тебе спасибо. Сказала, что ты… ну, в общем, сказала спасибо.

— Прогресс.

Дима усмехнулся.

— Прогресс.

Они сидели молча. За окном темнело. Где-то далеко, в следственном изоляторе, сидел Руслан и считал дни до этапа. Где-то плакала Тамара Петровна. А здесь, на маленькой кухне, было тихо и спокойно.

— Дима, — сказала Алина. — Ты как?

— Я никак. Устал. И пусто.

— Я тоже пусто.

Он посмотрел на неё.

— Мы похожи.

— Похожи.

Он взял её руку. Она не отняла.

— Алин, я хочу тебя спросить. Только честно.

— Спрашивай.

— Ты меня простила?

Она думала долго. Минуту, две, пять.

— Не знаю, — ответила наконец. — Я перестала злиться. Это уже много.

— Этого мало?

— Для начала достаточно.

Он кивнул.

— Я подожду.

— Знаю.

Ночью она долго не могла уснуть. Ворочалась, смотрела в потолок, думала. О Руслане, о пяти годах, о деньгах, о Диме. О том, что будет дальше.

Под утро провалилась в тяжёлый сон без сновидений.

Проснулась от запаха кофе. Дима уже был на кухне, жарил яичницу. На столе лежала записка: «Ушёл в магазин, скоро буду».

Алина улыбнулась. Мелочь, а приятно.

За завтраком они обсуждали планы на выходные. Дима предложил съездить за город, в лес. Алина согласилась. Хотелось воздуха, тишины, простора.

В субботу они уехали. Лес встретил их тишиной и запахом прелой листвы. Они гуляли по тропинкам, собирали грибы (почти не нашли), кормили белок. Дима шутил, Алина смеялась. Впервые за долгое время — по-настоящему.

— Спасибо, — сказала она, когда они сидели на поваленном дереве и пили чай из термоса.

— За что?

— За сегодня. За лес. За то, что вытащил.

— Я рад, что тебе нравится.

Он смотрел на неё, и в его глазах было что-то тёплое, давно забытое.

— Алин, — сказал он. — Можно я тебя поцелую?

Она подумала секунду.

— Можно.

Он поцеловал её. Легко, осторожно, будто боялся спугнуть. Алина закрыла глаза. Внутри дрогнуло что-то. Совсем слабо, но дрогнуло.

Вечером они вернулись домой. Уставшие, довольные, немного замерзшие. Дима затопил камин (в квартире был электрический, но он создавал иллюзию тепла). Алина приготовила ужин.

— Знаешь, — сказала она, когда они сидели у камина. — Я, кажется, начинаю оттаивать.

— Правда?

— Правда. Медленно. Но начинаю.

Он обнял её. Она прижалась.

— Я так ждал.

— Я знаю.

Они просидели так до полуночи. Молча. Просто рядом.

В воскресенье позвонила Тамара Петровна. Алина видела, как Дима посмотрел на экран, поморщился, но взял трубку.

— Да, мам. Что случилось?

Пауза. Потом Дима побледнел.

— Когда? Где? Как она?

Алина насторожилась.

— Я приеду. Жди.

Он положил трубку.

— Что?

— Тётя Люба. Мамина сестра. Инсульт. В больнице. Мать одна, ей плохо. Я должен поехать.

— Поезжай.

— Ты со мной?

Алина замерла. Ехать к Тамаре Петровне. В её мир. В её боль.

— Дима, я не знаю…

— Я понимаю. Прости, что прошу. Но мне страшно. Вдруг мать тоже упадёт? Вдруг с ней что-то?

Алина смотрела на него. В его глазах был страх. Настоящий, не наигранный.

— Хорошо, — сказала она. — Я поеду.

Он удивился.

— Правда?

— Правда. Но только с тобой. И только на час.

— Спасибо.

Они собрались за пять минут. Дорога заняла полчаса. Тамара Петровна жила в старой хрущёвке на окраине. Подъезд пахло кошками, лифт не работал, пришлось подниматься пешком на пятый этаж.

Дверь открыла сама Тамара Петровна. Красная, заплаканная, в старой кофте.

— Дима! — она бросилась ему на шею. — Дима, Люба…

— Я знаю, мам. Что医生说?

— Инсульт. Тяжёлый. В реанимации. Сказали, если выживет, будет овощем.

Она рыдала. Дима обнимал её, гладил по голове. Алина стояла в стороне, не зная, куда себя деть.

Тамара Петровна вдруг подняла голову, увидела Алину.

— А ты чего пришла? На моё горе посмотреть?

— Мам! — осёк её Дима. — Она со мной приехала. Поддержать.

— Поддержать? — свекровь вытерла слёзы. — Она меня поддерживать? Которая деньги с моего сына тянет, которая брата его в тюрьму отправила?

— Я отправила? — Алина не выдержала. — Это ваш сын подрался с человеком до полусмерти. Это он сам себя отправил. А деньги я дала, между прочим. На адвоката.

— Дала! А теперь требуешь! У Димы требуешь! Я знаю, он тебе каждый месяц переводит! Ползарплаты!

— Это его долг. По договору.

— Договор! — Тамара Петровна сплюнула. — Дура ты, если думаешь, что это договор семью заменит. У тебя ничего святого нет, кроме денег.

Алина почувствовала, как внутри закипает злость. Та самая, которая спала два месяца.

— Святое? У меня святое — это мой дом, моя работа, моё здоровье. А у вас? Вы своего сына воспитали так, что он в тюрьме сидит, а второй между вами и женой разрывается. И вы ещё учите меня жизни?

— Ах ты…

— Мам, хватит! — Дима встал между ними. — Прекратите обе.

Тамара Петровна снова заплакала.

— Дима, ты слышишь, что она говорит? Она моих детей оскорбляет!

— Она правду говорит, мам. Руслан сам виноват. А Алина нам помогла. Не забывай.

Свекровь смотрела на сына так, будто видела впервые.

— Ты… ты на её стороне?

— Я на стороне правды. А правда в том, что ты никогда не принимала Алину. С первого дня. А она терпела. Помогала. Даже когда не должна была.

Тамара Петровна молчала. Потом медленно опустилась на табуретку.

— Уходите, — сказала тихо. — Оба. Я сама справлюсь.

Дима шагнул к ней.

— Мам…

— Уходите, я сказала.

Он посмотрел на Алину. Та развернулась и вышла.

В машине они молчали. Дима вёл, глядя прямо перед собой. Алина смотрела в окно.

— Прости, — сказал он наконец.

— За что?

— За неё. За всё.

— Ты не виноват.

— Виноват. Я должен был раньше поставить её на место. Годы назад. Когда мы только поженились.

— Поздно теперь.

— Знаю.

Они въехали во двор, припарковались. В машине было тихо.

— Алин, — сказал Дима. — Я хочу, чтобы ты знала. Я выбираю тебя. Всегда. Что бы ни случилось.

Она повернулась к нему.

— Даже если мать будет против?

— Даже если весь мир будет против.

— Красиво говоришь.

— Я не говорю. Я делаю. Последние два месяца я делал. Ты видела?

— Видела.

— Этого достаточно?

Она думала.

— Пока достаточно. Посмотрим, что дальше.

Он кивнул.

— Посмотрим.

Дома они долго сидели на кухне, пили чай. Разговаривали о разном. О работе, о планах, о лете. О том, что хорошо бы съездить на море в следующем году.

— Вдвоём, — сказал Дима.

— Вдвоём, — согласилась Алина.

Ночью она позвала его в спальню. Просто сказала:

— Иди сюда.

Он пришёл. Они лежали рядом, обнявшись. Алина чувствовала тепло его тела, слышала дыхание. Внутри было спокойно.

— Я тебя люблю, — прошептал Дима.

— Я знаю.

— А ты?

Она помолчала.

— Я тоже. Кажется.

Он поцеловал её в макушку.

— Этого достаточно.

Утром Алина проснулась рано. Дима ещё спал. Она смотрела на него, на его лицо, расслабленное, молодое, и думала о том, сколько всего они пережили. И что самое страшное, кажется, позади.

Встала, сходила в душ, сварила кофе. Когда вернулась в спальню, Дима уже проснулся, сидел на кровати, смотрел в телефон.

— Что там?

— Мать пишет. Тётя Люба умерла.

Алина села рядом.

— Соболезную.

— Спасибо. Надо ехать на похороны.

— Поезжай.

— Один?

— Хочешь, чтобы я с тобой?

— Хочу. Но понимаю, если не захочешь.

Алина думала. Похороны — не место для скандалов. Там будет Тамара Петровна, будут родственники, будут косые взгляды.

— Я поеду, — сказала она. — Но если твоя мать начнёт меня оскорблять, я уйду. Сразу.

— Договорились.

Похороны были через два дня. Алина надела чёрное платье, купила цветы. В церкви было много народа, пахло ладаном, гроб стоял в центре. Тамара Петровна сидела в первом ряду, вся в чёрном, с опухшим лицом.

Увидела Алину, дёрнулась, но промолчала. Дима подошёл к матери, обнял. Алина осталась в стороне.

После отпевания были поминки. В кафе, недалеко от кладбища. Алина сидела с краю, почти ни с кем не разговаривала. К ней подходили какие-то женщины, спрашивали, кто она. Услышав, что жена Димы, странно смотрели, но ничего не говорили.

Тамара Петровна подсела к ней, когда все уже расходились.

— Слушай, — сказала она тихо. — Я… я не умею извиняться. Но ты пришла. Спасибо.

Алина кивнула.

— Тётя Люба была хорошая.

— Была. Мы с ней дружили. Всю жизнь.

Они помолчали.

— Ты Диму береги, — сказала свекровь. — Он у меня один остался. Руслан теперь надолго.

— Буду.

— И деньги я верну. За Руслана. Продам что-нибудь, но верну.

— Не надо. Мы разберёмся.

Тамара Петровна посмотрела на неё долгим взглядом.

— Ты, конечно, стерва. Но правильная стерва. Таких мало.

Алина усмехнулась.

— Спасибо. Наверное.

— Это комплимент. У нас, у баб, по-другому нельзя. Либо тебя сожрут, либо ты. Ты не дала себя сожрать. Молодец.

Она встала и ушла. Алина смотрела ей вслед и думала, что это, наверное, самое близкое к примирению, что они когда-либо получат.

Домой ехали молча. Дима держал её за руку, смотрел в окно.

— Ты как? — спросила Алина.

— Устал. И странно как-то. Руслан в тюрьме, тётя Люба умерла, мать… мать, кажется, сдаёт.

— Она сильная.

— Сильная. Но сколько можно?

— Сколько нужно.

Он повернулся к ней.

— А ты? Ты как?

— Я рядом.

— Спасибо.

— Не за что.

Дома они долго сидели на кухне, пили чай, разговаривали. О жизни, о смерти, о будущем. О том, что теперь всё будет по-другому.

— Алин, — сказал Дима. — Я хочу тебе кое-что предложить.

— Что?

— Давай распишемся снова.

— Мы расписаны.

— Я про другое. Давай заключим брачный контракт. Чтобы ты была спокойна. Чтобы никаких претензий на квартиру, на деньги. Чтобы если что — всё честно.

Алина удивилась.

— Ты серьёзно?

— Вполне. Я тебе доверяю. И хочу, чтобы ты мне доверяла. А контракт — это просто бумага. Которая защитит нас обоих.

Она думала.

— Зачем тебе это?

— Затем, что я не хочу, чтобы ты когда-нибудь думала, что я с тобой из-за квартиры. Или из-за денег. Я с тобой, потому что люблю.

— Красиво.

— Я серьёзно.

— Знаю. Но контракт… это как-то… не романтично.

— Зато честно.

Алина смотрела на него. Он изменился. Правда изменился. Исчез тот мальчик, который прятался за мамину спину. Появился мужчина.

— Хорошо, — сказала она. — Давай.

Он улыбнулся.

— Правда?

— Да. Но с условием.

— С каким?

— В контракте пропишем, что у нас раздельный бюджет. Полностью. И никаких родственников в доме без моего согласия.

— Договорились.

Они рассмеялись. Впервые за долгое время — вместе, легко, свободно.

Вечером Дима пошёл в магазин. Сказал, что хочет приготовить ужин. Особенный. Алина осталась дома, включила музыку, прибралась.

Через час он вернулся с двумя полными пакетами.

— Что там? — спросила Алина.

— Сюрприз.

Он выложил продукты на стол. Стейки. Два. Мраморная говядина, дорогая, красивая. Сыр с плесенью. Вино. Овощи. Фрукты. Шоколад.

— Помнишь? — спросил он. — С этого всё началось.

— Помню.

— Я хочу, чтобы этим и закончилось.

— Чем закончилось?

— Старым. И началось новое.

Он принялся готовить. Алина помогала. Они возились на кухне, смеялись, пробовали соусы. Как в старые добрые времена. Только лучше.

Когда ужин был готов, Дима зажёг свечи. Накрыл на стол. Налил вино.

— За нас, — сказал он.

— За нас.

Они чокнулись. Алина отрезала кусок стейка. Мясо таяло во рту.

— Вкусно, — сказала она.

— Старался.

— Получилось.

Они ели, разговаривали, смеялись. За окном темнело, в комнате горели свечи, играла тихая музыка.

— Алин, — сказал Дима, когда ужин подходил к концу. — Можно вопрос?

— Да.

— Ты счастлива?

Она подумала.

— Сейчас — да.

— А вообще?

— Вообще — буду. Мы будем.

Он улыбнулся.

— Я тебя люблю.

— Я знаю.

— А ты?

— И я тебя.

Он встал, подошёл, обнял. Она прижалась.

— Спасибо, — прошептал он. — За шанс.

— Не за что.

Они стояли так долго. Потом он отстранился, посмотрел в глаза.

— Алин, я обещаю. Никогда больше. Никаких родственников, никаких проблем, никаких раздельных бюджетов, кроме тех, что ты сама захочешь.

— Раздельный бюджет — это хорошо, — улыбнулась она. — Это когда ты идёшь в магазин со своими деньгами, дорогой.

Он рассмеялся.

— Я понял. Больше никаких стейков за чужой счёт.

— Вот именно.

Они снова обнялись.

За окном шумел город. Где-то далеко, в колонии, сидел Руслан и считал дни. Где-то в хрущёвке плакала Тамара Петровна, оплакивая сестру и сына. А здесь, в маленькой уютной квартире, двое людей начинали всё сначала.

С чистого листа. С честными правилами. С любовью.

Которая, кажется, всё-таки выжила.

Ночью Алина проснулась от того, что Дима во сне прижался к ней. Она улыбнулась в темноте, погладила его по голове.

— Всё будет хорошо, — прошептала она. — Обязательно будет.

И сама не заметила, как уснула.

Утром их разбудил звонок в дверь. Настойчивый, громкий.

Алина посмотрела на часы — восемь утра. Дима застонал, натянул одеяло.

— Кого там носит в такую рань?

— Не знаю. Я открою.

Она накинула халат, пошла к двери. Посмотрела в глазок.

На лестничной клетке стояла Тамара Петровна. С чемоданом. С опухшим лицом. С надеждой в глазах.

Алина закрыла глаза. Вдохнула. Выдохнула.

— Кто там? — крикнул Дима из спальни.

Алина не ответила.

Она стояла и смотрела на дверь. За ней была новая проблема. Новая драма. Новый выбор.

Но теперь она знала, что делать.

Она повернула ключ в замке.