— Лена, ты вообще в своём уме?! Ты мать мою выставила нищенкой! Она там ревёт, как в сериале, а ты тут кашку мешаешь!
Дмитрий влетел в прихожую, даже ботинки не развязал — топнул по коврику так, что песок с подошв посыпался, как в песочных часах. Куртка распахнута, шапка на затылке, глаза злые. Я у плиты, на одной конфорке кастрюлька, на другой чайник свистит, Кирюша на табуретке болтает ногами и делает вид, что он в домике.
— Ты обувь сними, герой, — спокойно сказала я. — Мы тут не на вокзале.
— Да плевать на обувь! Ты понимаешь, что натворила? Мама полгода эту поездку ждала!
— А я полгода ждала, когда наш холодильник перестанет умирать каждую неделю, — ответила я и выключила чайник. — И, сюрприз, он умер. Прямо окончательно. Без вариантов. Поэтому да, я купила новый.
Дмитрий сделал шаг ближе, будто собирался меня победить взглядом.
— Можно было взять подешевле!
— Можно было взять подешевле мужа, — сказала я и тут же услышала, как Кирюша тихо прыснул в кулак. — Но я вот тебя уже взяла, обратно по чеку не сдать.
— Лена…
— Дим, не начинай. Я потратила премию. СВОЮ. Не “на маникюр и кофейни”, как любит рассказывать твоя мама. А на технику, которая сохраняет продукты, которые ты же и ешь.
— Мама… — он запнулся, потом выпалил: — Мама рассчитывала на билет! Я ей обещал!
Я повернулась и посмотрела на него так, как смотрят на человека, который только что признался, что пошёл за хлебом и купил моторную лодку.
— Ты ей обещал. А мне ты когда обещал? Что ты оплатишь садик? Что ты закроешь коммуналку? Что ты хотя бы перестанешь говорить “я в поиске” так, будто ты первооткрыватель?
— Не надо вот этого…
— Надо. Очень надо.
Кирюша затих, сделал серьёзное лицо и начал сосредоточенно ковырять ложкой столешницу. Он понимал: сейчас начнётся взрослая часть вечера.
Дмитрий выдохнул, попытался перейти на “разумный тон” — тот, который у него включается, когда он чувствует, что проигрывает.
— Лена, ну это же мама. Не чужой человек. Она к сестре хотела. Ей тяжело одной…
— Ей не тяжело одной, ей тяжело без спектакля, — я отодвинула кастрюльку. — А ещё ей тяжело без контроля. И тебе, кстати, тоже. Вы два артиста одного театра.
— Ты перегибаешь!
— Я? — я усмехнулась. — Дим, у нас неделю продукты стояли на балконе. На улице то плюс, то минус. Молоко — как лотерея. Йогурт — как казино. И ты мне сейчас рассказываешь про билет.
Он сжал губы.
— Мама уже всем рассказала, что поедет. Она ждала. Она собрала сумку. Она…
— Она позвонила тебе, поплакала — и ты побежал сюда орать. Я всё правильно понимаю?
— Она расстроилась!
— А я, значит, должна радостно хлопать в ладоши: “Ура, Валентина Ивановна расстроилась, давайте срочно найдём деньги из воздуха”?
Дмитрий дернулся.
— Лена, ты издеваешься!
— Я не издеваюсь, я выживаю, — сказала я ровно. — И знаешь, что обидно? Ты четыре месяца “ищешь себя”, а находишь только причины, почему я виновата.
Он открыл рот, потом закрыл. Как рыба в аквариуме, которой корм не насыпали.
— Я ищу работу!
— Да? — я прищурилась. — Тогда покажи мне, пожалуйста, хоть одно подтверждение. Любое. Переписку, приглашение, отклик. Что угодно, кроме твоего “ну я смотрел вакансии”.
— Ты мне не веришь?
— Я тебе верю ровно настолько, насколько у нас в холодильнике было холода последние две недели.
Кирюша поднял голову:
— Папа, а почему бабушка плачет?
Дмитрий дёрнулся, как будто его током ударило.
— Потому что… потому что… — он замялся.
Я вздохнула, наклонилась к сыну:
— Бабушка плачет, потому что ей обидно. Но обида — это не повод ругаться. Понял?
— Понял, — серьёзно сказал Кирюша. — А папа ругается.
— Папа сейчас перестанет, — быстро сказал Дмитрий, глядя на меня исподлобья. — Лена, давай нормально. Давай как-то решим.
— Решим, — кивнула я. — Очень просто: ты больше никому ничего не обещаешь за мой счёт.
— Это не за твой счёт, это… это семейное!
Я усмехнулась:
— Семейное — это когда двое складывают. Сейчас складываю я. А ты — складываешь руки и обижаешься.
Он развернулся и ушёл в комнату так, будто за ним закрылись ворота какой-то крепости. Дверь не хлопнул — но я услышала это “не хлопнул” громче любого хлопка.
Я покормила Кирюшу, вытерла ему рот, собрала со стола крошки. В голове стучало одно: “Он опять побежит жаловаться. Опять. Как мальчик, которого обидели во дворе”.
Телефон зазвонил ровно через час. Конечно же.
— Елена, — голос Валентины Ивановны был сахарный, но с песком. — Я хочу понять. Ты что себе позволяешь?
— Добрый вечер, Валентина Ивановна, — сказала я максимально вежливо. — У нас всё нормально. Вы по какому вопросу?
— По какому… — она фыркнула. — Ты сорвала поездку. Дима мне обещал, что вы купите билет. Я уже всем сказала. Я уже…
— Стоп, — перебила я. — Дима вам пообещал. Меня он не спросил. Это первое.
— А второе?
— Второе — у нас сломался холодильник, и я купила новый. Это называется “приоритет”.
— Приоритет… — она вытянула слово так, будто оно было кислым. — Ты всегда так. Сначала твои железки, потом люди.
— Валентина Ивановна, холодильник — это не “железка”. Это еда. Ребёнок. Дом.
— А я кто? Я не человек?
— Вы человек. Но вы взрослый человек. И вы прекрасно умеете искать варианты. В отличие от вашего сына, который умеет только обещать.
Там повисла пауза. Потом голос стал тоньше, опаснее:
— Ты сейчас не перегни. Дима — мой сын. И я вижу, как ты его давишь.
— Я его не давлю. Я его кормлю, — сказала я и сама удивилась, как спокойно у меня получилось.
— Вот! Вот! Ты это говоришь с таким видом, будто он тебе обязан!
— Он обязан хотя бы не выставлять меня виноватой, когда сам напортачил.
— Он мне сказал, что ты премию… премию потратила “на своё”!
Я чуть не рассмеялась:
— “На своё”? На холодильник, который стоит на нашей кухне и хранит наши продукты? Очень “моё”.
— Елена, — она набрала воздуха, — в нормальной семье женщина не решает одна.
— В нормальной семье мужчина работает или хотя бы реально ищет работу, — ответила я. — А не играет в “я в процессе” и не бегает к маме за сочувствием.
— Ты хамка, — выдохнула она.
— Возможно. Но зато холодильник теперь не течёт.
— Я приеду завтра, — сказала она вдруг. — Нам надо поговорить. Лицом к лицу.
— Валентина Ивановна, завтра будний день, я работаю.
— Значит вечером. Я приду. И Дима будет дома.
— Вы можете прийти, — сказала я. — Но предупреждаю: если начнётся крик, я разговор прекращу.
— Ты мне условия ставишь?!
— Я ставлю условия для своей кухни, — сказала я и отключилась.
Дмитрий вышел из комнаты, как по сигналу.
— Ты с ней так разговаривала?
— А как надо? На коленях? — я подняла бровь. — Дим, она объявила приезд как проверку. Ты ей это тоже пообещал?
Он отвёл глаза.
— Она сама…
— Конечно. Она “сама”. А ты “просто стоял рядом”. Удобная позиция.
Дмитрий сел на край табуретки.
— Лена, мне правда неприятно. Она моя мать.
— А я твоя жена. И у нас ребёнок. И когда ты выбираешь “мама расстроилась”, ты автоматически говоришь мне: “твоя усталость — неважно”.
— Я так не говорил!
— Ты так делал, — отрезала я.
Он молчал. И в этом молчании было больше признания, чем в любых словах.
На следующий день Валентина Ивановна всё-таки приехала. Вечером. Как ревизор. Звонок в дверь — короткий, уверенный, будто она не в гости, а “по праву”.
Я открыла. Она стояла в пальто, с сумкой и с лицом, где было написано: “Сейчас я наведу порядок”. Её взгляд мгновенно пробежал по прихожей: обувь, куртки, детская машинка, которую Кирюша оставил на проходе как ловушку.
— У вас всё как обычно, — сказала она вместо “здравствуйте”.
— И вам добрый вечер, — ответила я. — Проходите, раз уже пришли.
Дмитрий вышел из комнаты, виновато улыбнулся:
— Мам…
— Не “мам”, — отрезала она. — Я тут не ради нежностей.
Мы сели на кухне. Я налила чай. Она демонстративно чай не тронула.
— Ну, Елена, — начала она, — объясни мне. Почему ты решила, что деньги — только твои?
— Потому что их на карту получаю я, — сказала я. — И потому что расходы закрываю я.
— А Дима? Он что, воздух?
— Он сейчас — “поиск себя”, — сказала я. — И “поиск себя” почему-то не оплачивает ни садик, ни продукты.
Валентина Ивановна повернулась к сыну:
— Дима, ты слышишь? Она тебя унижает.
Дмитрий шевельнулся, как будто хотел провалиться под линолеум.
— Мам, Лена просто…
— Просто что? — я посмотрела на него. — Просто говорит факты?
Свекровь хлопнула ладонью по столу. Чайник подпрыгнул.
— Ты слишком много себе позволяешь! В семье так не разговаривают!
— В семье так не живут, — сказала я. — Когда один пашет, а второй обещает маме поездки.
Валентина Ивановна сузила глаза:
— Так вот кто виноват. Я, конечно. Я “манипулятор”, “контролёр”…
— Я этого не говорила, — сказала я, хотя подумала именно это. — Я говорю: вы не должны решать, что нам делать с деньгами.
— Я не решаю! Я прошу!
— Вы не просите. Вы давите. Разница ощутимая.
Она повернулась к Дмитрию:
— Дима, скажи ей. Скажи, что ты мужчина. Что ты глава. Что ты…
Я не выдержала:
— О, началось. “Глава”. Дим, ты хоть раз за последние месяцы был “главой” в платежах? В чём-то кроме того, как громко хлопать дверью?
— Лена! — Дмитрий дернулся. — Не надо…
— Надо. Потому что иначе это будет продолжаться вечно.
Валентина Ивановна наклонилась вперёд:
— Ты его держишь! Он из-за тебя перестал быть собой!
— А кем он был “собой”? — спросила я. — Тем, кто работал и принимал решения? Так я не против. Я только за. Но он сейчас не принимает решения. Он перекладывает их на меня и на вас.
Свекровь резко улыбнулась — той улыбкой, которая у людей бывает перед “самым главным козырем”.
— А знаешь, что ещё, Елена? Дима мне сказал, что у него уже есть работа. Что он скоро выйдет.
Я почувствовала, как у меня внутри что-то холодеет — как будто холодильник всё-таки не выключили.
— Что? — я повернулась к Дмитрию. — Дим?
Дмитрий побледнел.
— Ну… я… — он начал мямлить. — Я… мам, ну…
— То есть ты сказал ей, что у тебя есть работа? — медленно спросила я. — И мне ты об этом не сказал?
— Я хотел сначала точно…
— “Сначала точно” — это когда у тебя договор или хотя бы выход на смену, — сказала я. — А не когда ты “просто хотел”.
Валентина Ивановна торжествовала:
— Вот! Видишь? Он боится тебе сказать! Потому что ты его задавила!
Я резко встала.
— Нет. Он не боится. Он врёт. И мне, и вам.
Дмитрий поднялся тоже:
— Лена, не так…
— А как “так”, Дим? — я повысила голос. — Ты четыре месяца говоришь “в процессе”. А маме рассказываешь сказки про работу. Зачем?
Он сглотнул.
— Я… я не хотел, чтобы она переживала.
— А я, значит, могу переживать? — я усмехнулась. — Отлично устроился. Мама пусть живёт в иллюзии, а жена пусть живёт в реальности и платит.
Валентина Ивановна поднялась, хлопнула сумкой по стулу:
— Дима, ты видишь? Она истерит! Вот поэтому ты мне и говорил, что дома невозможно!
Я посмотрела на Дмитрия:
— Ты говорил маме, что дома невозможно?
Он молчал. И это молчание было громче любого “да”.
— Понятно, — сказала я. — Тогда слушайте внимательно оба. Я не собираюсь быть “плохой” в вашей семейной пьесе. Хотите играть — играйте без меня.
— Ты что, угрожаешь? — свекровь аж задохнулась.
— Я не угрожаю. Я предупреждаю, — сказала я. — Ещё раз: больше никаких обещаний за мой счёт. И больше никаких разговоров про меня за моей спиной. Вы хотите обсуждать — обсуждайте при мне.
Дмитрий нервно потер лицо.
— Лена, ну… давай без…
— Без чего? — я наклонилась к нему. — Без правды? Без ответственности? Без твоих “ой, само получилось”?
Кирюша выскочил из комнаты, как маленький пожарный на вызов.
— Мам, ты чего кричишь? — он посмотрел то на меня, то на бабушку, то на папу. — Папа опять виноват?
— Кирюша, иди в комнату, — тихо сказала я. — Мы взрослое обсуждаем.
— Я тоже взрослое, — важно сказал он. — Я уже сам штаны надеваю.
Я не выдержала и фыркнула — смешно, потому что в этом “я уже сам” было больше самостоятельности, чем у некоторых взрослых в кухне.
Дмитрий опустил голову.
— Мам, — сказал он наконец тихо. — Лена права.
Валентина Ивановна замерла.
— Что?
— Она права, — повторил он громче. — Я… я обещал тебе билет. Не спросив её. Я думал… как-нибудь. А “как-нибудь” не случилось.
Свекровь побледнела:
— То есть ты… ты выбрал её?
— Я выбрал свою семью, — сказал Дмитрий. И добавил, глядя на меня: — Я правда наврал. И тебе тоже.
— Вот это поворот, — сказала я устало. — И что ещё ты наврал?
Дмитрий вздохнул:
— Я… я не только про работу. Я… — он замялся. — Я взял немного в долг.
— У кого?
Он быстро глянул на мать:
— У мамы.
Валентина Ивановна вскинулась:
— Я дала, потому что он сказал, что вы вместе решили!
Я медленно села обратно. В голове щёлкнуло: вот оно — “обман” в чистом виде, без украшений.
— Сколько? — спросила я.
— Двадцать пять, — выдавил Дмитрий. — Я хотел перекрыть… ну… пока не найду.
— И куда они ушли? — спросила я так спокойно, что сама себе не понравилась.
Дмитрий сглотнул:
— Там… по мелочи. Интернет, что-то… и ещё…
— Ещё что? — я подняла бровь.
Он тихо сказал:
— Я купил себе телефон.
Я даже не сразу поняла, что он сказал. Потом до меня дошло, и я рассмеялась. Не потому что смешно. А потому что иначе — только матом.
— Ты купил себе телефон, — повторила я. — На деньги, которые занял у мамы, сказав, что это “мы решили”, пока я оплачиваю садик и продукты.
— Он был по акции, — пискнул Дмитрий, и это было настолько жалко, что даже Валентина Ивановна на секунду зависла.
— По акции, — кивнула я. — Конечно. А мозги у тебя тоже по акции? Или их вообще не завезли?
Валентина Ивановна схватилась за сердце — чисто театрально, без намёка на болезни, просто жест:
— Дима! Ты что творишь?!
— Вот, — сказала я и ткнула пальцем в воздух. — Вот это и есть реальность. Не “Лена жадная”, не “Лена давит”. А “Дима играет в взрослого и проигрывает”.
Дмитрий стоял, как школьник у доски.
— Лена, я… я исправлю.
— Как? — спросила я.
Он растерянно оглянулся.
— Я… найду работу.
— Ты “найдёшь” или ты завтра встанешь и пойдёшь? — я прищурилась. — Потому что если опять будет “в процессе”, я тебе честно скажу: я одна это не вытяну. И не буду.
Свекровь неожиданно села и тихо сказала:
— А мне он говорил, что ты всё контролируешь… что ты деньги прячешь.
Я посмотрела на неё:
— Валентина Ивановна, вы правда думаете, что я “прячу деньги”, когда у нас на кухне линолеум пузырями и кран капает?
Она отвела глаза:
— Я… я не знаю.
— Так узнайте, — резко сказала я. — Не со слов Димы. А по фактам. Вот факты: я работаю. Я оплачиваю. Я покупаю холодильник. А ваш сын покупает себе телефон “по акции”.
Дмитрий поднял голову, тихо сказал:
— Я верну.
— Кому? — спросила я.
— Маме. И тебе… ну… — он запнулся. — Я верну в семью.
Я усмехнулась:
— Верни сначала себя. В реальность.
Следующие дни были странные. Дмитрий как будто впервые увидел дом не как “место, где его ждут”, а как место, где каждый день что-то надо делать.
На третий день он сам сказал:
— Лена, я посижу с Кирюшей. Ты выйди на подработку.
Я даже растерялась:
— Ты уверен?
— Уверен, — кивнул он. — Мне… надо понять.
— Ну давай, — сказала я. — Только если что — звони. И не изображай из себя героя. Геройство у нас уже было, с обещаниями.
Он криво улыбнулся.
Вечером я вернулась. В подъезде пахло жареным луком от соседки и мокрыми собаками. Лифт опять не работал. Я поднялась на пятый, открыла дверь — и услышала из кухни голос Дмитрия:
— Кирюша, ты мне скажи честно: кто придумал, что дети должны есть три раза в день? Это же саботаж.
— Я не саботаж, — ответил Кирюша с набитым ртом. — Я расту.
— А я, выходит, уменьшаюсь, — вздохнул Дмитрий. — Потому что у меня сил нет. Мама твоя как это делает?
Я зашла. Картина: стол в крошках, Дмитрий в футболке с пятном каши, на плите что-то пригорело, Кирюша довольный, как кот после сметаны.
— Привет, — сказала я.
Дмитрий обернулся:
— Лена… — и выдохнул так, будто я принесла ему спасательный круг. — Это… это ад, но без спецэффектов.
— Ага, — кивнула я. — Добро пожаловать.
Он подошёл ближе, тихо сказал:
— Я понял, как ты устаёшь.
— Понял за три дня? — усмехнулась я. — Молодец. Обычно до людей доходит лет через десять и три скандала.
— Лена, я серьёзно, — он посмотрел мне в глаза. — Я был… ну… как бы рядом, но не внутри. А теперь внутри. И мне стыдно.
Я сняла куртку, повесила на крючок.
— Стыд — полезная штука, — сказала я. — Если он не превращается в “пожалей меня”.
— Не превращается. Я завтра иду. Реально. — он потер переносицу. — Есть вакансия на складе. Ничего “идеального”. Но деньги будут.
— Отлично, — сказала я. — И телефон свой “по акции” сдашь.
Он кивнул сразу, без торга:
— Да.
— И маме скажешь правду, — добавила я.
— Уже сказал, — выдохнул он. — Она… она была в шоке. Представляешь, она тоже думала, что ты “держишь деньги”.
Я усмехнулась:
— Представляю. Ей так удобнее.
Дмитрий помолчал и вдруг сказал:
— Слушай… а можно вопрос? Как ты всё это время не взорвалась?
— Я взрывалась, — ответила я. — Просто тихо. Внутри. Это хуже, кстати.
Он кивнул, потом осторожно:
— Я хочу исправить. Но… ты мне веришь?
Я посмотрела на него:
— Я верю не словам. Я верю действиям. Покажешь — поверю.
Он кивнул, как будто подписал контракт.
Через неделю Дмитрий вышел на работу. Не “мечта”, не “призвание”. Обычная работа: ранний подъём, маршрутка, смена, усталые ноги и зарплата, от которой не станешь миллионером, но можно дышать.
Валентина Ивановна позвонила в субботу. Голос у неё был другой — без привычного нажима. Как будто она впервые разговаривала не “с невесткой”, а с живым человеком.
— Лена, — сказала она, — можно я… скажу?
— Можно, — ответила я, и мне самой стало смешно: как будто я выдаю разрешение на человеческий разговор.
— Я… перегнула. — Она паузу сделала, длинную. — Я слушала Диму и думала, что ты там… командуешь. А оказалось… он сам себе командир, только без карты.
Я усмехнулась:
— Хорошее описание.
— И про деньги… — она вздохнула. — Я правда думала, что ты прячешь. А потом Дима рассказал про телефон. Я ему сказала всё, что думаю. Он даже трубку от уха отодвигал.
— Представляю, — сказала я. — Это у вас семейная традиция: громко выражать эмоции.
— Не язви, — неожиданно мягко сказала она. — Я… я понимаю, что тебе тяжело. И мне стыдно, что я… ну… лезла.
Я молчала пару секунд. Не из вредности. Из осторожности.
— Спасибо, что сказали, — ответила я. — Мне важно это услышать.
— И ещё… — она замялась. — Про поездку. Я правда хотела. Но я уже… не хочу, чтобы из-за этого были крики.
— И не будет, — сказала я. — Если всё по-человечески.
— По-человечески… — повторила она, будто пробовала слово на вкус. — Лена, ты не жадная. Я была… ну… злая. На ситуацию. Но сорвалась на тебя.
— Бывает, — сказала я. — Только давайте без спектаклей.
Она тихо хмыкнула:
— Договорились. А Дима… он правда старается?
— Старается, — ответила я честно. — Но я за ним теперь смотрю. Не как за ребёнком, а как за взрослым, который учится.
— Ладно, — сказала она. — Тогда я… я подожду. Если получится в следующем месяце — поеду. Если нет — значит нет. Мир не рухнет.
— Мир не рухнет, — подтвердила я. — У нас вон лифт три недели не работает — и ничего, живём.
Она засмеялась. Первый раз за долгое время — нормально, без злости.
В конце месяца мы действительно купили ей билет. Спокойно. Без “ты обязана”, без “я мать”, без “все плачут”.
Вечером Дмитрий пришёл домой, положил на стол чек и сказал:
— Вот. Я сам. И маме сразу сказал: “Это мы решили вместе”. Не “я пообещал”, а “мы решили”.
Я посмотрела на него:
— Молодец.
— Ты так сказала, как будто я в первом классе таблицу умножения выучил, — он ухмыльнулся.
— Дим, ты и правда сейчас как первоклассник, — ответила я с лёгкой улыбкой. — Только школа у тебя поздняя. Зато программа жизненная.
Он подошёл, обнял меня.
— Лена, — тихо сказал он, — я больше не буду так. Я правда понял.
— Посмотрим, — сказала я. — Я теперь не верю “понял”. Я верю “сделал”.
Кирюша вылез из комнаты, протёр глаза:
— А бабушка теперь не плачет?
— Бабушка теперь разговаривает, — сказал Дмитрий.
— Это лучше, — серьёзно заключил Кирюша. — Когда плачут, у меня мультики громче не слышно.
Мы рассмеялись втроём. Даже я. И в этом смехе было что-то новое: не облегчение “вроде пронесло”, а ощущение, что мы наконец перестаём жить в чужих истериках.
Позже, когда Кирюша уснул, мы сидели на кухне. Новый холодильник тихо гудел, как довольный кот. За окном мигали огни двора, кто-то на лавочке спорил про парковку, из соседней квартиры доносился телевизор.
Дмитрий налил мне чай и сказал:
— Слушай… я понял ещё одну вещь. Мама давит. И я раньше… я прятался за тебя. Типа “Лена решает”. Чтобы самому не быть плохим.
— Ну да, — кивнула я. — Удобно: ты хороший, я злая.
— Я так больше не хочу, — сказал он. — Я хочу быть взрослым. Не “сыном Валентины Ивановны”, а мужем. Отцом.
Я посмотрела на него, и мне вдруг захотелось не уколоть, не пошутить, не поставить заслон, а просто сказать правду:
— Это будет сложно. Ты привык, что тебя спасают. Мама — слезами, я — зарплатой. А теперь спасать будешь ты сам.
Он кивнул:
— Я знаю. Но я готов.
Я усмехнулась:
— Скажешь это ещё раз, когда будешь мыть ванну в воскресенье.
— Я уже мыл, — фыркнул он. — Это не ванна, это… это испытание на прочность брака.
— Поздравляю, ты его прошёл, — сказала я.
Он улыбнулся, потом вдруг серьёзно:
— Лена… прости, что я тебя подставлял. И что врал.
— Прощаю, — сказала я. — Но запомни: второй сезон этого шоу я не смотрю.
— Договорились, — сказал он.
И впервые за долгое время мне показалось, что мы не “держимся”, не “терпим” и не “выживаем”, а просто живём. С бытовыми проблемами, с усталостью, с сарказмом, но без постоянного ощущения, что тебя назначили виноватой по умолчанию.
А это, как оказалось, уже очень много.
Конец.
— А теперь встали и ушли! — приказал Денис своей матери и отцу. — И ты убирайся! — обратился он к своей сестре