Мороз в тот день стоял злой. Не просто щипал щёки, а пробирал до костей, забирался под пуховик, который давно уже не грел как следует. Наташа, моя соседка по прилавку, ушла греться в подсобку к мужикам-грузчикам, а я осталась. Осталась, потому что боялась, что уйди я — и в эту минуту кто-нибудь подойдёт. А подходить никто не хотел.
Рынок гудел предновогодней суетой. Люди тащили пакеты с мандаринами, ёлками, подарками. Толкались, смеялись, ругались. А я стояла за своим прилавком, заваленным вязаными вещами. Шапки, варежки, шарфы — всё, что мы с одной мастерицей навязали за осень. Руки замёрзли так, что я уже не чувствовала пальцев, и только перебирала шерстяные нитки, чтобы хоть как-то их расшевелить.
Я уже почти не верила, что сегодня хоть что-то продам. Обычно перед Новым годом брали хорошо, но в этот раз какой-то нелёгкий день выдался. То ли мороз всех распугал, то ли место наше неудачное.
И тут я услышала этот смех.
Сначала даже не поняла, почему он так резанул по сердцу. Просто смех — мало ли кто смеётся на рынке. Но что-то заставило меня поднять голову. И я замерла.
Он стоял в десяти метрах от меня. Дмитрий. Мой бывший муж.
Он был в своём любимом длинном пальто, которое мы когда-то вместе выбирали, с этим его вечным шарфом, небрежно накинутым на плечи. Выглядел так, будто сошёл с обложки журнала про успешную жизнь. И смотрел прямо на меня.
Смотрел и смеялся. Не надо было слышать слов, чтобы понять — смеётся он надо мной. Этот его смех я узнала бы из тысячи. Так он смеялся, когда его подчинённые приносили дурацкие отчёты. Так он смеялся, когда я пыталась ему что-то доказать, а он считал, что женщина не может разбираться в делах лучше него.
Рядом с ним стояла девушка. Молодая, красивая, с идеальным макияжем, который не боится никакого мороза. И шуба. Длинная, пушистая, явно очень дорогая шуба. Я даже не знаю, как называются такие меха. Я в своей жизни шуб не носила. Даже когда мы были женаты, он говорил, что мне и пуховика хватит.
Дмитрий что-то сказал девушке, кивнул в мою сторону. Она посмотрела на меня с лёгким любопытством, как смотрят на бездомную кошку — вроде и жалко, но близко не подойдут. Потом она засмеялась тоже. Тоненько, деликатно, прикрывая рот муфтой.
Я хотела отвернуться. Честно, изо всех сил хотела сделать вид, что я их не замечаю, что я просто продавец, каких тут сотни, и мне нет никакого дела до этих богатых людей. Но взгляд приклеился к ним, как муха к липкой ленте.
Они пошли прямо к моему прилавку.
— Ну надо же, Анечка! — его голос, громкий и самоуверенный, перекрыл рыночный шум. — Какая встреча! Я смотрю, ты тут… осваиваешь новые горизонты?
Он остановился в двух шагах, разглядывая мои шапки с таким видом, будто это не товар, а куча мусора. Девушка в шубе встала чуть поодаль, брезгливо оглядываясь по сторонам.
Я молчала. Просто стояла и смотрела на него. Губы не слушались. Не то чтобы я обрадовалась, нет. Просто внутри всё онемело сильнее, чем пальцы на морозе.
— Что молчишь? — Дмитрий улыбнулся той самой улыбкой, от которой у меня когда-то сердце таяло. Теперь от неё всё леденело. — Язык примерз? Смотри, как жизнь-то поворачивается. С подиума прямо в ларёк.
Он обернулся к своей спутнице, взял её под локоть, притянул поближе, как будто хотел защитить от грязи этого места.
— Катюша, представляешь, — сказал он ей, не понижая голоса. — Моя бывшая жена. Когда мы расставались, она мне такие речи толкала про самореализацию, про то, что она без меня развернётся, мир покорит. А видишь, где развернулась?
Девушка в шубе — Катя — посмотрела на меня с лёгкой жалостью. Или мне показалось? Может, ей просто было неловко. Но она промолчала.
— Дим, пошли, — сказала она тихо. — Холодно. Я замёрзла.
— Сейчас, милая, — он потрепал её по руке. — Дай хоть посмотрю, чем тут торгует моя королева.
Он протянул руку, взял одну из шапок — самую дорогую, из мягкой ангорки, которую я связала с особой любовью. Покрутил в руках, помял.
— Ты что, это сама вяжешь? — спросил он с притворным удивлением. — Ну надо же… Рукодельница. А я и забыл, что ты это умеешь. Хотя нет, постой. Ты же у меня всё умела. И готовить, и убирать, и вязать. А вот денег зарабатывать почему-то не умела.
Он бросил шапку обратно на прилавок, небрежно, как тряпку.
— Сколько? — спросил он.
— Тысяча двести, — сказала я. Голос прозвучал хрипло, будто я не разговаривала несколько дней.
— Чего? — он переспросил с таким видом, будто я назвала цену космического корабля. — Тысяча двести за этот… колхоз? Катюша, ты слышишь? Она с ума сошла.
Катя дёрнула его за рукав.
— Дима, ну правда, пойдём. У меня ноги замёрзли.
— Подожди, — он отмахнулся от неё, как от надоедливой мухи. — Я хочу понять. Анечка, ты серьёзно надеешься это продать? Ты посмотри, что вокруг. Люди за эти деньги мясо берут, а не шапки.
Я молчала. Что я могла сказать? Что я не просто вяжу, что я дизайнер? Что у меня когда-то были выставки, пока он не сказал, что это «баловство», и не заставил сидеть дома? Это всё было в прошлой жизни. В той жизни, где я была его женой. Сейчас я была просто замёрзшей тёткой за прилавком.
— Ладно, — Дмитрий вздохнул с притворной жалостью. — Давай помогу. Хоть как-то облагорожу твою торговлю.
Он полез во внутренний карман пальто, достал кожаный кошелёк. Не спеша, смакуя момент, вытащил оттуда несколько купюр. Отсчитал. И бросил на прилавок.
Прямо на шапки.
Пятьсот рублей. Две бумажки — двести и триста. Мятые, небрежно сунутые в кошелёк, наверное, сдача из такси или чаевые официанту.
— Вот, — сказал он громко, так, чтобы слышали проходящие мимо люди. — Это тебе на буханку хлеба. Подаю на милостыню.
Он улыбнулся своей самой лучезарной улыбкой.
— Пойдём, Катюш, — он развернул девушку в сторону выхода. — Здесь воняет нищетой. Не место для такой красивой женщины.
Они пошли. Я смотрела им вслед. На его широкую спину в дорогом пальто. На её длинные волосы, рассыпанные по воротнику шубы. На то, как он приобнял её за талию, защищая от толпы.
В ушах шумело. В груди горело.
Я перевела взгляд на прилавок. На мятые пятьсот рублей, которые лежали поверх моей ангорской шапки. Той самой, которую я вязала вечерами, когда не могла уснуть. Той самой, в которую вложила столько надежд.
Руки задрожали. Не от холода.
Я посмотрела в сторону, куда они ушли. Дмитрий уже скрылся в толпе. Осталась только его спутница — мелькнула шуба между людьми и пропала.
Слёзы защипали глаза. Я сжала зубы так сильно, что скулы заломило. Только не здесь. Только не при всех.
Мимо прошла какая-то женщина с ребёнком, покосилась на меня, ускорила шаг. Наверное, лицо у меня было страшное.
Я опустила голову, уставилась на свои шапки. Пальцы сами собой сжались в кулаки. Ногти впились в ладони.
И в этот момент за спиной, в подсобке, хлопнула дверь.
Хлопнула дверь подсобки, и звук этот выдернул меня из оцепенения. Я моргнула, прогоняя настырные слёзы, и перевела взгляд с мятых пятисот рублей туда, где только что скрылась шуба бывшего мужа. В груди всё ещё горело, но к горлу подступала уже не обида, а злость. Глухая, тяжёлая злость на саму себя.
Почему я молчала? Почему стояла как столб, пока он поливал меня грязью? Почему позволила ему бросить эти жалкие деньги, как подачку?
Ответ я знала. Потому что он был прав. Хотя бы отчасти. Вот она я — стою на морозе за прилавком, торгую шапками, которые сама связала. А он стоит в дорогом пальто рядом с девушкой в шубе. Картинка сложилась именно такая, какую он хотел показать. Успешный мужчина и неудачница-жена.
Я опустилась на шаткий табурет, который Наташа принесла из подсобки, и закрыла глаза. В голове сразу поплыли картинки из прошлого. Того прошлого, где я была не Анной-продавщицей, а Анной — женой успешного бизнесмена.
Мы познакомились, когда мне было двадцать три. Я заканчивала художественный, мечтала о своём деле, о маленькой мастерской, где буду создавать вещи. Не просто вязать, а придумывать. Модели, узоры, сочетания цветов. У меня даже было портфолио, с которым я ходила по потенциальным заказчикам. Димка тогда только начинал свой бизнес, но уже неплохо стоял на ногах. Познакомились на какой-то вечеринке у общих друзей. Он был старше, уверенный, красивый. Ухаживал красиво, цветы, рестораны, обещания.
А через полгода сделал предложение. Свадьба была шикарная, его родители помогали, мои — чем могли. Я была счастлива. Думала, что жизнь удалась.
Первые года два всё было хорошо. Я ещё пыталась заниматься дизайном, но Димка мягко, а потом и не очень, говорил: «Зачем тебе это? Я обеспечу. Сиди дома, занимайся собой, готовь, создавай уют. Жена бизнесмена не должна работать. Что люди скажут?»
Я сопротивлялась сначала. Показывала ему свои эскизы, рассказывала про идеи. Он смотрел снисходительно, как на ребёнка, который нашёл красивый камушек.
— Анечка, это мило, — говорил он. — Но это несерьёзно. Ты посмотри на жён моих партнёров. Они в салонах красоты время проводят, а не за шерстью.
Постепенно я сдалась. Тем более что быт затягивал. Надо было следить за домом, за ним, за его бесконечными приёмами гостей. Я перестала рисовать, перестала придумывать. Забросила портфолио куда-то в дальний ящик.
А потом родилась дочка. Настя.
Вот тут я открыла глаза и посмотрела на часы. Половина четвёртого. Настя сейчас у моей мамы, ждёт, когда я вернусь. Скоро надо будет ехать, пока рынок не закрылся. Я вздохнула и снова провалилась в воспоминания.
После рождения дочки я вообще превратилась в домашнюю наседку. Димка говорил, что так и должно быть. Что ребёнку нужна мама, а не чужие няньки. Что он зарабатывает достаточно, чтобы я могла не думать о деньгах. Я и не думала. Я думала о ползунках, о прививках, о детском питании. А он думал о своём бизнесе.
И всё это время, пока я сидела дома, он строил свою финансовую империю. И строил её так, что я осталась за бортом.
Я вспомнила тот день, когда всё рухнуло. Насте было четыре года. Димка пришёл домой позже обычного, не весёлый, не злой, а какой-то чужой. Сел на кухне, долго молчал, крутил в руках чашку с остывшим чаем.
— Аня, нам надо поговорить, — сказал он тогда. — Я подал на развод.
Я сначала не поверила. Думала, шутит. Спросила, есть ли кто-то другой. Он сказал, что нет, просто «мы стали чужими», «у каждого свой путь» и прочую ерунду, которую говорят в таких случаях. Я плакала, просила, уговаривала. Он был непробиваем.
А через неделю пришли бумаги. Не только из суда. Из банков.
Оказалось, что последние два года, пока я возилась с дочкой и домом, Димка брал кредиты. Крупные, на развитие бизнеса. И оформлял их так, что я была поручителем. А некоторые кредиты — на меня. С моими подписями.
Я помню, как сидела на кухне с этими бумагами и не понимала, как такое возможно. Я же ничего не подписывала! Я же не была ни на каких встречах с банкирами!
А потом нашла в ящике стола копии документов. С моей подписью. Подпись была похожа, очень похожа. Но это была не моя рука. Я никогда не умела рисовать заглавную «А» с таким завитком. Димка, видимо, хорошо изучил мой почерк за семь лет.
Я пришла к нему в офис. В первый и последний раз. Прорвалась через секретаршу, влетела в кабинет.
— Ты что наделал? — закричала я с порога. — Какие кредиты? Какие подписи?
Он сидел за своим огромным столом, спокойный, как удав.
— Анечка, это бизнес, — сказал он ровным голосом. — Ты в нём ничего не понимаешь. Так надо было. Кредиты пошли на развитие. Сейчас небольшие трудности, но я всё урегулирую.
— А моя подпись? — я бросила бумаги ему на стол. — Это не я подписывала!
Он даже бровью не повёл.
— Докажи.
Я смотрела на него и не узнавала. Семь лет жизни. Семь лет я верила этому человеку, рожала от него, заботилась о нём. А он просто использовал меня как подставное лицо. Как пешку в своих финансовых схемах.
— Ты меня подставил, — прошептала я.
— Я тебя обеспечивал семь лет, — отрезал он. — Квартира моя, кстати, куплена до брака. Машина оформлена на фирму. Так что не надо тут про подставы. Считай, что это плата за спокойную жизнь.
Я вышла из его кабинета на ватных ногах. А через месяц пришли первые письма из банков с требованиями выплат. Кредиты, по которым он перестал платить.
Димка, конечно, исчез из поля зрения. Фирму переоформил на какого-то подставного директора. Долги повисли на мне. И на нём, но его найти было невозможно. А я была доступна. Прописана в той самой квартире, которая оказалась его. Жила в ней, пока не пришли приставы.
Мать уговаривала подать в суд, доказать, что подпись подделана. Но у меня не было денег на адвокатов. Не было сил на тяжбы. Я хотела только одного — чтобы это всё кончилось. Чтобы оставили в покое.
В итоге я отдала квартиру. Димкину квартиру, в которой даже не была прописана по-настоящему. Просто собрала вещи и уехала к маме, в её старую двушку на окраине. Долги остались. Часть списали через процедуру банкротства, часть висела до сих пор, но уже не такие страшные.
Я посмотрела на свои руки. Красные, обветренные, с обломанными ногтями. Когда-то я делала маникюр каждую неделю. Когда-то я рисовала эскизы тонкими карандашами.
А потом я вспомнила, как год назад, когда уже совсем отчаялась найти нормальную работу с удобным графиком (Настя же, школа, кружки, болезни), мать принесла старую коробку. Из той, прошлой жизни.
— Смотри, что нашла на антресолях, — сказала она.
В коробке лежали мои старые вязаные вещи. Ещё студенческие. Шарфы, шапки, пара свитеров. Я перебирала их и чувствовала, как в груди что-то оттаивает. То самое, что я похоронила семь лет назад.
Я взяла спицы. Купила самую дешёвую шерсть на рынке. Связала шапку. Потом ещё одну. Потом вспомнила свои старые узоры, придумала новые. И понесла знакомой на рынок, чтобы просто попробовала продать.
Их купили за час.
Так и завертелось. Сначала вязала ночами, когда Настя засыпала. Потом познакомилась с Наташей, которая стояла по соседству. Потом с другими мастерицами. Потихоньку, помаленьку, я снова начала дышать. Не разбогатела, нет. Но долги потихоньку отдавала, Настю кормила, сама не голодала.
Громкий голос вырвал меня из воспоминаний.
— Девушка, почём шапки?
Я подняла глаза. Перед прилавком стояла полная женщина с двумя пакетами, раскрасневшаяся от мороза. Смотрела на мои товары с интересом.
Я встала с табурета, одёрнула пуховик.
— Вот эти, с косами, девятьсот, — сказала я, стараясь, чтобы голос звучал бодро. — А ангорка, мягкая, тысяча двести. Можете померить.
Женщина начала перебирать шапки, а я краем глаза снова посмотрела в сторону прохода. Там, где скрылся Димка, уже никого не было. Только толпа спешила мимо, занятая своими предновогодними делами.
Я перевела взгляд на прилавок. Мятые пятьсот рублей всё ещё лежали поверх ангорской шапки. Я взяла их, скомкала в кулаке и сунула в карман. Не выкидывать же деньги, в конце концов. Хоть и такие.
— Вот эту примерю, — сказала женщина, протягивая мне шапку.
Я помогла ей, заставила себя улыбнуться. А в голове всё крутилось: семь лет жизни, поддельная подпись, проданная квартира, и этот его смех. Смех надо мной, стоящей на морозе.
— Беру, — сказала женщина. — Две. Одну себе, одну дочке. Деньги есть?
— Конечно, — я достала потрёпанный пакет для сдачи.
Женщина расплатилась, ушла. А я осталась одна. Рынок гудел, люди спешили, где-то играла музыка из динамиков. А я стояла и смотрела в ту сторону, куда ушёл Димка, и думала: неужели он прав? Неужели я на самом деле ничего не стою без него?
В подсобке снова хлопнула дверь. Громче, чем в прошлый раз. И вдруг до меня дошло: Наташа же там, с мужиками-грузчиками. А если это не Наташа? Если кто-то чужой?
Я обернулась. Дверь подсобки была приоткрыта. Из щели тянуло теплом.
— Наташ? — позвала я негромко.
Тишина. Только рынок гудит.
Я шагнула к двери, потянула ручку. Дверь открылась легко. В подсобке было темно, только слабый свет из маленького окошка под потолком. Никого. Наташи не было. И грузчиков тоже.
Странно. Я же отчётливо слышала звук.
Я постояла секунду, вглядываясь в темноту, потом пожала плечами и вернулась к прилавку. Наверное, показалось. Нервы ни к чёрту после встречи с бывшим.
Я снова села на табурет, достала из кармана скомканные пятьсот рублей, разгладила их на колене. Две бумажки. Двести и триста. Подачка.
Пальцы сами сжались в кулак, сминая деньги обратно.
— Ничего, — сказала я вслух, хотя рядом никого не было. — Ничего, Дмитрий. Я ещё встану.
И в этот момент за моей спиной раздался спокойный, уверенный женский голос:
— Обязательно встанете. Я в этом не сомневаюсь.
Я резко обернулась. Передо мной стояла женщина. Пожилая, но очень ухоженная. Седые волосы уложены в аккуратную причёску. Лицо спокойное, внимательное. И шуба. Длинная, пушистая, явно очень дорогая шуба.
Совсем не такая, как у Кати. Эта была другой породы. Настоящей.
Женщина смотрела на меня с лёгкой улыбкой, а в руках держала две кружки, от которых шёл пар.
— Замёрзли небось, — сказала она и протянула мне одну кружку. — Пейте. Чай с лимоном, горячий. Я себе тоже взяла.
Я машинально взяла кружку, чувствуя, как тепло разливается по замёрзшим ладоням. И только тогда заметила, что женщина вышла не из прохода, не из толпы. Она вышла из подсобки. Из той самой подсобки, где только что никого не было.
Я стояла с кружкой в руках и смотрела на женщину в шубе, не в силах вымолвить ни слова. Тёплый пар поднимался от чая, щекотал лицо, а я всё не могла понять, откуда она взялась. Только что заглядывала в подсобку — там было пусто. А теперь она стоит передо мной, спокойная, будто каждый день из подсобок рыночных выходит.
— Не пугайтесь, — женщина улыбнулась, и улыбка у неё была хорошая, тёплая, не как у Димкиной спутницы, которая смотрела свысока. — Я там, за углом, в проходе стояла. Дверь была приоткрыта, я и зашла погреться. А тут вы.
Я перевела дыхание. Глупо, конечно, пугаться. Рынок, люди вокруг.
— Спасибо, — сказала я, поднимая кружку. — Очень вовремя. Замёрзла уже.
— Я видела, — женщина кивнула куда-то в сторону прохода, откуда недавно ушли Дмитрий с Катей. — Видела, как тот господин к вам подходил. Неприятный тип.
Я почувствовала, как краска приливает к лицу. Значит, она всё видела. Всю эту позорную сцену. Как он смеялся, как бросал деньги, как унижал прилюдно. И теперь стоит тут, пьёт чай и смотрит на меня с этой своей тёплой улыбкой, за которой, наверное, скрывается обычная жалость.
— Бывает, — сказала я как можно равнодушнее. — Мало ли кто на рынке ходит.
— Это вы верно заметили, — женщина сделала глоток чая. — Мало ли кто ходит. Только вот не каждый ходит, чтобы бывшую жену унизить. Я, знаете ли, уже много лет по рынкам езжу, людей насмотрелась. Такие, как он, везде одинаковые. Думают, что если деньги есть, то всё можно.
Я промолчала. Не хотелось обсуждать Димку с посторонним человеком. Тем более с тем, кто только что видел меня в самом жалком виде.
— Вы не подумайте, я не из праздного любопытства, — женщина словно прочитала мои мысли. — Просто у меня к вам дело есть.
Я подняла на неё глаза. Дело? Ко мне? Ко мне, продавщице с рыночного прилавка, у которой товару на несколько тысяч, и те не продаются?
— Какое дело? — спросила я осторожно.
Женщина поставила кружку на край прилавка, сняла перчатку и протянула руку к моим шапкам. Перебрала несколько, взяла ту самую ангорскую, которую мял Димка. Разглядела внимательно, провела пальцем по узору.
— Это вы вяжете? — спросила она.
— Я.
— Сами придумали или схему где взяли?
— Сама, — сказала я и почувствовала, как внутри шевельнулось что-то знакомое. Гордость. Та самая, которую я хоронила семь лет. — Я дизайнер по образованию. Раньше модели одежды придумывала, а сейчас вот… вяжу.
— Раньше — это когда? До замужества? — спросила женщина спокойно, будто мы давно знакомы и она имеет право задавать такие вопросы.
Я кивнула. Почему-то ей хотелось отвечать правду. Может, потому что смотрела она не свысока, а прямо, в глаза. И в глазах этих не было ни жалости, ни презрения. Только интерес.
— Значит, муж талант закопал, — женщина покачала головой. — Обычная история. Красивая женщина, руки золотые, а он её дома запер, чтобы никому не досталась. Я угадала?
Я усмехнулась. Как просто она всё разложила. Если бы жизнь была такой простой…
— Не совсем, — сказала я. — Он не запирал. Я сама… повелась. Думала, семья, ребёнок, надо заниматься домом. А он бизнесом занимался. А потом…
Я осеклась. Не рассказывать же первому встречному про кредиты, про поддельную подпись, про то, как я на улице оказалась почти.
— Потом развод и долги, — закончила женщина за меня. — Тоже обычная история. Я таких, как вы, много встречала. Женщин, которые доверились не тому мужчине.
Она взяла другую шапку, повертела, разглядывая швы.
— Качество хорошее, — сказала она будто про себя. — Плотная вязка, нитка ровная, узор сложный. Это не базарный ширпотреб. Это вещь, в которую душу вложили.
Мне стало тепло от её слов. Не от чая, а оттого, что кто-то наконец заметил. Что не просто товар перебирает, а видит работу.
— Спасибо, — сказала я тихо.
— Не за что, — женщина отложила шапку и снова взяла кружку. — Я, собственно, почему подошла. Я за вами уже неделю наблюдаю.
Я замерла с кружкой у губ.
— В смысле — наблюдаете?
— В прямом. — женщина усмехнулась. — Не пугайтесь опять. Я не маньяк какой. Я владелица сети магазинов. Небольших, но в городе известных. «Тёплый дом» слышали?
Я кивнула. Кто ж не слышал «Тёплый дом»? Несколько магазинов по городу, торгуют трикотажем, пледы, подушки, домашняя одежда. Приличные магазины, не рынок.
— Я Елена Викторовна, — женщина протянула руку. Я пожала, чувствуя, как холодные пальцы тонут в её тёплой, мягкой ладони. — А вы Анна, я знаю. С Наташей вашей знакомы? Она у меня иногда товар берёт для перепродажи. Вот она мне про вас и рассказала. Что дизайнер, что вещи интересные вяжете, но продаёте плохо, потому что стоять не умеете.
Я почувствовала, как щёки загорелись. Наташка, конечно, язык без костей. Но спасибо ей, выходит?
— Я не умею навязываться, — сказала я честно. — Стою и жду, кто подойдёт. Если видят, что человек не кричит на весь рынок, не зазывают, проходят мимо. А я не могу кричать.
— И не надо, — Елена Викторовна кивнула. — Такому товару кричать не надо. Ему надо на правильную полку встать. Слушайте, Анна. Я предлагаю вам сотрудничество. Не как продавцу, а как дизайнеру и мастерице.
У меня внутри всё оборвалось и взлетело одновременно. Я даже дышать перестала.
— Какое сотрудничество? — спросила я, боясь поверить.
— Приходите ко мне в офис после праздников, — Елена Викторовна достала из кармана шубы визитку, протянула мне. — Вот адрес. Я хочу посмотреть ваши работы. Не только шапки, всё, что есть. Эскизы, если сохранились, готовые вещи. Хочу предложить вам делать модели для моего магазина. Не руками вязать, а придумывать. А вязальщиц я найму.
Я смотрела на визитку и не верила. Золотые буквы, название, телефон. Настоящая. Не шутка.
— Но я… — голос сорвался. — Я семь лет ничего не делала. Я, наверное, уже ничего не умею.
— Умеете, — Елена Викторовна кивнула на мои шапки. — Вон они, ваши умения. Лежат на прилавке и ждут, когда их заметят. Я заметила. Не я одна, кстати. Вон тот молодой человек, который с вами грубо разговаривал, он тоже заметил. Только он увидел нищую продавщицу, а я увидела мастера. Понимаете разницу?
Я кивнула, потому что говорить не могла. Комок в горле стоял такой, что хоть плачь.
— Ну вот и отлично, — Елена Викторовна допила чай, поставила кружку на прилавок. — После десятого числа приезжайте. У меня как раз сезонное совещание будет, познакомлю вас с товароведами. А пока…
Она посмотрела на мои шапки, потом на меня.
— А пока давайте-ка я у вас кое-что куплю. Для подарков сотрудницам. Сколько у вас всего?
Я растерянно оглядела прилавок. Шапок было штук пятнадцать, варежек несколько пар, шарфов пять.
— Не считала, — призналась я.
— Давайте все шапки, — Елена Викторовна открыла большую сумку, которая висела у неё на плече. — И шарфы эти, с косами. Заворачивайте. Деньги у меня с собой.
Я стояла как во сне. Достала большой пакет, начала складывать вещи. Руки дрожали. Всю выручку разом, за один вечер? Так не бывает.
— Сколько? — спросила я, когда всё упаковала.
— Сами считайте, — Елена Викторовна смотрела на меня с лёгкой усмешкой. — Хочу посмотреть, не обманывать умеете или нет.
Я пересчитала. Шапок пятнадцать, средняя цена тысяча, две дорогие по тысяче двести, шарфы по восемьсот. Получалось больше двадцати тысяч.
— Двадцать одна тысяча четыреста, — сказала я, перепроверив.
Елена Викторовна достала из сумки кошелёк, отсчитала ровную сумму, добавила сверху ещё тысячу.
— Это вам за честность, — сказала она, протягивая деньги. — И за то, что держитесь. После таких мужей, как ваш бывший, не каждая на ноги встаёт. А вы встали. Сами. Без помощи.
Я взяла деньги и вдруг почувствовала, как по щекам потекли слёзы. Горячие, дурацкие, прямо на морозе. Я отвернулась, чтобы не видела.
— Ну что вы, что вы, — Елена Викторовна тронула меня за плечо. — Не надо плакать. Всё хорошо будет. Я же вижу.
Я вытерла щёки рукавом пуховика, повернулась.
— Извините, — сказала я хрипло. — Просто… вы не представляете, что это для меня значит.
— Представляю, — Елена Викторовна вздохнула. — Очень даже представляю. Я сама через такое прошла лет тридцать назад. Тоже муж оставил с долгами, тоже с ребёнком на руках. Только тогда рынков таких не было, я на вокзале торговала, пирожками.
Я смотрела на неё и не верила. На эту женщину в дорогой шубе, с идеальной причёской, с уверенным спокойным голосом. Она торговала пирожками на вокзале?
— Было дело, — Елена Викторовна усмехнулась. — Поэтому я таких, как вы, за версту вижу. И помочь хочется. Не из жалости, нет. Из понимания. Так что приезжайте после праздников. Не подведите.
Она забрала пакет с шапками, поправила шубу.
— Спасибо за чай, — сказала я, хотя чай был её.
— Спасибо за разговор, — ответила она. — И вот ещё что, Анна. Тот господин, который тут деньги бросал… Он ещё вернётся.
Я замерла.
— Откуда вы знаете?
— Знаю, — Елена Викторовна посмотрела в сторону прохода. — Такие, как он, всегда возвращаются. Не сегодня, так завтра. Когда увидят, что вы не там, где они вас оставили. Будьте готовы.
Она кивнула на прощание и пошла в сторону выхода. Я смотрела ей вслед, на её прямую спину, на шубу, которая колыхалась при ходьбе, и думала: что сейчас было? Реальность или сон?
Деньги в кармане грели руку. Двадцать две тысячи четыреста рублей. Больше, чем я зарабатывала за два месяца.
Я села на табурет, потому что ноги подкосились. Посмотрела на опустевший прилавок. Только несколько пар варежек осталось да пара неходовых шапок. Всё остальное уехало в сумке Елены Викторовны.
В голове крутилось: после праздников, офис, дизайнер, модели. Неужели это правда?
И тут же холодком по спине: Димка вернётся. Зачем? И что тогда делать?
Я посмотрела на часы. Половина пятого. Рынок скоро закрываться начнёт. Надо собираться, ехать к маме, к Насте.
Я начала складывать остатки товара в коробку, и вдруг пальцы наткнулись на что-то мягкое. Я вытащила. Та самая ангорская шапка, которую мял Димка, которую Елена Викторовна разглядывала. Она её не купила. Оставила.
Я повертела шапку в руках и вдруг поняла. Не купила, потому что знала: эту шапку я никому не отдам. Она моя. Мой талисман. Та, которую он унижал, а она всё равно осталась.
Я надела шапку на голову, прямо поверх той, что была. Тёплая, мягкая, родная. И сразу стало как-то спокойнее.
В проходе загудели голоса, застучали тележки. Рынок сворачивался. Я завязала коробку, поднялась. И тут увидела их.
Димка с Катей стояли у соседнего прилавка, метрах в двадцати. Катя что-то рассматривала, а Димка смотрел прямо на меня. В упор. И в глазах у него было не презрение уже, а что-то другое. Какая-то смесь удивления и злости.
Наверное, видел, как я разговаривала с Еленой Викторовной. Видел, как она покупала мои шапки. Видел деньги, которые она мне дала.
Я встретила его взгляд и вдруг почувствовала, что страх ушёл. Совсем. Осталась только пустота и холодное, спокойное любопытство: что дальше?
Катя дёрнула его за рукав, что-то сказала. Димка отвернулся, и они пошли дальше, смешались с толпой.
А я стояла, сжимая в кармане деньги, чувствуя на голове тёплую ангорскую шапку, и думала: спасибо тебе, Дмитрий. Если бы ты меня тогда не кинул, я бы никогда не решилась. Никогда не встала бы за этот прилавок. Никогда не встретила бы Елену Викторовну.
Иногда, чтобы подняться, надо сначала упасть на самое дно.
Я подхватила коробку и пошла к выходу, туда, где на остановке ждала маршрутка до маминого дома, до Насти, до моей настоящей жизни.
Четыре дня пролетело как один. Четыре дня, в которые я не верила до конца, что всё случившееся на рынке было правдой. Деньги лежали в мамином тайнике, Настя получила новую куртку вместо старой, которую уже нельзя было зашить, а я всё ждала, что Елена Викторовна позвонит и скажет: передумала, извините, ошиблась.
Но телефон молчал. И я решила, что надо работать дальше. Тем более что перед Новым годом оставалось всего три дня, и можно было попробовать ещё что-то продать. Наташа одолжила мне часть своего товара, чтобы прилавок не пустовал, а я довязала за ночи ещё несколько шапок. Руки работали сами, а в голове крутились узоры, которых не было раньше. Новые, смелые, с неожиданными переплетениями. Я даже начала записывать их в старенькую тетрадку, которую нашла у мамы.
В тот день мороз сдал. Не так чтобы сильно, но ветер пронизывал до костей. Я стояла за прилавком, перебирала шапки и думала о том, как встречу Новый год. Настя просила ёлку, настоящую, большую. В прошлом году мы обходились маленькой искусственной, которую мама хранила ещё с девяностых. А в этом… может, получится?
Мысли перескочили на Димку. Я думала о нём часто, хоть и гнала от себя. О том, что он сказал тогда, о его смехе, о мятых пятистах рублях. И о том взгляде, когда он увидел меня с Еленой Викторовной. Взгляд этот меня тревожил. Слишком много в нём было злости. Для простого равнодушия слишком много.
Рынок гудел как обычно. Где-то играла музыка, пахло мандаринами и жареными пирожками. Люди спешили, тащили сумки, дети хныкали, требуя внимания. Обычная предновогодняя суета.
Я уже почти успокоилась, почти поверила, что тот день был просто эпизодом, который больше не повторится. Как вдруг…
— Ну что, Анечка, не прогорела ещё?
Я подняла голову. Он стоял перед прилавком. Один. Без Кати, без шубы, без спутницы. В том же длинном пальто, с тем же шарфом. Только лицо было другое. Не насмешливое, как в прошлый раз, а злое. Недоброе такое, прищуренное.
Я промолчала. Просто смотрела на него и ждала.
— Молчишь? — он усмехнулся, но усмешка вышла кривая. — Это правильно. Молчание — золото. Особенно когда сказать нечего.
Он обвёл взглядом мой прилавок, на котором лежали Наташкины шапки и пара моих новых.
— Товар сменила, — заметил он. — Старый, значит, весь распродала? Слышал я, слышал, что у тебя тут покупательница была солидная. В шубе. Дама такая, при деньгах.
У меня внутри всё сжалось. Откуда он знает? Хотя чему удивляться, рынок маленький, всё на виду.
— Тебе какое дело? — спросила я. Голос прозвучал ровно, и я сама удивилась.
— Мне? — Димка приложил руку к груди, изображая удивление. — Мне никакого. Просто интересно стало: моя бывшая жена, которая без меня ничего не умела, вдруг с какими-то тётками разговаривает, товар оптом продаёт. Думаю, может, научилась чему? Или опять дуру включала, чтобы пожалели?
Он наклонился ближе, опёрся руками о прилавок.
— Ты ей про меня ничего не рассказывала? Про то, какой я плохой? Про кредиты эти, про подписи?
Я смотрела на него и вдруг поняла. Он боится. Боится, что я рассказала Елене Викторовне про него. Боится, что это как-то повредит ему. Значит, они знакомы? Или он знает, кто она?
— А ты боишься, Дмитрий? — спросила я тихо. — Чего именно боишься?
Он дёрнулся, будто я ударила.
— Я боюсь? — голос его стал громче. — Ты вообще кто такая, чтобы мне вопросы задавать? Ты — никто. Стоишь тут, на морозе, шапками торгуешь, которые сама связала, как бабка какая-то. А я — я бизнесмен, у меня сеть, у меня планы. И мне не нужно, чтобы какая-то нищенка про меня всякое рассказывала.
— Я ничего про тебя не рассказывала, — сказала я спокойно. — Мне о тебе вспоминать противно, не то что рассказывать.
Он засмеялся, но смех вышел нервный.
— Ой, смотрите на неё! Гордая какая! А сама чужие деньги в карман прячет, которые богатые тётки подают. Думаешь, я не видел? Видел. И дамочку эту видел. Елену Викторовну. Знаешь, кто это?
Я молчала. Конечно, знала. Но ему не скажу.
— Это владелица «Тёплого дома», — Димка понизил голос. — С ней у меня переговоры намечаются. Крупный контракт. А она тут с тобой разговаривает, шапки твои покупает. Ты что ей про меня наплела?
— Ничего, — повторила я. — Иди, Дмитрий. Не позорься.
— Я позорюсь? — он повысил голос, и прохожие начали оборачиваться. — Это ты позоришься! Стоишь тут, бывшая жена успешного человека, торгуешь на рынке! А я должен молчать, чтобы ты мою репутацию не портила?
Он ударил ладонью по прилавку, так что шапки подпрыгнули.
— Значит так, — сказал он громко, уже не скрываясь. — Если ты ей хоть слово про меня скажешь, я тебя так прижму, что мало не покажется. У меня связи, поняла? Алименты оформлю официально, будешь мне ещё должна. Квартиру припомню, которую я тебе оставил.
— Ты мне ничего не оставлял, — я встала, чувствуя, как злость поднимается изнутри. — Ты меня на улицу выкинул с долгами, которые сам на меня повесил. И квартира была твоя, я и не претендовала.
— Ах, не претендовала? — он наклонился через прилавок, и лицо его оказалось близко, очень близко. — А кто по судам бегал, кто адвокатов искал? Забудь, Аня. Ты никто. И советую тебе вести себя тихо, иначе…
— Иначе что?
Голос раздался сбоку. Спокойный, уверенный, чуть насмешливый.
Мы оба повернулись. Рядом с прилавком стояла Елена Викторовна. В той же шубе, с той же сумкой через плечо. И смотрела она не на меня, а на Димку. Спокойно так, изучающе.
— Елена Викторовна, — Димка выпрямился мгновенно, лицо его переменилось, натянулась дежурная улыбка. — Какая встреча! А я как раз мимо проходил, с бывшей женой вот… общаюсь по семейным делам.
— Я вижу, как вы общаетесь, — Елена Викторовна подошла ближе, встала рядом со мной. — На всю площадь орёте. Аня, ты почему на морозе? Я же просила: как придут клиенты, зови меня, у тебя горло слабое.
Она протянула мне такой же стаканчик с чаем, как в прошлый раз. Я взяла автоматически, всё ещё не понимая, что происходит.
— Клиенты? — переспросил Димка. Улыбка на его лице начала сползать.
— Да, — Елена Викторовна повернулась к нему. — Клиенты. Вы, молодой человек, кажется, обознались. Это не продавщица. Это совладелец нашей сети. Мы здесь просто проверяем ассортимент перед Новым годом.
Димка моргнул. Потом ещё раз. Лицо его вытянулось, потом дёрнулось, пытаясь вернуть улыбку.
— В смысле — совладелец? — спросил он хрипло. — Аня? Совладелец? Она же… она же…
— Она же талантливый дизайнер, которого вы семь лет дома держали, — Елена Викторовна говорила спокойно, будто объясняла ребёнку простые вещи. — Мы с Аней подписали предварительный договор на прошлой неделе. Она будет разрабатывать модели для моего магазина. С выходом в долю. Так что, молодой человек, рекомендую выбирать выражения.
Димка смотрел на меня. Рот его открылся и закрылся, как у рыбы, выброшенной на берег.
— Но как… — выдавил он наконец. — Откуда у неё… она же нищая была, на рынке стояла…
— Стояла, — подтвердила Елена Викторовна. — И правильно делала. Потому что если человек умеет работать руками и головой, он всегда встанет. В отличие от тех, кто умеет только подставлять других и брать кредиты на чужие паспорта.
Димка побелел. Не просто побледнел, а именно побелел, как мел.
— Я не понимаю, о чём вы, — сказал он, но голос его сел.
— Понимаете, — отрезала Елена Викторовна. — Очень хорошо понимаете. Я, знаете ли, прежде чем с людьми дела иметь, проверяю их прошлое. И ваше прошлое, Дмитрий, мне хорошо известно. И кредиты эти, и подписи. И то, как вы от долгов бегали.
Она достала из сумки какой-то листок, протянула ему.
— Вот, посмотрите. Это копия одного документа. Узнаёте?
Димка взял, пробежал глазами. Лицо его стало серым.
— Откуда… — прошептал он.
— У меня везде люди, — Елена Викторовна усмехнулась. — А теперь слушайте меня внимательно. Аня сейчас работает со мной. Если я узнаю, что вы ей хоть словом угрожаете, хоть пальцем трогаете, эти документы пойдут куда надо. И не только эти. Там много интересного. Вы меня поняли?
Димка молчал. Смотрел в бумажку, потом на меня, потом снова на Елену Викторовну.
— А теперь идите, — сказала она. — И чтобы я вас здесь больше не видела. И вообще рядом с Аней. Свободны.
Он постоял ещё секунду, потом развернулся и пошёл. Быстро, почти побежал, расталкивая толпу. Длинное пальто полоскалось на ветру.
Я смотрела ему вслед и не верила своим глазам. Он бежал. Мой бывший муж, который всегда был таким уверенным, таким неприступным, бежал от пожилой женщины с рынка.
— Спасибо, — выдохнула я, поворачиваясь к Елене Викторовне. — Вы не представляете…
— Представляю, — перебила она. — Я же говорю, сама через это прошла. Только у меня такой защиты не было. Пришлось самой.
Она вздохнула, поправила шубу.
— А вы, Аня, молодец. Держались хорошо. Я специально не вмешивалась сначала, смотрела, как вы себя поведёте. А вы молодцом. Не сломались.
Я почувствовала, как к глазам подступают слёзы. Опять. Сколько можно плакать?
— Пойдёмте в подсобку, — сказала Елена Викторовна. — Чаю попьём, дела обсудим. Там тепло.
Я кивнула, собрала шапки в коробку и пошла за ней. У двери обернулась.
В толпе, метрах в пятидесяти, стоял Димка. Смотрел на меня. Уже не зло, не надменно. Растерянно. Как человек, который только что понял, что проиграл по-крупному.
Я отвернулась и вошла в подсобку.
В подсобке было тепло и пахло крепким чаем, старыми деревянными ящиками и ещё чем-то уютным, домашним. Елена Викторовна села на видавший виды стул, я пристроилась на табуретке напротив. Между нами стояла шаткая тумбочка, на которую она поставила две кружки.
— Пейте, — сказала она, пододвигая мне чай. — Согревайтесь. И слушайте.
Я взяла кружку, обхватила ладонями горячие стенки. Руки всё ещё дрожали, но уже не от холода.
— Вы на него не смотрите, — Елена Викторовна кивнула в сторону выхода, где скрылся Димка. — Пустое. Такие люди, как он, сами себя наказывают. Хуже любого суда.
— Я не боюсь его, — сказала я и удивилась, потому что это была правда. — Раньше боялась. Когда только расстались, когда эти долги на меня повесили, я ночами не спала, всё думала: как он мог, за что, почему. А сейчас… пусто. Совсем.
— Это хорошо, — Елена Викторовна кивнула. — Это значит, отпустило. Значит, вы его из себя вынули. Теперь можно дальше жить.
Она отпила чай, помолчала.
— Я, собственно, зачем пришла сегодня. Не только чтобы вас от бывшего защитить. Дело есть. Серьёзное.
Я насторожилась.
— После Нового года, как договаривались, приезжайте в офис. Я вас с коллективом познакомлю, покажем производство, обсудим модели. Но есть один нюанс.
Она посмотрела на меня внимательно, изучающе.
— Вы, Аня, должны понять: то, что я вам предлагаю, — это не подачка. Это работа. Тяжёлая, ответственная. Придётся вкалывать, ночами сидеть, если надо будет. Я просто так людей на долю не беру. Только тех, кто сам этого стоит.
— Я понимаю, — сказала я тихо. — Я готова.
— Знаю, что готовы. — Елена Викторовна улыбнулась. — Я же за вами не просто так наблюдала. Неделю смотрела, как вы стоите, как с покупателями разговариваете, как товар свой любите. Вы, Аня, настоящая. Таких сейчас мало. Все хотят быстро, сразу, без труда. А вы умеете ждать и делать.
Она достала из сумки конверт, протянула мне.
— Это аванс. Под будущие работы. Чтобы вы Новый год нормально встретили, дочку порадовали, маме помогли. В долг не даю, это деньги за работу, которую вы ещё сделаете. Вернёте потом, когда войдёте в курс.
Я взяла конверт, заглянула внутрь. Там были деньги. Много. Гораздо больше, чем я зарабатывала за полгода.
— Елена Викторовна, — голос мой сорвался. — Я не знаю, как вас благодарить…
— А вы не благодарите, — перебила она. — Вы работайте хорошо. Это и будет лучшая благодарность. И вот ещё что.
Она помолчала, потом заговорила тише:
— Тот ваш бывший… Я его знаю. По бизнесу. Он ко мне прорывался с предложением о сотрудничестве. Хотел, чтобы я его товар в своих магазинах продавала. Я отказала. Не потому что вы, тогда я ещё вас не знала. А потому что он мне сразу не понравился. Скользкий тип. А теперь, когда я документы посмотрела, которые на него есть, вообще от ворот поворот дам. Так ему и передайте, если увидите.
Я кивнула. Внутри было тепло и спокойно, как давно уже не было.
Мы допили чай, поговорили ещё о каких-то рабочих мелочах. Елена Викторовна рассказывала о своих магазинах, о планах, о том, что хочет расширяться, что нужны свежие идеи, молодые дизайнеры. Я слушала и не верила, что всё это происходит со мной.
Потом она ушла. Я вышла из подсобки, закрыла за ней дверь и осталась одна за прилавком. Рынок уже пустел, торговцы сворачивались, убирали товар. Я посмотрела на часы — половина шестого. Пора и мне.
Начала складывать остатки в коробку и вдруг увидела его. Димка стоял у соседнего прилавка, метрах в десяти. Не уходил. Ждал.
Я замерла. Он сделал шаг ко мне, потом ещё один. Подошёл близко, но не настолько, чтобы я могла позвать на помощь. Рядом были люди, грузчики таскали ящики, продавцы сворачивались.
— Аня, — сказал он тихо. Не так, как раньше. Не нагло, не насмешливо. Растерянно как-то. — Поговорить надо.
— Нам не о чем говорить, — я продолжала складывать шапки, стараясь не смотреть на него.
— Есть о чем, — он шагнул ближе. — Ты прости меня, ладно? Я погорячился тогда. И сегодня тоже. Нервы ни к чёрту.
Я подняла на него глаза. Он выглядел по-другому. Не было той самоуверенности, с которой он смеялся надо мной несколько дней назад. Плечи опущены, лицо серое, под глазами тени.
— Что с тобой? — спросила я против воли.
— Катя ушла, — сказал он просто. — Вчера. Собрала вещи и ушла. Сказала, что я ей надоел со своими проблемами. Что я только себя люблю. Представляешь?
Я промолчала. Представляла. Очень хорошо представляла.
— А тут ещё этот контракт, — продолжил он. — С «Тёплым домом». Я на него очень рассчитывал. А сегодня мне позвонили и сказали, что Елена Викторовна передумала. Отказалась от встречи. И я знаю, что это ты.
— Я тут ни при чём, — сказала я спокойно. — Она сама решения принимает.
— Но ты с ней говорила! — в голосе его прорезались старые нотки, но он быстро сбился, взял себя в руки. — Аня, прошу тебя. Помоги. Поговори с ней. Скажи, что я хороший, что я надёжный. Мне очень нужен этот контракт. Если я его не получу, у меня такие проблемы начнутся…
Он говорил и говорил, а я смотрела на него и видела не того Димку, который унижал меня на этом же месте несколько дней назад. Я видела чужого, мелкого, жалкого человека, который привык, что всё решается деньгами и связями, а когда они перестали работать — растерялся.
— Помоги, — повторил он. — Ну пожалуйста. Я же для Насти стараюсь. Алименты буду исправно платить, обещаю. Только поговори с ней.
Он даже не понял, что сказал. Настя. Наша дочь, которую он видел раз в месяц, да и то когда ему удобно. Которой он ни разу не помог, когда мы с мамой выживали на копейки. Которой даже на день рождения в прошлом году прислал открытку и пятьсот рублей. Те самые, мятые, наверное.
Я посмотрела на прилавок. Там, среди шапок, лежала та самая ангорская, которую я так и не продала. Моя. Я взяла её в руки, разгладила.
— Держи, — сказала я и протянула ему шапку.
Он взял, непонимающе посмотрел на неё.
— Это мне?
— Передай Кате, — сказала я. — Или новой своей подруге. Скажи, что от меня подарок. А тебе, Дмитрий…
Я посмотрела ему прямо в глаза.
— А тебе спасибо. За всё спасибо. Если бы ты меня тогда так не кинул, если бы не эти долги, не унижения, я бы никогда не решилась. Никогда бы не встала за этот прилавок. Никогда бы не начала вязать снова. Никогда бы не встретила Елену Викторовну. Так что ты, оказывается, мой талисман на удачу.
Он смотрел на меня и, кажется, не понимал ни слова. Сжимал в руках шапку и хлопал глазами.
— Ты что, издеваешься? — спросил он наконец.
— Нет, — я улыбнулась. — Совершенно серьёзно. Спасибо тебе. А про контракт… Ты сам всё знаешь. Если бы ты был другим человеком, может, и получил бы его. А так… Извини.
Я подхватила коробку и пошла к выходу. Сердце колотилось где-то в горле, но на душе было легко. Удивительно легко.
— Аня! — крикнул он вслед. — Аня, постой!
Я остановилась, обернулась. Он стоял у моего пустого прилавка с шапкой в руках, и ветер трепал его дорогое пальто.
— А как же… — он запнулся. — А как же мы? В смысле, я и ты? Может, попробуем сначала? Я изменюсь, честно. Ради Насти…
Я смотрела на него и вдруг поняла, что не чувствую ничего. Ни злости, ни обиды, ни жалости. Только лёгкое удивление: неужели это тот человек, из-за которого я плакала ночами? Неужели это он семь лет решал, что мне носить, что есть, с кем общаться?
— Нет, Дим, — сказала я тихо, но твёрдо. — Не надо сначала. У меня теперь другая жизнь. Иди уже. Замёрзнешь.
Я развернулась и пошла. Чувствовала спиной его взгляд, но не обернулась. Прошла мимо закрывающихся ларьков, мимо грузчиков, которые тащили последние ящики, мимо Наташи, которая махала мне рукой и что-то кричала про завтра.
На выходе с рынка я остановилась. Вдохнула морозный воздух полной грудью. Вокруг спешили люди с сумками, пахло елками и мандаринами, где-то играла музыка. Новый год был уже совсем близко.
Я достала из кармана мятые пятьсот рублей, которые Димка бросил на прилавок в тот первый день. Разгладила, посмотрела на них. Потом разжала пальцы. Ветер подхватил бумажки, закружил, понёс по снегу.
Я пошла к остановке. Дома ждали мама и Настя. А завтра будет новый день. И новая жизнь.
Настя встретила меня в дверях, бросилась на шею.
— Мама, мама, ты купила ёлку? Ты обещала! Самую большую!
Я обняла её, прижала к себе.
— Купила, дочка. Самую большую. Завтра пойдём выбирать.
— А подарки? Дед Мороз принесёт?
— Принесёт, — я погладила её по голове. — Обязательно принесёт.
Мама вышла из кухни, вытирая руки о фартук. Посмотрела на меня вопросительно.
— Всё хорошо? — спросила она тихо, чтобы Настя не слышала.
— Всё хорошо, мам, — я улыбнулась. — Всё просто замечательно.
Ночью, когда Настя уже спала, а мама смотрела телевизор в своей комнате, я достала тетрадку и начала рисовать. Новые узоры, новые модели, новые идеи. Рука бежала по бумаге легко, будто и не было этих семи лет пустоты.
В окно светил фонарь, за стенкой тихо работал телевизор, а я рисовала и улыбалась. И знала точно: всё будет хорошо. Потому что я теперь это знаю. Не надеюсь, не верю, а именно знаю.
За окном кружил снег, и две мятые бумажки, которые унесло ветром с рыночной площади, уже давно занесло где-то в сугробе. А я сидела в тёплой квартире и начинала новую жизнь.
С чистого листа.
— Ах, ты уволился? Тогда вон из-за стола! — выхватила из рук мужа тарелку с ужином и шмякнула об пол