— Надежда, ты картошку-то хоть пожарила? Или опять будешь своими макаронами кормить? — фыркала свекровь, инспектируя мои кастрюли и холодильник.
Я чистила картошку, когда Костя вошел на кухню с сияющим лицом. Казалось, он нашел решение всех наших проблем. Но я уже знала, что его решения обычно оборачиваются для меня новыми проблемами.
— Надь, у меня новость! — он подошел сзади, обнял, и я почувствовала запах одеколона, который ему дарила мама на все праздники. — К Новому году мы можем все изменить!
Картофельная кожура, похожая на маленькую коричневую змейку, свернулась спиралькой и упала в раковину. Я продолжала чистить, ожидая, что он сейчас скажет.
— Я нашел вариант! — радостно сообщил он — Разменяем твою трешку. Купим маме однушку где-нибудь в Подмосковье. А на остальное нам с тобой двушку купим! Наконец-то, заживем отдельно!
Костя показал буклет из агентства недвижимости.
Картофелина выскользнула у меня из рук и плюхнулась в воду. Анна Павловна состроила гримасу облегчения, будто ей только что сообщили о помиловании.
— Костя, — я повернулась к нему. — Это квартира моих родителей. А им от бабушки досталось. Тут каждый угол напоминает о детстве.
— Ты опять начинаешь! — насупился муж. — Ты сама вечно жалуешься, что тебе тесно. Что мама надоедает советами.
— Да, я жалуюсь, что твоя мама учит меня, как резать лук! — ответила я. — Что она переставляет мои книги по алфавиту!
— Я всего лишь пытаюсь помочь! — обиделась Анна Павловна. — Живу тут, как приживалка последняя, права голоса не имею.
Декабрь выдался промозглым, я все чаще задерживалась на работе, сидела в опустевшем офисе, глядя в окно на мокрые огни города. Домой не хотелось категорически. Дома меня ждали брошюры с недвижимостью, разложенные на кухонном столе, и разговоры о продаже квартиры.
И Анна Павловна, которая уже нашла покупателя — «очень приличную семью с ребеночком».
Но эта квартира помнила другие времена. Помнила, как папа приносил домой елку, огромную, до потолка, а мама смеялась, что она не влезет в комнату. Помнила запах маминых пирогов с капустой, которые она пекла только по воскресеньям. Помнила бабушку, которая сидела в том кресле, где теперь восседала Анна Павловна со своими вечными пасьянсами.
А теперь что? Теперь Костя ходил по квартире с рулеткой, прикидывая, сколько можно выручить за квадратные метры. Его мама обзванивала агентов с таким рвением, будто не квартиру продавала, а избавлялась от смертельной болезни. И она цокала языком, подсчитывая в уме миллионы.
Я пробовала объяснить Косте про память, про то, что дом — это не просто стены. Он смотрел на меня, как на сумасшедшую.
— Надь, ну какая разница где жить? Главное — отдельно от мамы!
И его мама поддакивала:
— Правильно, сыночек! Нечего к старому цепляться! Жизнь-то идет!
Жизнь шла, это точно. Шла мимо меня. Как так вышло, что в своей собственной квартире я чувствую себя чужой? Анна Павловна переставила всю мебель, развесила свои иконки и портреты. Мои любимые чашки, бабушкины, с синими розами, оказались задвинуты в самый дальний угол серванта. А на столе красовался аляпистый сервиз Анны Павловны.
Я позвонила брату. Мы встретились в кафе.
— Юрка, я больше не могу, — призналась я. — Они меня загнали в угол. Костя обиделся, не разговаривает третий день. А его мамаша ходит и вздыхает.
Юра слушал с серьезным лицом, мы всегда понимали друг друга без слов. В детстве, когда родители уходили в гости, а нас оставляли с бабушкой, мы строили шалаши из одеял и представляли, что это наша крепость, которую никто не сможет разрушить. Смешно, да?
А теперь вот мою настоящую крепость хотят разменять на какую-то двушку в человейнике.
— Знаешь, что бесит больше всего? — я вытерла слезы. — Они даже не спрашивают меня. Они просто решили все сами. Костя притащил вчера какого-то покупателя! Без предупреждения! Водил его по квартире, показывал, как в музее. «А вот тут можно стену снести, а вот тут гардеробную сделать». В моей квартире! В комнате, где стоит папино пианино!
Юра был старше меня на пять лет и в детстве всегда защищал от дворовых хулиганов. Он медленно размешивал сахар в кофе и молчал, а потом сказал:
— Хочешь, я решу проблему по-взрослому?
— Как? — удивилась я.
— Увидишь, — ухмыльнулся Юрка. — Только ты должна быть готова. Когда я приеду, подыграй мне.
Двадцать третьего декабря, когда до Нового года оставалась неделя, Юра позвонил в дверь. За ним стоял какой-то крепкий мужик в синей робе с чемоданом инструментов.
— Так, — Юра прошел в гостиную, где Костя смотрел телевизор, а Анна Павловна раскладывала очередной пасьянс. — Значит так, граждане. Собираем манатки и съезжаем по-доброму. Быстро. До конфликта не доводим. У нас все документы на право собственности в наличии.
— Это еще что такое? — Костя вскочил с дивана.
Юра достал из кармана какую-то бумагу, помахал ей в воздухе.
— Квартира записана на Надежду. И только на нее. И она имеет полное право выселить отсюда кого угодно. Валера, — он кивнул мужику в синей робе, — начинай с замков.
Анна Павловна ахнула и схватилась за сердце, как в дешевом сериале, Костя побледнел.
— Надя! Ты что, с ума сошла?
Я смотрела, как Валера деловито выкручивает замки, будто кто-то выключил звук, и осталась только картинка. Вот Костя машет руками, вот Анна Павловна хватает свои иконки, вот Юра спокойно складывает их вещи в сумки.
Странно, но я вспомнила тот день, когда мы с Костей сюда въезжали пять лет назад. Он тогда на руках внес меня через порог, и мы смеялись.
Анна Павловна приехала через неделю «погостить на пару дней». Оказалось, она продала свою квартиру, не сказав сыну. И вот эти пару дней растянулись на пять лет придирок, советов, вздохов и бесконечного: «А вот я в твои годы…»
Теперь Костя орал что-то про свои права, про то, что он тут прописан.
— Прописан, но не собственник! — спокойно сказал Юра и достал телефон. — Хочешь, участкового вызовем? Объясним ситуацию? Про то, как вы принуждаете хозяйку квартиры продавать ее собственность?
Костя замолчал. Он всегда был трусом, много шума, но когда доходило до дела — сразу в кусты.
Анна Павловна металась по комнате, хватала все подряд.
— Это мое! Все мое! Я тут пять лет прожила! — кричала она.
— Надь, это же твой муж! — Анна Павловна с последней надеждой подлетела ко мне. — Как ты можешь?
— Могу, — ответила холодно я. — В своей квартире я все могу. Которую вы так хотели разменять.
Наконец они ушли.
— Ну что, — Юра отряхнул руки, — елку несу?
— Какую елку? — я все еще не могла поверить в происходящее.
— Новогоднюю, — засмеялся он. — Сейчас принесу из машины. Помнишь, как мы в детстве наряжали у бабушки? Ты еще всегда хотела повесить звезду, но не доставала.
Мы наряжали елку до полуночи, Юра притащил откуда-то коробку старых игрушек, бабушкиных, с облупившейся краской и потертой позолотой. В окне на противоположной стороне улицы в квартирах мерцали разноцветные лампочки. Кто-то уже начинал праздновать.
А у меня оставалась целая неделя, чтобы научиться жить в своей квартире по-нормальному.
— Ты СЕЙЧАС же съедешь из этой квартиры! — визжала свекровь. — Или я позову СУД! СЫНА! И ПОЛИЦИЮ!!!!!