— Танька! Ты там уснула, что ли? Я же русским языком сказал: к макаронам нужен майонез. Не сметана, не кетчуп этот твой дешевый, а нормальный, жирный майонез! Ты совсем оглохла к сорока годам или мозги жиром заплыли окончательно?
Виктор даже не повернул головы в сторону кухни. Он полулежал на продавленном диване, занимая собой, казалось, все свободное пространство комнаты. Его грузное тело, обтянутое застиранной майкой-алкоголичкой с желтыми разводами под мышками, напоминало выброшенного на берег тюленя. На волосатом животе, который мерно вздымался в такт тяжелому дыханию, покоилась тарелка с остывающими макаронами по-флотски, а рядом, на журнальном столике, среди гор шелухи от семечек и пустых пивных банок, валялся пульт от телевизора — единственный предмет, которым Виктор владел в совершенстве.
В комнате стоял тяжелый, спертый дух немытого тела, перегара и жареного лука. Это был запах застоя, лени и того особого мужского хамства, которое выращивается годами безнаказанности. Виктор почесал пяткой правую ногу, не снимая дырявого носка, и, наконец, соизволил скосить глаза в сторону дверного проема.
— Ну? Чего встала как истукан? — рявкнул он, увидев жену. — Одна нога здесь, другая там. И хлеба еще отрежь, только черного. Белый мне нельзя, у меня изжога.
Татьяна стояла в дверях, но не спешила выполнять приказ. Она выглядела странно, чужеродно в этой прокуренной квартире с отклеивающимися обоями. На ней было то самое темно-синее платье, которое Виктор презрительно называл «шлюшьим» из-за того, что оно открывало колени, а на плечи был наброшен легкий плащ. В руках она сжимала сумочку, и костяшки её пальцев побелели от напряжения. Она смотрела на мужа не с привычной покорностью, а с каким-то холодным, исследовательским интересом, словно энтомолог, разглядывающий под микроскопом жирного, навозного жука.
— Майонеза нет, Витя, — произнесла она ровным голосом. В нем не было ни извинения, ни страха, ни привычной суетливости. Только констатация факта.
Виктор замер с вилкой у рта. Макаронина, обильно политая маслом, шлепнулась обратно в тарелку, брызнув жиром на его майку. Он медленно, очень медленно повернул голову к жене всем корпусом, и диванные пружины жалобно взвизгнули под его весом.
— В смысле «нет»? — его лицо начало наливаться нездоровой краснотой, а глаза сузились, превращаясь в две злобные щелки. — Так сходи и купи. Магазин внизу, в твоем же доме. Тебе что, особое приглашение нужно? Я с работы пришел, я устал, я имею право пожрать нормально или нет?
— Ты не работаешь уже полгода, Виктор, — так же спокойно ответила Татьяна. — Ты целыми днями лежишь на этом диване, смотришь ток-шоу и отращиваешь живот. А я только что вернулась со смены. И я не пойду в магазин.
В комнате повисла тишина, нарушаемая лишь бубнежом телевизора, где какие-то нарядные люди обсуждали проблемы, бесконечно далекие от этой затхлой «двушки». Виктор моргнул, переваривая услышанное. Его мозг, привыкший к простой схеме «приказ — исполнение», забуксовал. Он не мог поверить, что этот удобный, бессловесный бытовой прибор, который он называл женой, вдруг дал сбой.
— Ты че, совсем страх потеряла? — прошипел он, отставляя тарелку на столик с таким стуком, что подпрыгнула пустая банка. — Ты как с мужем разговариваешь, чучело? Я тебя кормлю, пою, крышу над головой даю, а ты мне тут характер показываешь? Ты забыла, кто тебя из деревни вытащил? Кто тебя человеком сделал?
Он говорил штампами, заученными фразами, в которые сам свято верил. В его искаженной реальности он был благодетелем, снизошедшим до серой мыши, а она — неблагодарной приживалкой. То, что квартплату, продукты и даже его пиво оплачивала Татьяна, работая на двух работах, в его картине мира просто не учитывалось. Деньги появлялись в тумбочке сами собой, как пыль под диваном.
— Посмотри на себя, — продолжил он, входя в раж. Ему нужно было унизить её, растоптать, чтобы вернуть привычное чувство превосходства. — Вырядилась она. Куда собралась на ночь глядя? На панель? Так ты опоздала лет на двадцать, дорогая. С твоей рожей и твоими мощами только в гардеробе пальто подавать. Кому ты нужна, кроме меня? Скажи спасибо, что я вообще на тебя смотрю.
Виктор с удовольствием отметил, как дрогнули уголки губ Татьяны. Ага, зацепил. Сейчас она заплачет, побежит на кухню, загремит посудой, а потом, виновато шмыгая носом, принесет ему и майонез, и хлеб, и пиво. Так было всегда. Это был проверенный сценарий: наорать, унизить, получить желаемое и великодушно простить.
Но Татьяна не заплакала. Она сделала глубокий вдох, словно вдыхая чистый воздух перед прыжком в грязную воду, и шагнула в комнату, не снимая обуви. Цокот её каблуков по дешевому ламинату прозвучал как выстрел.
— Я не на панель, Витя. И не в магазин, — она остановилась напротив него, глядя сверху вниз. С этого ракурса его второй подбородок и лысина, прикрытая зачесанными прядями, выглядели особенно жалко. — Я просто ухожу. Совсем.
Виктор расхохотался. Это был лающий, неприятный смех, от которого затрясся его живот.
— Уходишь? Куда? К маме в Саратов? На вокзале ночевать будешь? Не смеши мои тапки, Танька. Ты без меня — ноль без палочки. Ты же пропадешь через неделю. Кто тебе лампочку вкрутит? Кто тебя от хулиганов защитит? Я — твоя стена, дура ты набитая.
Он был абсолютно уверен в своей правоте. Он искренне не понимал, как можно уйти от него — мужчины, который, пусть и не работает временно (всего-то полгода!), но зато «мужик в доме». Он же иногда выносил мусор. Он же раз в год прибивал полку. Чего ей еще надо?
— А ну, быстро переоделась, смыла эту штукатурку с лица и марш на кухню! — его голос снова сорвался на крик, переходящий в визг. — У меня в желудке пусто, а она тут спектакли устраивает! Чтобы через пять минут горячий чай был и бутерброды! И пульт мне подай, батарейки сели, надо покрутить.
Татьяна посмотрела на пульт, лежащий в полуметре от его руки. Потом перевела взгляд на его красное, лоснящееся от жира лицо. В её глазах что-то щелкнуло. Последняя капля терпения, которая годами копилась, собиралась по миллилитру из каждого оскорбления, каждого грязного носка, брошенного мимо корзины, каждой пьяной выходки, наконец, переполнила чашу.
— Нет, Витя, — сказала она тихо. — Пульт ты возьмешь сам. И чай себе сделаешь сам. Если сумеешь оторвать задницу от дивана.
— Что?! — Виктор попытался привстать, но его рыхлое тело, привыкшее к горизонтальному положению, слушалось плохо. — Ты как заговорила? Ты бессмертная, что ли? Я сейчас встану, и ты у меня кровью харкать будешь! Я тебе покажу «сам»! Я тебе такую профилактику устрою, что ты неделю сидеть не сможешь!
Он схватился за подлокотник, лицо его пошло багровыми пятнами гнева. Он привык, что угрозы физической расправы действуют безотказно. Страх был тем клеем, который держал их брак последние десять лет. Но сегодня этот клей рассохся и осыпался. Татьяна не отступила ни на шаг, продолжая стоять и смотреть на него с брезгливостью, с какой смотрят на кучу мусора, которую забыли вынести. И это спокойствие пугало Виктора больше, чем любая истерика. Он нутром чувствовал: привычный мир, где он — царь горы, а она — его безропотная служанка, начал рушиться.
Виктор с кряхтением оторвал свой грузный зад от дивана. Обивка жалобно скрипнула, словно вздохнула с облегчением, освободившись от стокилограммового гнета. Он встал во весь рост, нависая над Татьяной, как покосившаяся Пизанская башня в трениках. Его лицо пошло красными пятнами, а в уголках рта скопилась пена бешенства. Он привык, что его боятся. Его грубая сила, помноженная на громкий голос, всегда была тем аргументом, который ставил точку в любом споре.
— Ты, кажется, забыла, кто в доме хозяин, — прохрипел он, делая шаг к ней. От него пахнуло смесью несвежего лука и перегара такой густоты, что Татьяне захотелось задержать дыхание. — Ты забыла, кто тебя, серую мышь, подобрал? Я — мужик! Я глава семьи! А ты — баба, твое место на кухне, у плиты, молчать и слушать, что тебе говорят!
Он ткнул толстым, похожим на сардельку пальцем в сторону кухни.
— Бегом, я сказал! Чтобы через минуту передо мной стояла тарелка с горячим! И пиво открой, пока я добрый!
Татьяна даже не шелохнулась. Она смотрела на это раздувшееся от собственной важности существо и не узнавала человека, за которого когда-то выходила замуж. Где тот парень, который дарил ей цветы? Растворился в литрах дешевого пива и килограммах пельменей. Осталась только оболочка, набитая спесью и ленью.
— Я не буду тебе готовить, Витя, — сказала она спокойно, и этот спокойный тон взбесил его больше, чем любой крик. — И пиво открывать не буду. И носки твои вонючие, которые ты распихиваешь по углам, больше собирать не стану. У меня выходной. От тебя выходной. Пожизненный.
Виктор вытаращил глаза. Его маленькие, налитые кровью глазки забегали по лицу жены, ища признаки сумасшествия.
— Ты че несешь? Какой выходной? — он сплюнул прямо на пол, на ковер, который Татьяна чистила два дня назад. — Ты совсем рехнулась на старости лет? У тебя климакс мозг выжег? Да кому ты нужна такая? Посмотри на себя в зеркало! Морщины, кожа дряблая, задница плоская! Ты — ноль! Пустое место! Я тебя терплю из жалости!
Татьяна горько усмехнулась. Пятнадцать лет она слушала это. Пятнадцать лет она верила, что действительно никому не нужна, что Виктор — её единственный шанс не остаться одной. Он методично, день за днем, вбивал ей в голову комплекс неполноценности, превращая в удобную мебель.
— Знаешь, Витя, самое смешное, что я тебе верила, — тихо произнесла она. — Я действительно думала, что я страшная, старая и никчемная. Пока не встретила мужчину, который смотрит на меня не как на кухарку, а как на женщину.
Виктор замер. Его рот приоткрылся, обнажая желтые прокуренные зубы.
— Чего? — протянул он, и в его голосе прозвучало искреннее недоумение. — Какого еще мужика? Ты? Да кто на тебя позарится? Какой-нибудь слепой пенсионер? Или бомж с теплотрассы? Не смеши меня, Танька!
Он расхохотался — громко, лающе, пытаясь заглушить зарождающийся внутри страх. Страх того, что его удобный, налаженный мирок, где он — царь и бог, рушится.
— Его зовут Андрей, — продолжила Татьяна, не обращая внимания на его смех. — И он не бомж. Он нормальный, Витя. Он чистит зубы два раза в день. Он меняет рубашки каждый день. Он пахнет дорогим парфюмом, а не потом и вчерашним перегаром. И знаешь, что самое удивительное? Он открывает мне дверь машины. Он подает мне пальто.
Виктор перестал смеяться. Его лицо начало приобретать багровый оттенок, жила на виске вздулась и запульсировала.
— Ты мне тут сказки не рассказывай! — взревел он. — Нашлась принцесса! Дверь ей открывают! Да он просто хочет тебя трахнуть и бросить! Поматросит и бросит, дура!
— Может быть, — Татьяна пожала плечами. — А может, и нет. Но даже если это продлится всего неделю, это будет неделя жизни, а не существования с тобой. Сегодня утром, Витя, пока ты храпел здесь в своей блевотине, он принес мне кофе. В постель. Свежесваренный, с круассаном. Не орал «Где жратва?!», не требовал пива, не чесал яйца у меня перед носом. Он просто хотел сделать мне приятно.
Слова падали в душную атмосферу комнаты, как тяжелые камни. Виктор чувствовал, как земля уходит из-под ног. Его жена, его собственность, его вещь — смеет сравнивать его с кем-то? И сравнение явно не в его пользу. Это было невыносимо. Это било по самому больному — по его раздутому эго.
— Ах ты, шалава… — прошипел он, сжимая кулаки так, что побелели костяшки. — Так ты мне рога наставляла? Пока я тут… Пока я о семье думал…
— О семье? — перебила его Татьяна, и в её голосе зазвенела сталь. — Ты думал только о своем брюхе и о том, чтобы тебе никто не мешал смотреть телевизор. Ты превратил меня в прислугу.
— Чё за бред ты несешь?
— «Подай, принеси, закрой рот»! Я тебе не служанка, Витя! Я встретила того, кто носит кофе в постель мне! Я ухожу! Так что можешь начинать искать себе новую девочку для битья, только я уверена, что никто не станет жить с таким моральным уродом!
Виктор стоял, хватая ртом воздух, как рыба, выброшенная на лед. Слова жены хлестали его по щекам сильнее любых пощечин. «Моральный урод». «Никто не станет жить». Она не просто уходила — она уничтожала его мужскую суть, превращала его в ничтожество прямо в его собственной квартире.
— Ты… ты… — он задыхался от ярости, не находя слов.
В его голове помутилось. Аргументы закончились. Словесный запас иссяк. Остался только один, последний, первобытный аргумент — сила. Он не мог позволить ей уйти вот так, победительницей. Он должен был наказать её. Сломать. Заставить заткнуться и ползать в ногах.
— Ты никуда не пойдешь! — взревел он нечеловеческим голосом. — Ты останешься здесь и будешь жрать эти макароны с пола, пока я не разрешу тебе встать!
Он рванулся к ней, опрокидывая журнальный столик. Банки с пивом покатились по полу, пенясь и заливая ламинат, тарелка с макаронами разлетелась вдребезги, но Виктор этого уже не видел. Перед его глазами была только ненавистная, спокойная физиономия жены, которую нужно было стереть в порошок.
Резкая, жгучая боль пронзила кожу головы, заставив Татьяну вскрикнуть. Мир перед глазами качнулся и поплыл. Виктор, тяжело дыша, намотал её волосы на свой мясистый кулак, словно поводья, и с силой рванул на себя. В этом движении не было ничего человеческого — только животный инстинкт подавления, желание сломать, подчинить, вернуть контроль над взбунтовавшейся вещью.
Она не успела даже выставить руки для защиты. Виктор, используя свой вес, швырнул её через половину комнаты. Татьяна пролетела пару метров и тяжело упала на старый, продавленный диван. Пружины жалобно взвизгнули, и в воздух взметнулось облако пыли — той самой пыли, которую она годами выбивала из этой рухляди, пытаясь создать уют в их убогом мирке.
— Ты думала, ты самая умная? — ревел Виктор, нависая над ней. Его лицо превратилось в багровую маску бешенства, слюна летела изо рта, орошая её платье. — Ты думала, ты вот так просто встанешь и уйдешь? От меня? Да я тебя, тварь, здесь замурую! Ты сдохнешь в этой квартире, но ни к какому хахалю не пойдешь!
Он схватил её за плечи и вжал в спинку дивана, вдавливая пальцы в мягкую ткань так, что остались бы синяки. От него нестерпимо разило кислым потом и дешевым табаком. Это был запах её прошлого, запах её неудавшейся жизни, который теперь пытался задушить её физически. Телевизор продолжал бубнить что-то веселое, создавая жуткий контраст с происходящим: на экране кто-то выигрывал миллион, а здесь, на грязном диване, рушилась жизнь.
Татьяна не заплакала. Страх, который должен был парализовать её, вдруг трансформировался в ледяную, кристалльную ясность. Она чувствовала боль в затылке, чувствовала тяжесть его туши, навалившейся сверху, но внутри неё что-то щелкнуло. Жалость к себе исчезла. Осталось только презрение к этому потному, трясущемуся от злобы существу.
— Убери руки, — прошипела она, глядя ему прямо в налитые кровью глаза. — Если ты сейчас же меня не отпустишь, ты пожалеешь об этом так, как никогда в жизни не жалел.
— Чего?! — Виктор опешил. Он ожидал слез, мольбы, истерики. Он ждал, что она будет цепляться за его колени. Но вместо этого он увидел взгляд хищника, загнанного в угол, но готового перегрызть глотку. — Ты мне угрожать вздумала? Мне?! Да я тебя сейчас…
Он замахнулся. Его тяжелая ладонь зависла в воздухе, готовая обрушиться пощечиной, которая должна была поставить точку в её бунте.
— Внизу стоит черный внедорожник, — быстро и четко произнесла Татьяна. Голос её был твердым, как гранит. — В нем сидит Андрей. И он не бухгалтер, Витя. И не менеджер среднего звена.
Рука Виктора дрогнула, но не опустилась. Он замер, тяжело сопя, пытаясь переварить информацию. Слово «внедорожник» пробилось сквозь пелену его ярости, как сигнал тревоги.
— Мне плевать, кто там сидит! — рявкнул он, но в голосе уже не было прежней уверенности. — Пусть хоть сам президент! Это мой дом! Ты моя жена!
— У нас был уговор, — продолжила Татьяна, не сводя с него глаз. Она говорила так, словно отсчитывала секунды до взрыва бомбы. — Если я не выйду из подъезда через пять минут, он поднимается сюда. Дверь я оставила открытой.
Виктор невольно скосил глаза в сторону прихожей. Входная дверь действительно была не заперта — щеколда торчала вертикально. Сквозняк шевелил край половика.
— Он не будет вызывать полицию, Витя, — добавила она, понизив голос до шепота, от которого у мужа по спине побежали мурашки. — Он не будет писать заявления. Он просто зайдет сюда, увидит меня на этом диване, увидит твои руки на мне… И он тебя уничтожит. Он переломает тебе ноги, Витя. Не фигурально. Он сделает из тебя инвалида, который будет ходить под себя до конца жизни.
Виктор медленно, словно во сне, начал разжимать пальцы. Его мозг, затуманенный алкоголем и гневом, начал рисовать страшные картины. Он был трусом. Вся его сила, вся его брутальность держались только на том, что перед ним была слабая женщина. Мысль о столкновении с реальным, сильным мужчиной, да еще и на «черном внедорожнике», вызвала в его животе холодный спазм страха.
— Ты врешь, — прохрипел он, но отстранился, убирая руки с её плеч. — Нет там никого. Ты меня на понт берешь.
— Посмотри в окно, — кивнула Татьяна в сторону задернутых штор. — Выгляни. Он стоит прямо у подъезда. Мотор работает. Он ждет.
Она медленно села на диване, поправляя сбившееся платье. Каждое её движение было пропитано достоинством, которое бесило Виктора, но он уже ничего не мог с этим поделать. Страх перед неизвестным Андреем оказался сильнее желания ударить жену. Он чувствовал, как его власть утекает сквозь пальцы, как песок.
Виктор метнулся к окну, споткнувшись о разбросанные банки пива. Он рванул штору так, что карниз опасно хрустнул. Внизу, в свете уличного фонаря, действительно стоял массивный черный автомобиль. Стекла были тонированы, но габаритные огни хищно светились в темноте, а из выхлопной трубы вился легкий дымок. Машина выглядела чужеродно и угрожающе на фоне обшарпанного двора и старых «Жигулей» соседей.
— Ну что, увидел? — голос Татьяны прозвучал у него за спиной насмешливо и жестко. — У тебя осталось две минуты, Витя. Потом он поднимется. И поверь мне, он не станет спрашивать, почему у нас дома бардак и почему я растрепана. Он просто начнет бить.
Виктор отшатнулся от окна, словно его ударили. Он посмотрел на жену, которая уже встала с дивана и отряхивала пыль с подола. В этот момент он ненавидел её так сильно, как никогда в жизни, но эта ненависть была смешана с липким, позорным ужасом. Он понял, что проиграл. Не потому, что она была права, а потому, что за её спиной стояла сила, с которой он не мог тягаться.
— Вали… — выдавил он из себя, чувствуя, как пересыхает в горле. — Вали отсюда! Чтоб духу твоего здесь не было!
Он пытался сохранить остатки лица, но выглядел жалко. Его руки тряслись, взгляд бегал по комнате, не смея остановиться на ней. Он был повержен без единого удара, раздавлен одной лишь угрозой. Его «империя», построенная на унижении жены, рухнула в тот момент, когда в уравнение добавилась переменная по имени Андрей.
— Ключи на тумбочке, — бросила Татьяна, даже не обернувшись. Она стояла у зеркала в прихожей и спокойными, выверенными движениями поправляла растрепавшуюся прическу. В зеркале отражалась не забитая домохозяйка, а женщина, которая только что сбросила с плеч мешок с цементом. — Запасной комплект я оставила консьержке. Хотя вряд ли он тебе понадобится. Ты же из дома выходишь только за пивом.
Виктор стоял в дверном проеме комнаты, тяжело дыша, как загнанный вепрь. Его руки все еще тряслись — то ли от нерастраченной ярости, то ли от липкого страха перед тем, кто ждал внизу. Он хотел броситься на нее, разорвать это синее платье, вцепиться в горло, чтобы она захрипела и попросила пощады. Но образ черного внедорожника и незнакомого мужика, способного переломать ему хребет, держал его на месте надежнее любых цепей.
— Вали! — взвизгнул он, и голос его сорвался на фальцет. — Вали к своему папику! Чтобы духу твоего здесь не было! Я тебя выгоняю! Слышишь? Это я тебя выгоняю, а не ты уходишь! Я!
Он пытался перекричать собственный ужас и унижение. Ему жизненно необходимо было оставить последнее слово за собой, убедить себя, что это он — хозяин положения, что это он выбрасывает надоевшую вещь, а не вещь бросает его.
Татьяна взяла с полки свою сумочку, проверила телефон. Затем медленно повернулась к мужу. В ее взгляде не было ни ненависти, ни злорадства. Там была только бесконечная, ледяная пустота. Так смотрят на пустое место, на пятно плесени на обоях.
— Ты никого не выгоняешь, Витя, — сказала она тихо, но каждое слово падало в тишину коридора, как гвоздь в крышку гроба. — Ты просто остаешься. Один. В своей квартире, в своей грязи и со своим телевизором. Посмотри вокруг. Это всё — твое королевство. Наслаждайся.
Она открыла входную дверь. С лестничной клетки потянуло прохладой и запахом чужого жареного ужина.
— И да, — добавила она, уже переступая порог. — Не ищи меня. Андрею очень не понравится, если ты начнешь звонить. А у него, поверь, очень короткий разговор с такими, как ты. Прощай.
Дверь захлопнулась. Щелчок замка прозвучал в квартире как выстрел, отсекающий прошлое от настоящего.
Виктор остался стоять в полумраке коридора. Несколько секунд он прислушивался к удаляющемуся цокоту каблуков по бетонным ступеням. Потом, словно очнувшись от гипноза, он метнулся к двери и дрожащими пальцами задвинул засов, потом второй, потом накинул цепочку. Ему казалось, что сейчас дверь распахнется и войдет тот, другой, чтобы наказать его.
Заперевшись, он бросился в комнату, к окну. Схватившись за штору, он чуть не оборвал её, пытаясь разглядеть происходящее во дворе. Внизу хлопнула дверца автомобиля. Тяжелый черный внедорожник моргнул фарами, осветив грязный асфальт и переполненные мусорные баки, и плавно тронулся с места. Красные габаритные огни медленно растворились в темноте арки.
Уехали.
Виктор выдохнул, чувствуя, как по спине течет холодный пот. Он прислонился лбом к прохладному стеклу. Уехали. Не убили. Не покалечили. Он жив.
— Сука… — прошептал он, и губы его искривились в злобной ухмылке. — Свалила. Ну и катись! Скатертью дорога!
Он резко развернулся к комнате, собираясь ощутить триумф победителя. Он хотел крикнуть что-то победное, но слова застряли в горле.
Квартира встретила его тишиной. Не той уютной тишиной, когда можно спокойно поспать, а тяжелой, давящей, мертвой тишиной заброшенного склепа. Здесь больше не было звуков чужого присутствия: не шуршали тапочки, не лилась вода на кухне, не звякала посуда.
Взгляд Виктора упал на пол. Ламинат был залит липким пивом и жиром от макарон. Осколки тарелки валялись вперемешку с холодными, слипшимися комками фарша. Перевернутый журнальный столик лежал вверх ножками, как дохлый жук. На диване, сбитом и пыльном, валялась его грязная майка.
— Танька! — крикнул он по привычке, ожидая, что сейчас из кухни выйдет жена и начнет убирать этот срач. — Танька, убери тут все!
Голос эхом отразился от голых стен и затих. Никто не ответил. Никто не пришел.
Реальность обрушилась на него всей своей беспощадной тяжестью. Убирать некому. Готовить некому. Стирать некому. Он стоял посреди разгромленной комнаты, в одних трусах и майке, и понимал, что он — король помойки. Его «служанка» уволилась, забрав с собой не только чистоту и еду, но и смысл его никчемного существования — возможность над кем-то властвовать.
В животе предательски заурчало. Голод, примитивный и грубый, напомнил о себе. Виктор машинально шагнул к кухне, но остановился на пороге. Там было темно и пусто. Холодильник гудел, как трансформаторная будка. Он знал, что внутри ничего нет, кроме просроченного кетчупа и сморщенного огурца. Все продукты покупала она.
Он вернулся в комнату, перешагивая через лужи пива. Ноги прилипали к полу, издавая мерзкий чмокающий звук. Он чувствовал себя ограбленным, униженным, растоптанным.
— Ничего… — бормотал он, опускаясь на диван прямо поверх грязного белья. — Ничего, проживу. Назло тебе проживу. Найду другую. Моложе найду! Красивее! А ты приползешь… Ты еще приползешь на коленях, будешь дверь царапать…
Он схватил пульт, судорожно нажимая на кнопки, пытаясь включить телевизор. Ему нужен был шум. Ему нужно было заглушить этот звон в ушах, этот страх одиночества, который начинал подступать к горлу ледяным комом. Экран вспыхнул, заорала музыка какой-то рекламы.
Виктор откинулся на спинку, глядя в мелькающие картинки невидящим взглядом. Его рука нашарила на полу уцелевшую банку пива. Она была теплой, противной на ощупь, но он рванул кольцо, облив себя пеной, и жадно припал к горлышку.
Теплая, горькая жижа потекла по подбородку. Он пил, давясь, пытаясь смыть вкус поражения. Вокруг него воняло кислым, на полу валялись объедки, а впереди была долгая, бесконечная ночь в пустой квартире, где даже стены теперь смотрели на него с презрением. Он остался один на один с единственным человеком, которого он на самом деле ненавидел больше всего на свете — с самим собой. И это было самым жестоким финалом, который только можно было придумать…
— Да, дом в посёлке теперь мой. Нет, это не общага для твоих родственников. Я здесь живу одна, — сказала Карина в трубку.