— Анюта, я дома! Собирайся, время поджимает, Маргарита Павловна уже два раза звонила, — голос Игоря гулким, по-праздничному суетливым эхом разнесся по коридору, перекрывая шум воды из кухни. — Смотри, какую красоту урвал! Еле нашел, в цветочных сегодня просто смертоубийство, мужики как с ума сошли!
Я вытерла руки кухонным полотенцем, бросила быстрый взгляд в зеркало, поправляя новое изумрудное платье, и вышла в прихожую. На моем лице уже была заготовлена та самая «восьмимартовская» улыбка — смесь легкой усталости от утренней готовки и предвкушения праздника.
Игорь стоял в распахнутой куртке, раскрасневшийся с мороза, с блестящими глазами добытчика. А в руках у него… в руках у него была наглядная демонстрация моей значимости в его жизни.
В правой руке он бережно, как хрустальную вазу, прижимал к себе необъобятный, роскошный букет эквадорских роз. Бордовые, с бархатными, плотными бутонами размером с хороший кулак, на толстенных стеблях длиной не меньше метра. Они были упакованы в стильную крафтовую бумагу с золотым тиснением, перевязаны широкой атласной лентой цвета марсала. Этот букет кричал о статусе, о потраченных тысячах, о безусловном уважении к той, кому он предназначался.
В левой руке, небрежно зажатая между указательным и средним пальцами, болталась она. Куцая, осыпающаяся веточка мимозы. Она была завернута в дешевый, хрустящий прозрачный целлофан, на котором кислотно-розовым шрифтом было напечатано: «Любимой в день 8 Марта!». Веточка выглядела так, словно пережила неравный бой с мартовскими котами, проиграла его, и теперь истекала желтой пыльцой прямо на наш светлый ламинат.
— Вот, — Игорь гордо выставил вперед розы. — Это маме. Шикарные, скажи? Еле вырвал у какого-то хмыря из-под носа. Пять тысяч отдал, но для мамы ничего не жалко, сама понимаешь, возраст, ей нужны эмоции.
Он аккуратно прислонил бордовое великолепие к зеркалу, а затем, не меняя интонации, протянул мне шуршащий целлофан с желтым недоразумением.
— А это тебе, зая. С праздником! Я помню, ты говорила, что весну любишь. У них запах такой… настоящий. Ты же у меня не любишь эту всю помпезность, ты за естественность. Ну, давай, ставь в воду, и поехали. Мама ждет, у нее там гусь стынет.
Он чмокнул меня куда-то в район уха, пахнув морозной свежестью и бензином, скинул ботинки и скрылся в ванной. Шум воды заглушил его веселое насвистывание.
Я осталась стоять посреди коридора. В одной руке у меня была зажата «моя естественность», с которой на пол сиротливо упал желтый шарик. В метре от меня возвышался монумент сыновней любви.
Жизненная ирония заключалась в том, что бюджет у нас был общий. То есть, технически, половину этих шикарных роз для Маргариты Павловны оплатила я. Из тех самых денег, которые мы откладывали «на отпуск в сентябре». А мимоза… мимозу он, видимо, купил на сдачу у метро.
Внутри не было ни истерики, ни желания бить посуду. Было только странное, холодное оцепенение и кристально ясная мысль: «Вот оно. Вот твое место, Аня».
Я подошла к розам. Осторожно провела пальцем по бархатному лепестку. Они даже не пахли. Они были слишком идеальными, искусственными, выращенными специально для того, чтобы пускать пыль в глаза. Как и вся эта ситуация.
Память услужливо подкинула картинки из прошлого. Новый год: свекрови — путевка в санаторий, мне — набор силиконовых лопаток («ты же так вкусно печешь!»). Мой день рождения в прошлом месяце: букет хризантем и поход в пиццерию за углом, потому что «мы же копим». День рождения свекрови: ресторан, золотой кулон, потому что «мама у нас одна, Ань, ты что, не понимаешь?».
Я всегда понимала. Я была той самой «удобной» женой. Понимающей, нетребовательной, той, с которой «можно не заморачиваться». Я ведь за естественность. Я ведь не люблю помпезность. Кто мне это внушил? Игорь? Или я сама, раз за разом проглатывая обиду и кивая с понимающей улыбкой?
— Ань, ну ты где там? — крикнул Игорь из комнаты. — Ты цветы в воду поставила? Мою куртку захвати! Мама звонила, сказала, что тетя Люба с мужем уже приехали, нам нельзя опаздывать, мы же главные гости!
Я посмотрела на два букета. На тумбочке лежали два одинаковых термопакета из плотной серой бумаги — Игорь предусмотрительно взял их в цветочном, чтобы уберечь цветы от мартовского ветра по пути от машины до подъезда.
— Мамины розы слишком нежные, их обморозить — секундное дело, — донеслось из комнаты. — Упакуй оба букета в эти бумажные конусы, пока я переодеваюсь!
Я взяла серые термопакеты. Они были абсолютно идентичными — высокие, закрывающие цветы с «головой», чтобы морозный воздух не повредил бутоны. Только на одном сверху был наклеен маленький красный стикер, а на другом — синий.
— Игорь, а какой пакет для чьих цветов? — крикнула я, стараясь, чтобы голос звучал ровно.
— Да без разницы! — отозвался он. — Там стикеры есть. Красный — маме, синий — тебе. Главное, не перепутай потом, когда из машины будем выходить. Мамин красный, запомнила?
— Запомнила, — тихо сказала я.
Мои руки действовали сами по себе, словно этот план зрел во мне все эти пять лет брака. Я взяла тяжелый, роскошный букет эквадорских роз, от которых исходил легкий холодок цветочного холодильника, и аккуратно опустила его в пакет с синим стикером.
Затем я взяла свою куцую мимозу. Оторвала дурацкий целлофан с надписью про «любимую», оставив только сухую веточку. И с легким, почти мстительным удовольствием опустила ее в глубокий, просторный термопакет с красным стикером. Веточка утонула в нем, сиротливо звякнув о края бумаги.
Я застегнула куртку. Сердце билось где-то в горле, отбивая бешеный ритм. Это был не просто обмен букетами. Это был конец моей эпохи «удобной Ани».
— Готова? — Игорь выскочил в коридор, застегивая на ходу часы. — О, упаковала? Умница. Берем и бежим.
Он подхватил оба пакета. Из-за плотной бумаги совершенно не было видно содержимого, а разницу в весе в спешке он даже не заметил, зажав пакеты под мышками, пока закрывал дверь квартиры.
Мы спустились на лифте в полном молчании. Я смотрела на мелькающие цифры этажей, и мои ладони потели. В машине Игорь положил пакеты на заднее сиденье.
— Красный справа, синий слева, не забыть бы, — пробормотал он, выруливая со двора. — Маргарита Павловна сегодня в настроении, так что постарайся не спорить с ней про рецепт оливье, ладно? Просто улыбайся. Праздник же.
— Конечно, милый. Просто улыбаться, — эхом отозвалась я, глядя в окно на серые московские улицы.
Всю дорогу он рассказывал о том, как ловко обошел конкурентов в цветочном магазине, как продавец уговаривал его взять тюльпаны, но он стоял на своем — только розы, только самые лучшие, потому что мама заслуживает максимума. Я слушала этот монолог, кивала в нужных местах, а внутри меня разрасталось горячее, обжигающее чувство предвкушения. Я впервые за долгое время чувствовала себя живой.
Мы припарковались у сталинки, где жила свекровь.
— Так, я беру мамин, красный, ты бери свой, — скомандовал Игорь, открывая заднюю дверь. Он уверенно ухватил пакет с красной наклейкой. Я забрала синий, чувствуя приятную тяжесть толстых стеблей сквозь бумагу.
Мы поднялись на третий этаж. Из-за массивной дубовой двери уже доносились голоса гостей и звон посуды. Игорь поправил прическу, глубоко вздохнул, словно актер перед выходом на сцену, и нажал на кнопку звонка. Заиграла витиеватая трель.
Дверь распахнулась. Маргарита Павловна стояла на пороге при полном параде, в шелковом платье.
— Игорек, мальчик мой! — пропела она.
Игорь шагнул вперед и, срывая защитную бумагу, с гордой улыбкой протянул ей букет. И только в этот момент он опустил глаза на то, что держал. Лицо свекрови начало медленно вытягиваться.
Ревность