— Ты сейчас серьёзно? Просто взял и решил, что твоя мама въедет к нам, как доставка с маркетплейса, только без права отказа? — Нина стояла в дверях кухни, сжимая в руке полотенце так, будто ещё секунда — и оно станет удавкой. — И ты мне это написал сообщением. Сообщением, Игорь. Не сказал. Не обсудил. Написал. Между «купи сметану» и «я задержусь».
— Да не въедет, а поживёт немного, — Игорь закрыл ноутбук с видом человека, который уже понял: сейчас его морально разберут на винтики и сложат по пакетам. — Ну что ты сразу заводишься?
— Потому что у меня, представь себе, ещё работает память. Я отлично помню её «немного». В прошлый раз её «немного» длилось три недели и закончилось тем, что она переставила банки на кухне по цветам, выбросила мой крем для лица, потому что «химия одна», и сказала соседке, что я не умею вести дом.
— Она не это имела в виду.
— Конечно. Она вообще никогда не имеет в виду то, что говорит. У неё удивительный талант: сказать гадость так, будто вручает тебе грамоту.
Игорь потер переносицу, поднялся и подошёл ближе.
— Нин, у неё там реально… неудобно сейчас. У соседей сверху ремонт, шум, пыль, сверлят с утра до вечера. Она не высыпается, психует. Пару недель, максимум месяц — и всё.
— Месяц? — Нина коротко, безрадостно усмехнулась. — А потом что? Потом у неё внезапно обнаружится, что в её квартире холодно, одиноко, чайник шумный, лифт медленный, район унылый и вообще у нас тут уютнее? И ты будешь стоять вот с этим лицом побитого щенка и объяснять мне, что “ну не выгонять же маму”?
— Не утрируй.
— Я? Игорь, утрирует обычно твоя мама. Например, когда называет обычный бардак после завтрака «падением цивилизации».
Из комнаты вышел их кот Барсик, посмотрел на обоих с тяжёлым философским презрением и ушёл обратно под кровать. Умный был зверь: когда в доме начиналось семейное кино с криками, он предпочитал не играть даже роль зрителя.
— Слушай, ну это же моя мать, — тихо сказал Игорь. — Я не могу её послать.
— А меня, значит, можно ставить перед фактом? Я тебе кто тут вообще? Жена или приложение к ипотеке?
— Ну зачем ты так…
— Затем, что ты вечно делаешь одно и то же. Сначала молча принимаешь решение, потом ставишь меня перед этим решением, потом смотришь глазами человека, которого жизнь обидела, и ждёшь, что я сама за всех всё вывезу и ещё останусь виноватой.
— Я не жду этого.
— Ждёшь. Просто красиво называешь. Заботой, семейными ценностями, помощью близким. А по факту это называется очень просто: твоя мама опять приходит жить в наш дом, а мне предлагается не отсвечивать и улыбаться.
Игорь вздохнул так глубоко, что на секунду показалось: ещё чуть-чуть — и у него втянется позвоночник.
— Нина, ну давай без скандала.
— Поздно. Скандал уже в прихожей тапки разувается.
Она прошлась по кухне, остановилась у окна и резко обернулась:
— Ты сам мне полгода говорил: «Наконец-то будем жить отдельно, спокойно, без советов, без контроля, без её вечного “а вот в наше время”». Или это ты для красоты говорил? Для фона?
— Я так и думаю. Но ситуация другая.
— Нет, Игорь. Ситуация та же самая. Просто ты опять решил, что моим мнением можно пренебречь, потому что я же “разумная”, “пойму”, “не чужой же человек”. Да, не чужой. Очень даже не чужой. Слишком не чужой. Настолько, что через день начнёт проверять, как я нарезаю салат, а через три — скажет, что жена должна вставать раньше мужа, иначе дом теряет уважение к себе.
— Ну, она может что-то ляпнуть, но…
— “Ляпнуть”? Игорь, твоя мама не ляпает. Она ведёт планомерную работу по моральному переустройству окружающих.
Он хотел что-то ответить, но Нина уже вошла в ритм, из которого её было не вынуть даже пожарной сиреной.
— Давай по-честному. Ты хочешь быть хорошим сыном — пожалуйста. Это достойно. Только за мой счёт не надо. Не надо делать из нашей квартиры филиал её характера.
— Да не будет этого.
— Будет. И ты это знаешь. Ты просто надеешься пересидеть между нами, как обычно. Но так не выйдет.
Он сел на стул, уткнулся взглядом в стол.
— И что ты предлагаешь? Реально. Сказать ей: “Мам, не приезжай”? После того как я сам уже сказал, что можно?
— О, прекрасно. То есть ты уже всё решил окончательно. А я тут, видимо, для декора. Очень бодрит.
— Нин…
— Нет уж, теперь послушай. Если она приезжает — ты с ней и живёшь. Ты с ней обсуждаешь цены в магазинах, смотришь дурацкие шоу, ищешь её очки, которые она сама положит в холодильник, и выслушиваешь, что гречка нынче какая-то не такая. Я в этом цирке участвовать не собираюсь.
— Это мой дом тоже.
— Вот именно. И мой. Поэтому я хотя бы имею право знать, кто сюда собирается на длительное размещение.
Игорь поднял глаза:
— Она приедет в субботу.
Нина несколько секунд молчала. Потом кивнула с таким спокойствием, что Игорю стало страшнее, чем от крика.
— Прекрасно. Значит, до субботы у тебя есть время понять, что ты натворил.
— Нина…
— Нет. Теперь уже живи с этим сам.
Она вышла из кухни, а он ещё долго сидел, глядя в кружку с остывшим чаем. Из спальни доносилось шуршание ящиков — Нина на нервах всегда начинала наводить порядок. В этом была вся её ирония: чем сильнее ей хотелось всё разнести, тем аккуратнее она складывала вещи.
В субботу Тамара Сергеевна вошла в квартиру так, будто не в гости приехала, а вернулась в управление после отпуска.
— Ой, ну наконец-то. Лифт у вас как ехал, так и едет с выражением лица. Здравствуй, Ниночка. Не суетись, я сама. Где мне разуться? Хотя что я спрашиваю, тут и так всё видно.
— Добрый день, — сказала Нина таким тоном, каким обычно приветствуют инспектора из внезапной проверки.
— Добрый, добрый. Игорёк, держи пакет осторожнее, там банка с огурцами. Я вам привезла, а то вы всё доставками питаетесь. Взрослые люди, а холодильник как у студентов.
— Мам, ну нормально у нас холодильник, — пробормотал Игорь, затаскивая сумки.
— Конечно, нормально. Просто пустовато. Ну ничего, я это быстро исправлю. О, а что это у вас коврик в прихожей такой тонкий? На нём же даже настроение не вытереть.
Нина молча взяла свою чашку и ушла на кухню. Тамара Сергеевна, не теряя темпа, проследовала за ней.
— Ниночка, я тебе не помешаю. Ты живи как жила. Я человек тихий, непритязательный. У меня всё своё: халат, крем, чай, контейнеры, даже удлинитель. Я никого не стесняю.
— Это обнадёживает, — сухо сказала Нина.
— И правильно. Я же не из тех свекровей, которые лезут. Мне чужое не надо. Просто если вижу, что можно сделать лучше, я молчать не умею. Такой характер. Прямой. Сейчас редкость.
— Нет, почему же. Такие экземпляры ещё встречаются.
Игорь кашлянул:
— Может, чай?
— Конечно, чай, — кивнула мать. — Только не тот пакетированный ужас, который у вас обычно стоит. Я свой привезла.
Первый вечер прошёл так, будто все трое подписали негласный договор: не взрываться раньше времени. Тамара Сергеевна сидела в гостиной, комментировала новости, хвалила себя за то, что взяла тёплые носки, и между делом оглядывалась по сторонам с внимательностью сотрудника описи имущества.
На следующее утро она уже хозяйничала.
— Игорёк, я твою рубашку погладила. Нина, я там в ванной твои баночки переставила, а то они стояли как попало. И полотенца надо бы разделить: для рук отдельно, для лица отдельно, а то это не дом, а вокзал.
Нина медленно поставила телефон на стол.
— Тамара Сергеевна, не трогайте, пожалуйста, мои вещи.
— Я не трогаю, я упорядочиваю.
— Мне не нужно, чтобы мои вещи упорядочивали без спроса.
— Господи, какие вы сейчас все нежные. В наше время сказали бы спасибо.
— В ваше время, возможно, и сказали бы. А в моё — просят не лазить по чужим полкам.
— Чужим? — Тамара Сергеевна подняла брови. — Сильное слово для квартиры сына.
— Нашей квартиры, — спокойно поправила Нина. — Мы её вместе покупали. Вместе платим. Вместе живём. Точнее, жили.
Игорь тут же влез:
— Так, давайте без этого.
— А с чем? — повернулась к нему Нина. — С песнями? Твоя мама в первый же день полезла в мои вещи, а я должна ей медаль дать?
— Я не “полезла”, а помогла! — возмутилась Тамара Сергеевна. — Ты же всё ставишь как попало. Тут человек без подготовки заблудится.
— Ничего. Я как-то не терялась.
— Это ты не терялась, потому что привыкла к собственному хаосу.
— Мам, — устало сказал Игорь. — Ну правда.
— Что “мам”? Я сказала неправду?
— А вы когда-нибудь пробовали просто помолчать? — Нина скрестила руки. — Не оценивать, не поправлять, не учить, не вздыхать так, будто на ваших глазах рушится эпоха. Просто побыть в гостях как обычный человек.
— Я не в гостях.
В кухне на секунду стало так тихо, что даже холодильник загудел неловко.
Нина усмехнулась:
— Вот. Наконец-то честно.
Игорь побледнел.
— Мам, в смысле “не в гостях”?
— В прямом. Я не собираюсь бегать туда-сюда, как командировочная. Мне у вас удобнее. Рядом магазины, поликлиника, остановка. И вообще, вам с моей помощью только лучше будет. А моя квартира — ну, пусть постоит. Ничего с ней не сделается.
— То есть ремонта нет? — очень тихо спросила Нина, глядя уже не на свекровь, а на мужа.
Игорь застыл.
— Игорь, — повторила она. — Ремонта нет?
Он отвёл взгляд.
— Я хотел потом объяснить…
— А, потом. Конечно. После заселения, видимо. Когда уже шкаф освободим и ключи дубликатом сделаем?
Тамара Сергеевна поджала губы:
— Не драматизируй. Подумаешь, не сразу сказали. Знали бы, что ты так отреагируешь, вообще бы не поднимали тему заранее.
— Логика шикарная. Честность отменяем, чтобы мне было удобнее врать?
— Нина, хватит, — тихо, но жёстко сказал Игорь.
Она повернулась к нему так резко, что Барсик, лежавший на подоконнике, спрыгнул и унёсся в комнату.
— Нет, это тебе хватит. Ты соврал. Осознанно. Спокойно. Сел, придумал историю про шум у соседей и продал мне её с лицом порядочного человека. И теперь стоишь и просишь меня не устраивать сцен?
— Я не знал, как по-другому.
— Ртом. Через правду. Попробуй как-нибудь, говорят, помогает.
Тамара Сергеевна театрально вздохнула:
— Вот поэтому сейчас семьи и разваливаются. Ни уважения, ни терпения. Сразу крик, претензии, самолюбие до потолка.
— А у вас, простите, всё держится на чём? На молчаливом согласии невестки быть мебелью?
— На уме, девочка. На умении не истерить по пустякам.
— По пустякам? — Нина засмеялась коротко и зло. — В мой дом въезжают без моего согласия, муж мне врёт, а это, оказывается, пустяки. Надо записать. Полезный семейный тезис.
Она пошла в спальню. Игорь рванул за ней.
— Нина, не начинай.
— А что я делаю? — она открыла шкаф, достала сумку. — Я не начинаю. Я заканчиваю.
— Только не устраивай цирк.
— Это не цирк. Это санитарные меры.
— Да перестань ты.
— Нет, это ты перестань хватать меня за рукав, как будто этим можно заклеить дыру в голове, где должна была быть совесть.
Он отступил:
— Ты реально куда-то собралась?
— Да. К Лене. В Химки. На пару дней. А там посмотрим.
— Из-за такого?
— Не “из-за такого”. Из-за вранья. Из-за того, что ты вечно выбираешь удобство вместо честности. Из-за того, что ты сейчас даже не извиняешься толком, а пытаешься сделать вид, что я истеричка.
Из гостиной донеслось громкое, нарочито обиженное:
— Игорь, я, наверное, лишняя. Раз тут такая постановка.
Нина повысила голос:
— Нет, Тамара Сергеевна, лишняя тут не вы. Тут лишняя правда. Её вообще никто звать не хотел.
Игорь сжал кулаки:
— Ну всё, хватит. Ты переходишь уже все рам… — он осёкся, подбирая другое слово. — Всё, в общем, слишком.
— А ты поздно спохватился.
Она быстро кинула в сумку джинсы, свитер, зарядку, косметичку. Потом остановилась, посмотрела на себя в зеркало и горько усмехнулась:
— Ну надо же. Я ещё вчера думала, что у меня нормальный брак. Просто с нюансами. А сегодня выясняется, что я живу в филиале семейного совета, где моё мнение существует для галочки.
— Нина, ну не уезжай. Давай поговорим нормально.
— С кем? С тобой или с твоим семейным пресс-центром из гостиной? Нет, спасибо. У меня нервная система одна.
Она вышла в прихожую. Тамара Сергеевна уже сидела на диване с лицом святой женщины, которую оболгали при честном народе.
— Ну что, собираешься? — спросила она. — Очень взрослое решение.
— По сравнению с вашим — просто образец.
— Ты ещё спасибо скажешь, что я вашему дому голову на место поставила.
— Если вы ищете благодарность, вам не в этот адрес.
Игорь встал между ними:
— Всё. Хватит. Обе.
Нина подняла сумку:
— Не надо “обе”. Не ставь нас на одну полку. Я не влезала в чужую жизнь, не врала и не делала вид, что захват квартиры — это забота.
— Ты всё переворачиваешь.
— Нет. Я, наоборот, впервые вижу картинку как есть.
Она открыла дверь, обернулась и сказала уже совсем спокойно:
— Позвони, когда поймёшь, что жена — это не бесплатное приложение к твоему чувству долга. Или не звони. Тоже вариант.
Дверь закрылась тихо. Но в тишине этой было столько злости, что Игорю захотелось выйти вслед, схватить её, вернуть, объяснить хоть что-нибудь. Только объяснять было нечем. Нечего. Он сам слышал, как жалко звучит его правда.
Первый день без Нины прошёл странно. Квартира вдруг стала слишком аккуратной и слишком чужой. Тамара Сергеевна бодро варила кашу, протирала поверхности и рассказывала, как в соседнем доме снова подняли плату за парковку. Игорь кивал, но слова до него не доходили.
На второй день стало хуже.
— Игорёк, я твои футболки перебрала. Вот эти домашние вообще выкинь, они как после ареста.
— Мам, не трогай мои вещи.
— Да что вы оба как с цепи. Я же помочь хочу.
— Помочь — это когда просят.
— Опять её слова повторяешь?
— Потому что она права.
Тамара Сергеевна замерла с полотенцем в руках:
— В чём это она права?
— Во многом. В том, что я соврал. В том, что ты сюда приехала не “на время”. В том, что вы меня вдвоём как будто поставили в положение мальчика, который должен всем угодить, а я, дурак, согласился.
— Не говори ерунды. Я мать. Я тебе плохого не посоветую.
— А я муж. Мне, наверное, тоже не стоит всё время вести себя как приложение к твоему удобству.
— То есть теперь во всём я виновата?
— Нет. Я виноват. Потому что позволил.
Она села напротив, поджала губы.
— Эта Нина тебя просто накрутила. У неё язык подвешен, конечно. Но семейную жизнь так не строят. Сегодня уехала, завтра обиделась, послезавтра поставит условие. Это не жена, а вечный митинг.
— Мам, хватит.
— Нет, это ты хватит. Я ради тебя приехала. Чтобы ты ел нормально, спал спокойно, жил по-человечески. А ты что? Из-за неё сейчас мать выгонять будешь?
Игорь рассмеялся неожиданно даже для себя. Без веселья, просто от усталости.
— Знаешь, что самое смешное? Ты ведь искренне считаешь, что делаешь добро. Вот правда. Заходишь в чужую квартиру, переставляешь жизнь людей, решаешь за них, кто прав, кто нет, — и думаешь, что это любовь. Мам, это не любовь. Это контроль в красивой упаковке.
— Ну конечно. Это она тебя научила так разговаривать.
— Нет. Это пустая квартира научила. И то, что я второй вечер ем твою запеканку и понимаю: вкусно, чисто, тихо, а дома всё равно нет.
Тамара Сергеевна побледнела:
— То есть тебе важнее жена, которая хлопнула дверью, чем мать?
— Мне важнее не жить как тряпка между двумя женщинами. И да, если честно, мне важна моя семья. А моя семья — это Нина. Не потому что ты мне не мать. А потому что я сам её выбрал. И обещал ей быть на её стороне. Хотя бы не врать.
— Значит, выгоняешь?
— Значит, тебе лучше вернуться домой. Сегодня.
— Вот так просто?
— Нет. Очень не просто. Поздно и стыдно. Но лучше так, чем продолжать этот цирк и делать вид, что всё нормально.
Она встала:
— Ладно. Хорошо. Я всё поняла. Женился — мать не нужна.
— Не начинай.
— А что мне, аплодировать? Скажи ещё спасибо, что я тебе жизнь посвятила.
— Я благодарен. Правда. Но это не даёт права распоряжаться моей жизнью сейчас.
Тамара Сергеевна молча ушла в гостиную, а через час вышла уже одетая, с сумкой и выражением лица, достойным областного драмтеатра.
— Лариса меня примет, — сообщила она. — У неё хотя бы люди не забывают, кто их растил.
— Я отвезу.
— Не надо. Справлюсь. Я, в отличие от некоторых, умею жить самостоятельно.
Дверь закрылась. На тумбе осталась только банка с вареньем и бумажка с номером мастера по окнам — Тамара Сергеевна успела и это оставить, потому что без следа она не уходила никогда.
Игорь сел на диван и уставился в стену. В квартире снова было тихо. Только теперь тишина была уже другая — не чужая, а виноватая.
Он взял телефон, долго смотрел на имя Нины и всё-таки нажал вызов.
— Да, — ответила она не сразу.
— Привет.
— Ну привет.
— Я без длинных вступлений. Ты была права.
— О, неужели. День исторических открытий?
— Заслужил. Слушай… мама уехала.
Пауза.
— Куда?
— К подруге. Я сказал, что так дальше нельзя. Что это наш дом. Что я всё испортил. Что соврал тебе. В общем, сказал всё, что должен был сказать ещё до её приезда.
— И что, язык не отвалился?
— Почти. Но, кажется, пока держится.
Она тихо фыркнула. Игорь впервые за два дня почувствовал что-то похожее на воздух.
— Я не прошу тебя сразу вернуться, — сказал он. — И не буду давить. Просто хочу, чтобы ты знала: я понял, где именно облажался. Не в том, что хотел помочь матери. А в том, что сделал это за твой счёт и ещё врал тебе в лицо.
— Непривычно слышать от тебя такие связные формулировки.
— Сам в шоке.
Снова пауза. Потом Нина спросила уже тише:
— И что дальше?
— Дальше… я хочу тебя увидеть. Не чтобы устроить спектакль с покаянием. Просто поговорить нормально. Без мамы, без фона, без этого моего идиотского “ну ты же понимаешь”.
— Я устала понимать за двоих, Игорь.
— Знаю.
— И устала быть взрослой в отношениях, где один человек вечно ищет, кого бы не обидеть, а в итоге обижает меня.
— Знаю.
— И ещё я не хочу делать вид, что всё рассосалось за один день.
— Я и не прошу.
Она помолчала, потом сказала:
— Приезжай завтра. Часов в двенадцать. Без цветов.
— Почему все женщины в момент серьёзного разговора отдельно ненавидят цветы?
— Потому что букетом у нас мужчины часто пытаются заткнуть дыру там, где должны быть поступки. Ты приезжай с лицом человека, который что-то понял, а не с веником и скорбью в глазах.
— Постараюсь.
— И кофе по дороге возьми. Нормальный. У Лены в доме растворимый, а я уже два дня живу как на даче в две тысячи седьмом.
Он невольно улыбнулся:
— Возьму.
— Игорь.
— Да?
— Я не обещаю, что всё будет хорошо.
— Я знаю.
— Но если ты снова начнёшь юлить, выкручиваться и делать вид, что все сами как-то поссорились без твоего участия, — я даже разговаривать не стану.
— Не начну.
— Вот и посмотрим.
Она отключилась. Игорь сидел ещё минуту, держа телефон в руке, как школьник после первого нормального ответа на экзамене.
На следующий день он приехал в Химки с двумя стаканами кофе и лицом человека, который наконец перестал врать хотя бы самому себе. Нина открыла дверь в старой толстовке Лены, с собранными волосами и без привычной колкости в глазах — но и без мягкости тоже.
— Заходи, — сказала она. — Только сразу предупреждаю: если начнёшь говорить “я запутался”, я тебя этим кофе и умою.
— Не начну. Я уже распутался. Цена, правда, как у элитного психолога, только платил нервами.
Она хмыкнула и пропустила его в кухню.
— Ладно. Садись. Посмотрим, способен ли ты на честный разговор без посредников и трагической мимики.
Он сел напротив и впервые за долгое время не стал искать удобных слов.
— Я струсил, — сказал он. — Не в момент её приезда. Раньше. Когда понял, что мама хочет переехать надолго, и вместо того чтобы честно сказать тебе и вместе решить, я придумал удобную ложь. Потому что боялся скандала. А в итоге устроил скандал в квадрате.
Нина молча смотрела на него.
— Я всё время жил так, будто моя задача — чтобы никто не был недоволен. Но это невозможно. И получается мерзко: я улыбаюсь всем, обещаю всем, а расплачивается почему-то тот, кто рядом. Ты.
— Наконец-то ты это произнёс, — сказала она тихо. — Потому что я уже начала думать, что у меня просто галлюцинации на фоне ипотеки и бытовухи.
— Нет. Не галлюцинации. Просто я повёл себя как бесхребетный идиот.
— О, вот это уже почти романтика.
Он невольно усмехнулся:
— Больше не буду спорить.
— И правильно. А то испортишь редкий момент адекватности.
Они помолчали. Потом Нина отпила кофе и сказала:
— Я не против того, чтобы помогать родителям. Вообще не против. Я не монстр. Но помогать — это не значит, что меня можно не спрашивать. Не значит, что в наш дом можно войти с ключами от чужой воли. И не значит, что я обязана терпеть хамство ради твоего комфорта.
— Я понял.
— И ещё. Если мы продолжаем жить вместе, ты больше никогда не ставишь меня в такие ситуации. Ни с мамой, ни с кем угодно. Никаких “я уже пообещал”. Сначала мы решаем, потом ты обещаешь. В таком порядке.
— Да.
— И когда твоя мама в следующий раз начнёт рассказывать, какая я неправильная, ты не делаешь лицо “ну вы обе по-своему правы”. Потому что нет. Не обе. Иногда одна сторона просто лезет туда, куда её не просили.
— Да.
Нина прищурилась:
— Ты чего такой покладистый? Температура нормальная?
— Просто я понял, что ещё немного — и останусь очень правым, очень хорошим сыном и очень один в собственной квартире.
Она поставила стакан на стол и вдруг улыбнулась по-настоящему, коротко, устало, но тепло:
— Вот за это тебя и терплю. Иногда ты всё-таки умеешь думать, просто с задержкой, как старый ноутбук.
— Главное, что включаюсь.
— Не зазнавайся.
За дверью послышался голос Лены:
— Ну что, помирились или мне ещё пирожки… — она осеклась сама, заглянув в кухню. — Ой. В общем, еда есть, вы тут не убейте друг друга окончательно.
— Уже поздно, — сказала Нина. — Мы перешли к редкой стадии: разговариваем как взрослые.
— Фантастика, — фыркнула Лена и ушла.
Игорь посмотрел на Нину:
— Ты вернёшься домой?
Она не ответила сразу. Покрутила стакан в руках, вздохнула.
— Вернусь. Но не потому, что всё забылось. А потому, что ты хоть что-то сделал правильно, и я это вижу. Только учти: один такой номер — и будешь жить с котом, мамиными банками и собственным чувством долга. Посмотрим, кто из вас первый попросит пощады.
— Справедливо.
— Ещё как. И Барсика не втягивай, он у нас единственный в этой истории вёл себя достойно.
Он рассмеялся, и она тоже. Не громко, не беззаботно, но по-настоящему. Как смеются люди, которые пережили очень неприятную правду и пока не знают, что дальше, но хотя бы снова сидят за одним столом, а не по разным углам собственной обиды.
Вечером они вернулись домой вместе. В прихожей было пусто, на кухне — непривычно спокойно, в ванной никто не переставлял баночки, а на холодильнике снова висели их дурацкие магниты из поездок. Барсик вышел навстречу, посмотрел сначала на Нину, потом на Игоря и снисходительно мяукнул, как начальник отдела, который решил пока не увольнять подчинённых.
— Смотри-ка, — сказала Нина, снимая куртку. — Даже кот понял быстрее тебя, кто в этом доме лишний.
— Не начинай.
— Я ещё даже толком не разогрелась.
— Это я уже вижу.
Она прошла на кухню, огляделась и тихо сказала:
— Всё-таки это наш дом. И пусть тут иногда дурдом, счета, лень, доставка, гора белья и мы с тобой с характерами, но это наше. Не отдавай его больше никому. Даже из лучших побуждений.
Игорь подошёл ближе:
— Не отдам.
— Вот и отлично. А теперь закажем что-нибудь нормальное. Я два дня жила на Лениных бутербродах и разговорах о мужиках. Ещё немного — и сама бы попросилась обратно к твоей маме. От отчаяния.
— Это уже серьёзный аргумент.
— Ещё какой. Так что давай, исправляйся. И без самодеятельности. Сначала спрашиваешь меня, потом героически спасаешь мир.
— Принято.
Она посмотрела на него, качнула головой и усмехнулась:
— Ну надо же. Всего-то понадобилось маленькое семейное землетрясение, чтобы ты научился говорить правду.
— Лучше поздно.
— Не увлекайся этой фразой. У неё лимит.
И в этой кухне, где ещё недавно воздух звенел от злости, вдруг стало по-настоящему легче. Не идеально. Не сладко до тошноты. Без розового тумана и красивых обещаний. Просто честно. А для семейной жизни, как ни крути, это иногда дороже любой показной заботы.
Конец.
— Твоя семья здесь прописана не будет! — заявила я мужу, обнаружив подготовленные документы