— Вы вообще в курсе, что я не хостел и не пункт временного размещения для родственников с баулами? — Катя даже не повысила голос, но в прихожей от её тона стало тесно. — Или вы думали, что можно просто втащить чемоданы, мультиварку и клетчатую сумку с кастрюлями, а я растаю от счастья?
Елена Михайловна, уже успевшая снять сапоги и повесить пальто на Катин крючок, поджала губы.
— Во-первых, здравствуй. Во-вторых, это не «родственники», а мать твоего мужа. А в-третьих, если бы не я, вы бы до пенсии ютились по съёмным углам. Так что не надо этого театра одного актёра в прихожей.
Павел, который стоял между ними с видом человека, мечтающего срочно провалиться в люк, кашлянул:
— Катюш, ну давай без накала. Мама всего на пару недель. Пока у неё там ремонт.
Катя медленно повернулась к нему.
— Паша, я сейчас уточню, чтобы потом никто не делал круглые глаза. Кто-нибудь вообще спросил меня, готова ли я жить с твоей мамой в одной квартире?
— А что тут спрашивать? — тут же влезла Елена Михайловна. — Семья же. Или у вас теперь семья только на фотографиях в соцсетях?
— У нас семья, — отрезала Катя. — Поэтому у семьи есть правило: не подселяем людей без предупреждения.
— Людей? — ахнула свекровь. — То есть я у тебя уже «люди»?
— А как мне вас назвать, если вы приехали как комиссия по проверке бытовых условий? С чемоданами, с подушкой и выражением лица «я тут теперь главная».
Павел потянулся к одному из чемоданов:
— Давайте я занесу вещи в комнату и все успокоятся.
— Нет, — сказала Катя.
— Да, — сказала Елена Михайловна.
— Паша, если ты сейчас занесёшь вещи в комнату, значит, ты уже всё решил без меня.
Павел беспомощно моргнул.
— Катя, ну что ты начинаешь с порога?
— Это не я начинаю с порога. С порога начали как раз вы. Очень бодро. С колес, можно сказать.
Елена Михайловна усмехнулась и оглядела прихожую так, будто оценивает квартиру под последующую перепланировку.
— Знаешь, Катя, я всегда говорила Павлу: жениться надо на женщине с характером, а не с капризами. Но он же у нас романтик, он по глазам выбрал.
— А вы, смотрю, по квадратным метрам, — не осталась в долгу Катя. — Паша, повторяю последний раз: что происходит?
Павел шумно выдохнул:
— У мамы рабочие затянули сроки. Там ещё кухня не готова, плитку не положили, и вообще всё сложно. Две недели, максимум три.
— Три? — Катя скрестила руки. — Две секунды назад было две недели.
— Ой, ну какая разница, — махнула рукой Елена Михайловна. — Лишь бы не полгода.
— Великолепно, — сказала Катя. — То есть срок уже плавающий. Отличное начало.
Она отступила от двери и сухо добавила:
— Ладно. Заходите. Но давайте сразу. Мои вещи никто не перекладывает. На кухне я хозяйка. В спальню без стука не заходить. И, пожалуйста, без вот этого вечного «а у нас дома было по-другому».
— У вас дома, — поправила Елена Михайловна, проходя внутрь, — пока что ещё всё очень сыро в смысле порядка.
— У меня тоже есть замечание, — сказала Катя ей в спину. — Без ревизии холодильника.
— А если там нечего есть?
— Тогда вы героически переживёте этот шок.
Вечером кухня была похожа на поле тихого сражения. Катя резала салат, Павел сидел у стола с телефоном, а Елена Михайловна уже успела переставить баночки со специями, переложить полотенца и объявить, что их чайник «орет, как маршрутка на морозе».
— Я не понимаю, — сказала свекровь, приподнимая крышку кастрюли, — вы вообще когда едите нормальную еду?
Катя не обернулась.
— Каждый день.
— Это у тебя нормальная еда? Три листика, кусок курицы и что-то зелёное, как будто газон скосили?
— Это салат.
— Это тоска. Мужик после работы приходит, а дома корм для фитнес-блогеров.
— Мама, — тихо сказал Павел, — давай без этого.
— А что без этого? Я правду говорю. Ты вон похудел.
Катя резко положила нож.
— Паша похудел, потому что третий месяц на работе сидит до ночи и ест где попало. Но, конечно, удобнее сделать виноватой меня. Очень семейно.
Елена Михайловна опустилась на табурет, сцепив руки на животе.
— Катя, ты всё воспринимаешь как нападение. Никто тебя не обвиняет. Я просто говорю: мужчина должен приходить домой и чувствовать, что дома о нём подумали.
— А женщина должна, видимо, чувствовать, что её не оценивают, как домработницу на испытательном сроке.
Павел убрал телефон.
— Всё, стоп. Давайте поужинаем спокойно.
— Я бы с радостью, — сказала Катя, — но у меня ощущение, что я ужинаю на комиссии, где сейчас начнут зачитывать недостатки.
— Недостатки? — вскинулась Елена Михайловна. — Хорошо, давай про недостатки. Полы скрипят. В ванной вечно твои банки. Шторы не глажены. Муж ходит в одной и той же куртке третий сезон. А ты всё про работу, про работу.
— Шторы не глажены? — Катя даже рассмеялась. — Господи, вот она, настоящая трагедия современной семьи. Не измены, не кредиты, не враньё. Шторы.
— Не надо иронии, — сухо сказала свекровь. — Быт и есть основа семьи.
— Нет, Елена Михайловна. Основа семьи — уважение. А не ваши экспертные заключения про мои шторы.
Павел встал и взял тарелки.
— Всё, хватит. Мам, Кать, давайте без войны.
— Поздно, — сказала Катя. — Вы её уже на лестничной клетке объявили.
Ночью Катя лежала без сна и смотрела в потолок. Из гостевой комнаты слышался голос свекрови — та с кем-то говорила по телефону, полушёпотом, но так, как умеют шептать только люди, которым очень хочется, чтобы их всё равно услышали.
— Да тут всё понятно, — донеслось до Кати. — Девочка себя хозяйкой возомнила. Ничего, я её быстро на землю верну.
Катя повернулась к стене и прикрыла глаза.
— Ты слышал? — спросила она утром.
Павел застёгивал рубашку и старательно делал вид, что ищет носок.
— Что именно?
— Ночное радиовещание твоей мамы.
— Катя, ну мало ли что ты услышала.
— Я услышала достаточно. А ты, как обычно, услышал удобную тишину.
— Не начинай с утра.
— Это ты не начинай. Когда она уедет?
— Как только закончится ремонт.
— Покажи фото ремонта.
Павел замер.
— В смысле?
— В прямом. Она же каждый день говорит про плитку, рабочих, кухню. Покажи фото. Хоть одно. В двадцать первом веке даже сантехник присылает фото, если поменял кран.
Павел пожал плечами:
— Я не просил.
— Конечно. Ты вообще ничего не просишь. Ты существуешь в режиме энергосбережения.
Он вспыхнул:
— Всё, хватит. Мне на работу надо.
— А мне надо понять, сколько ещё будет этот цирк с цветастым халатом и лекциями про мою несостоятельность.
Елена Михайловна появилась в дверях, уже причёсанная и при полном боевом настрое.
— Я, конечно, не хотела вмешиваться, но раз уж вы орёте с утра, то скажу. Катя, если женщина умная, она мужа не пилит перед работой.
— А если женщина умная, — парировала Катя, — она не переезжает в чужую квартиру, не предупредив хозяйку.
— Хозяйку? — Елена Михайловна фыркнула. — Не смеши. Ипотеку кто платит?
— Мы оба.
— Основную часть — мой сын.
— А уж моральную цену — я, — сказала Катя и ушла, пока не сказала лишнего.
На работе она сидела перед экраном, а в голове гудело одно и то же: «покажи фото ремонта». Мысль была маленькая, как кнопка, но очень нужная. Вечером она написала соседке свекрови, тёте Нине, с которой однажды познакомилась на даче.
«Тётя Нина, добрый вечер. Как там у Елены Михайловны, рабочие ещё шумят?»
Ответ пришёл быстро.
«Какие рабочие, Катюш? У неё тихо. Вторую неделю квартирантка ходит. Девица в рыжем пуховике».
Катя перечитала сообщение три раза. Потом ещё раз. И в животе стало пусто и холодно.
Когда она вернулась домой, на кухне пахло жареным луком и чужой уверенностью. Елена Михайловна помешивала что-то в сковородке, будто снималась в сериале про образцовую свекровь.
— О, пришла. А я уж думала, ты сегодня у своих феечек на работе заночуешь.
— У меня к вам один вопрос, — спокойно сказала Катя.
— Один? Уже прогресс.
— Кто у вас живёт в квартире?
Павел, сидевший за столом, поднял голову.
— В смысле?
Елена Михайловна медленно повернулась.
— Что за тон?
— Нормальный тон. Я спросила: кто живёт в вашей квартире, где якобы ремонт?
Свекровь прищурилась.
— Откуда у тебя такие фантазии?
— От тёти Нины. Удивительно информированная женщина. Говорит, у вас там квартирантка. Рыжая. В пуховике. Очень помогает прояснять семейные загадки.
Павел побледнел.
— Мам?
— Ну и что? — неожиданно резко сказала Елена Михайловна. — Да, сдала. И что теперь? Мне надо на что-то жить.
Катя даже не сразу нашлась.
— Простите. То есть никакого ремонта нет?
— Есть планы на ремонт.
— А живёте вы у нас, потому что решили одновременно получать деньги от аренды и экономить на съёмном жилье?
— Наконец-то до тебя дошло, — хмыкнула Елена Михайловна. — И ничего в этом страшного нет. В семье помогают друг другу.
Катя повернулась к Павлу.
— Ты знал?
Он отвёл глаза.
— С недавних пор.
— С каких это «недавних пор»?
— Ну… дней пять.
— Пять дней? Пять дней ты знал, что меня держат за дуру, и молчал?
— Я хотел спокойно всё обсудить.
— Конечно. На пенсии, наверное. Когда все устаканится сами собой.
Елена Михайловна поставила сковородку на стол.
— Хватит делать трагедию. Я не у вас на шее. Я продукты покупаю. Коммуналку добавлю. Чего ты так завелась?
— Потому что врать не надо, — голос Кати дрогнул, но стал только жёстче. — Потому что меня выставили капризной истеричкой, когда я с первого дня говорила, что тут что-то не так. Потому что мой муж всё это время стоял рядом и делал вид, что он комнатное растение.
— Не перегибай, — буркнул Павел.
— Я? Это вы перегнули. Сначала подселение без разговора. Потом вечные уколы. Потом ложь. Что дальше? Вы мои вещи на Авито выставите как «невестка б/у, характер сложный»?
Елена Михайловна закатила глаза.
— Вот именно из-за этого языка у тебя всё и сыплется. Нормальная женщина сначала думает, потом говорит.
— Нормальная женщина сначала не врёт, — отрезала Катя. — Когда вы съедете?
— Никуда я не съеду, — спокойно сказала свекровь и села. — Пока мне так выгодно, буду жить здесь.
Катя моргнула.
— Что значит «выгодно»?
— То и значит. Я мать. Я помогала сыну с первоначальным взносом. И имею право быть рядом.
— Быть рядом — это не значит жить на моей кухне и устраивать пересмотр конституции квартиры.
— Твоей? — усмехнулась Елена Михайловна. — Ты это в Росреестре расскажи.
Павел нервно стукнул ложкой о кружку:
— Давайте без этих… юридических вещей.
— А вот нет, — сказала Катя. — Давайте как раз с ними. Завтра я подниму документы. И тогда мы очень предметно поговорим, кто тут на каких правах и за чей счёт банкет с квартиранткой.
Она ушла в спальню и закрыла дверь. Через минуту Павел постучал.
— Катя, открой.
— Не хочу.
— Надо поговорить.
— Пять дней ты не хотел говорить. Потерпи до завтра.
— Ну не драматизируй.
Она распахнула дверь.
— Не драматизировать? Серьёзно? Твоя мать врёт, живёт у нас ради выгоды, ты это скрываешь, а я не должна драматизировать? Давай я завтра без спроса приведу сюда своего троюродного дядю, он будет спать в твоих носках и рассказывать, что ты мало зарабатываешь. Посмотрим, насколько ты будешь спокоен.
Павел поморщился:
— Не надо устраивать балаган.
— Его уже устроили. Я просто наконец включила свет.
На следующий день Катя взяла отгул и поехала в МФЦ за выпиской. Вечером она сидела за столом с папкой документов, а напротив — Павел и Елена Михайловна. Вид у обоих был такой, словно их позвали на диктант по теме, которую они прогуляли.
— Итак, — сказала Катя, открывая папку. — Квартира куплена в браке. Да, ипотека оформлена на тебя, Паша. Но платежи шли с общего счёта. Вот выписки. Вот мои переводы. Вот мои закрытия ежемесячных платежей, когда ты «не успевал». Вот оплата техники, мебели, ремонта. Продолжать?
Елена Михайловна фыркнула:
— И что? Женщины всегда что-то покупают в дом. Это не делает их хозяйками.
— Зато документы делают, — очень спокойно ответила Катя. — А ещё делают записи, переписки и переводы. Поэтому разговор такой. Либо вы съезжаете в течение недели, либо я подаю на раздел имущества и определение порядка пользования квартирой. И, Паша, это не угроза. Это уже маршрут.
Павел уставился на бумаги так, будто надеялся, что они исчезнут.
— Катя, ты серьёзно сейчас про суд?
— А ты серьёзно сейчас спрашиваешь? После всего?
— Ну это же… край.
— Нет, край — это когда мне начинают объяснять, что я в собственной квартире на птичьих правах.
Елена Михайловна наклонилась вперёд.
— Ты думаешь, запугаешь? Да таких, как ты, я видела сотнями. Сначала строят из себя независимых, потом бегают и просят сохранить семью.
— Сотнями? — Катя усмехнулась. — У вас, может, кружок был? «Как испортить сыну брак за три месяца»?
— Не хами.
— Не врите.
— Я всё делала ради сына!
— Нет, — резко сказала Катя. — Ради сына делают иначе. Не селятся у него обманом. Не капают ему в уши. Не превращают его брак в коммуналку с председателем в халате.
Павел вдруг поднял голову:
— Да хватит уже на маму наезжать!
Катя замолчала и медленно посмотрела на него.
— Вот даже как. То есть на меня можно, а на маму нельзя?
— Я не это имел в виду.
— Нет, именно это. И знаешь, что самое мерзкое? Не то, что она врёт. Она хотя бы последовательна. Самое мерзкое — ты. Потому что ты каждый раз вроде бы ни при чём. Тебя как будто ветром сюда заносит. Ты не выбираешь, не решаешь, не отвечаешь. Ты просто стоишь рядом, пока меня делают виноватой за чужую наглость.
Елена Михайловна постучала ногтями по столу.
— Очень красиво сказала. Только семью так не сохраняют.
— А я уже не уверена, что тут вообще есть что сохранять.
В кухне повисла пауза. С улицы доносился гул машин, у соседей сверху что-то катилось по полу, чайник тихо щёлкнул, как человек, который тоже понял: вечер будет длинный.
Павел заговорил первым:
— И чего ты хочешь?
— Правды. И действий. Сегодня.
— Конкретно.
— Конкретно? Хорошо. Первое: твоя мама признаёт, что обманула нас. Второе: вы вместе решаете, куда она переезжает. Третье: ты перестаёшь делать из меня истеричку, когда я защищаю свой дом. И четвёртое: мы идём к семейному юристу и договариваемся по квартире цивилизованно, без спектаклей.
Елена Михайловна хмыкнула:
— Слишком жирно.
— А врать и жить за наш счёт — не жирно?
— Я, между прочим, деньги сыну давала!
— Да? Тогда покажите расписку, — тут же сказала Катя. — Или перевод. Или хоть что-то, кроме легенды.
Свекровь осеклась.
Катя заметила это мгновенно.
— Что такое?
Павел напрягся:
— Мам?
— Ничего.
— Нет уж, — Катя наклонилась вперёд. — Раз пошёл вечер откровений, давайте до конца. Где деньги, которые вы якобы дали на первоначальный взнос?
Елена Михайловна встала.
— Я не обязана перед тобой отчитываться.
— Значит, не давали?
— Давала! Просто… наличными.
Катя посмотрела на Павла.
— Ты видел эти деньги?
Он молчал.
— Паша?
— Не напрямую, — выдавил он. — Мама сказала, что часть у неё была от продажи гаража, часть с накоплений…
— То есть опять «сказала». Прекрасно. У нас брак на слове «сказала» держится, как шкаф на скотче.
Елена Михайловна вспыхнула:
— Да что ты ко мне прицепилась? Я его мать! Я для него всё!
— Вот именно. Всё. Даже лишнее.
Павел вдруг стукнул ладонью по столу — не сильно, но неожиданно.
— Хватит! Обе! Мне уже тошно от этого. Мама, скажи честно: ты давала деньги или нет?
Елена Михайловна застыла. Потом отвернулась к окну.
— Я помогала по-своему.
— Это не ответ, — тихо сказал Павел.
— А какой тебе нужен? Да, я не дала тогда всю сумму. Я сказала, что помогу, а потом не сложилось. Но я же мать! Я была рядом, советовала, искала варианты…
Катя медленно откинулась на спинку стула.
— Боже. То есть даже это было враньё.
Павел побледнел.
— Мам, ты же говорила…
— Я говорила, как лучше! — резко оборвала его свекровь. — Если бы не я, ты бы вообще эту квартиру не купил. Я тебя толкала, я бегала, я договаривалась!
— А деньги? — спросил он почти шёпотом.
— Какие ещё деньги? Всё вам деньги, деньги. Я жизнь на тебя положила!
Катя тихо рассмеялась. Смех вышел злой и усталый.
— Потрясающе. Просто шедевр. То есть я три года слушаю, что обязана быть благодарной за чужой взнос, которого не было. А теперь выясняется, что был только взнос пафосом.
— Замолчи! — крикнула Елена Михайловна.
— Не замолчу. Вы слишком долго говорили за всех.
Павел сидел, уставившись в стол.
— Значит… ты сдала квартиру, — сказал он матери. — Живёшь здесь, потому что так удобнее. Денег на взнос не давала. И всё это время ты…
— Я спасала тебя! — сорвалась она. — От неё! От этой её холодности, вечной занятости, от её «я сама, я сама»! С ней ты как квартирант, а не муж.
Катя поднялась.
— Всё. С меня хватит. Хотите знать, что будет дальше? Сейчас будет очень просто. Елена Михайловна, собирайте вещи. Сегодня вы ночуете не здесь. Где хотите: у подруги, в своей квартире, у рыжей квартирантки на табуретке — мне всё равно. Но в этой квартире вы больше не живёте.
— Да кто ты такая, чтобы меня выгонять?!
— Жена хозяина. И совладелец жилья. Уже достаточно.
Павел поднял глаза.
— Катя…
— Нет, Паша. Или сейчас ты встаёшь и помогаешь матери собрать вещи, или собираешь их вместе с ней.
Он смотрел на неё долго, будто только сейчас увидел не удобную и терпеливую Катю, а человека, который больше не собирается проглатывать всё подряд.
Елена Михайловна всплеснула руками:
— Вот! Вот она настоящая! Я же говорила — наглая, жёсткая, без сердца!
— Без сердца — это когда врут сыну в лицо, — ответила Катя. — А у меня как раз сердце есть. Поэтому я так долго это всё терпела.
Павел медленно встал.
— Мам… тебе правда лучше уехать.
Елена Михайловна замерла, потом посмотрела на него так, словно он лично отменил ей пенсию.
— Что?
— Ты уедешь сегодня.
— Ты меня выставляешь?
— Я… я не выставляю. Просто так дальше нельзя.
— Ах вот как. Значит, она тебя всё-таки дожала.
Катя усмехнулась:
— Нет, Елена Михайловна. Это вы его дожали. Я просто перестала вам мешать.
Сборы были громкими. Молнии чемоданов, хлопанье дверцами шкафа, комментарии уровня «да подавитесь вы своим браком» и «посмотрим, как вы тут без меня запоёте». Катя стояла у окна с кружкой чая и впервые за много недель дышала свободно.
Когда дверь за свекровью закрылась, в квартире стало так тихо, что было слышно, как капает вода в ванной.
Павел сел на край стула.
— Ты довольна?
Катя повернулась.
— Нет. Я бы была довольна, если бы до этого не дошло вообще.
— Ты всё разрушила.
— Я? — Она даже усмехнулась. — Это удобная версия. Запиши её куда-нибудь. Будешь рассказывать друзьям. «Пришёл домой, а жена вдруг почему-то взбесилась». Очень мужская классика.
— Не надо язвить.
— А что мне надо? Пожалеть тебя? Ты месяц смотрел, как меня втаптывают в пол, и выбирал самый комфортный жанр: невмешательство.
— Я пытался сохранить мир.
— Нет, Паша. Ты пытался сохранить комфорт. Свой. Мир ты приносил в жертву каждый раз, когда молчал.
Он потер лицо ладонями.
— И что теперь?
— Теперь мы честно признаём: у нас не семья, а затяжной ремонт с фальшивой сметой. Я устала.
— Ты про развод?
— Я про уважение. Но, кажется, мы уже опоздали.
Он долго молчал, потом глухо сказал:
— Я не хотел, чтобы всё так.
— Никто не хочет. Но у взрослых людей есть неприятная обязанность: отвечать не только за желания, но и за последствия.
— И что ты решила?
Катя поставила кружку в раковину.
— Пока — отдельно пожить. Без мамы, без круглых столов, без её ежедневного аудита моей личности. А дальше посмотрим. Через юриста. И спокойно. Потому что ещё одного сериала с воплями я не вывезу.
— Ты выгоняешь меня?
— Я предлагаю тебе пожить у друга или снять что-то на время. В этой квартире я хочу тишины. Хотя бы раз.
— Вот так просто?
— Нет. Очень не просто. Просто я больше не буду делать вид, что это нормально.
Он поднялся, постоял у двери спальни и тихо спросил:
— Ты меня хоть немного любишь ещё?
Катя смотрела на него устало, без злости, почти с жалостью.
— Я, Паша, слишком долго любила нас обоих одна. А это, как оказалось, очень дорогой вид спорта.
Через три дня он съехал к коллеге. Через неделю они встретились у юриста. Без крика. Без мамы. Без иллюзий.
— Я не хочу войны, — сказал Павел, глядя в стол. — Давай по-человечески.
— Вот это надо было говорить раньше, — ответила Катя. — Но да, давай по-человечески. С документами, а не с семейными мифами.
Разговор был длинный, тяжёлый и на удивление трезвый. Они обсудили квартиру, платежи, варианты выкупа доли. Несколько раз Павел пытался уйти в свою старую манеру «ну потом решим», но Катя мягко и безжалостно возвращала его к сути.
— Не потом. Сейчас.
— Катя, ну это же сложно.
— Сложно было жить втроём и делать вид, что это любовь. Бумаги — это как раз просто.
Через месяц они подписали соглашение. Павел брал паузу, искал деньги, чтобы выкупить её долю позже, а пока квартира оставалась за обоими, но жил в ней только один человек — Катя. Без подселений. Без самозахвата под видом материнской заботы.
Лидка, сидя у неё на кухне с чаем и магазинным рулетом, огляделась и присвистнула:
— Слушай, тут даже воздух другой. Раньше было ощущение, что сейчас из шкафа вылезет комиссия и скажет: «Почему полотенце висит не под тем углом?»
Катя рассмеялась.
— Я неделю вздрагивала, когда кто-то на лестнице кашлял. Думала, вернулась.
— Вернулась бы — я бы её сама в такси посадила. Без права переписки.
— Не надо. Хватит с меня драк. Я и так как будто после ремонта. Вроде стены те же, а усталость как после сноса.
Лидка прищурилась:
— А Паша?
Катя помолчала, потом пожала плечами.
— Звонит иногда. Вежливый такой стал, аж страшно. Видимо, когда мама не комментирует из-за плеча, у человека появляются целые предложения.
— И что ты?
— Ничего. Слушаю. Иногда отвечаю. Но назад я в это не полезу, пока не увижу, что там взрослый человек, а не мальчик между двумя женщинами и одной табуреткой.
Лидка фыркнула:
— Сурово.
— Справедливо.
В тот же вечер позвонил Павел.
— Привет.
— Привет.
— Я перевёл свою часть за коммуналку.
— Вижу.
— И… я хотел сказать, что мама пыталась приехать. Я не дал адрес.
Катя усмехнулась:
— Надо же. Революция.
— Не начинай.
— Я и не начинаю. Я фиксирую редкое природное явление.
Он помолчал, потом сказал:
— Ты была права.
Катя села на подоконник.
— В каком именно месте? У нас там целый сериал был.
— Во многом. Я всё время надеялся, что само рассосётся. Что если не лезть, то никто не обидится слишком сильно. А в итоге обидел всех.
— Не всех, Паша. Себя ты очень даже берёг.
Он тихо выдохнул.
— Наверное.
— Не «наверное».
— Да. Берёг.
Она кивнула, хотя он этого не видел.
— Это уже честнее.
— Есть шанс, что мы… не знаю… когда-нибудь нормально поговорим? Не как на переговорах?
— Уже говорим, — ответила Катя. — Но если ты про «всё вернуть», то нет. Не сейчас.
— Понял.
— И ещё, Паша.
— Что?
— Если твоя мама ещё раз попробует зайти сюда как к себе домой, я поставлю ей табуретку в подъезде и торжественно выдам звание «самый настойчивый гость района». Мне уже смешно, но проверять не надо.
Он неожиданно хмыкнул.
— Знаю.
После звонка Катя долго сидела у окна. Во дворе кто-то ругался из-за парковки, у соседей снизу играла музыка, на кухне шумел холодильник — самая обычная, живая, честная бытовая музыка. И в этой обыкновенности было столько покоя, что у неё неожиданно защипало глаза.
Она оглядела квартиру: свои кружки, свои книги, свой плед на диване, свои баночки в ванной — не повод для экспертизы, а просто её жизнь. Без чужих комментариев на каждое движение.
На следующий день она купила новые шторы. Неглаженые. Специально.
Повесила, отступила на шаг и сказала вслух:
— Ну всё. Теперь точно конец цивилизации.
И впервые за долгое время рассмеялась так легко, будто не отбивала свою жизнь по кускам, а просто открыла окно после слишком душной зимы.
Конец.
— Ты верил маме больше, чем мне? Ну вот тебе ДНК — подавись! — сказала Юля и подала на развод