Я приехала на дачу в субботу утром. Электричка прибыла на платформу в половине девятого, и я шла от станции пешком, радуясь свежему воздуху и тишине. Сережа был в командировке, в Нижнем, до следующей среды, и я решила сама потихоньку прибраться на участке, закрыть сезон. Сентябрь в этом году выдался тёплым, но листва уже желтела, и мне хотелось успеть перекопать грядки и обрезать малину до холодов.
Калитка была заперта на мой замок, и я спокойно открыла его своим ключом. В голове уже был план: сначала включить чайник, потом переодеться и выйти в огород. Я толкнула калитку и шагнула внутрь.
И замерла.
У крыльца стояла старенькая «шестёрка» брата моего мужа, Михаила. Рядом с ней, на траве, валялись окурки и пустая пивная бутылка. Я нахмурилась. Миша иногда заезжал к Сергею, но обычно предупреждал. А тут даже звонка не было.
Я поднялась на крыльцо, открыла дверь своим ключом и вошла в прихожую.
Из кухни доносились голоса и звон ложек. Пахло крепким чаем и почему-то сигаретным дымом, хотя мы с Серёжей никогда не курили в доме. Я сняла кроссовки, поставила сумку у порога и заглянула на кухню.
За моим столом, на моих стульях, пили чай свекровь Тамара Петровна и Михаил. Перед ними стояла моя любимая розетка с вареньем из чёрной смородины, которое я варила в прошлом году. Варенья оставалось всего три банки, я берегла его на особый случай.
Тамара Петровна первой подняла глаза. Она сидела на месте, где обычно сидел Серёжа, и спокойно, даже с каким-то вызовом, посмотрела на меня.
Она не удивилась. Она вообще не выглядела человеком, который оказался там, где не должен быть.
На здоровье, Наденька, – сказала она, не вставая с места. – А мы тут чай пьём. Проходи, чего встала?
Я растерялась. Стояла в дверях собственной кухни и чувствовала себя лишней.
Что вы здесь делаете? – спросила я, стараясь, чтобы голос звучал ровно.
Михаил хмыкнул, отодвинул пустую кружку и, не глядя на меня, потянулся к сахарнице. Он был небрит, в старой засаленной футболке, и от него пахло перегаром.
Мать, налей ещё, – сказал он, будто меня не существовало.
Серёжа разрешил, – ответила свекровь, спокойно подливая сыну чай. – Мы теперь тут поживём немного. Пока свой дом не достроим. А что тебя не предупредили? Ну, видно, забыл Серёжа в спешке. У него командировка, дела, не до звонков вам, бабам.
Я смотрела на неё и чувствовала, как внутри всё сжимается. Серёжа ничего мне не говорил. Мы каждый вечер созванивались, и он ни разу не обмолвился о том, что его мать и брат собираются жить на нашей даче.
Почему я не знаю? – спросила я тихо. – Это наша дача. Мы с Сергеем её покупали.
Свекровь поставила чашку на блюдце с таким видом, будто я сморозила глупость.
Наденька, не начинай. Какая твоя? Ты за этого мужика вышла, вот и пользуешься. А дача Серёжина, его родителей память. Мы в неё душу вкладывали, пока вы тут…
Какая память? – не выдержала я. – Вы эту дачу три года назад купили, когда мама Серёжи уже умерла. Она вообще вашей никогда не была.
Тут Михаил наконец повернул голову и посмотрел на меня. Взгляд у него был тяжёлый, неприятный.
Слушай, Надя, иди вещи разбери, а? – сказал он лениво. – Мы тут с матерью свои вопросы решаем. Ты в доме, кстати, в большой комнате не ходи. Мы там спим.
У меня перехватило дыхание. Я вышла из кухни в коридор и толкнула дверь в спальню. Нашу с Серёжей спальню.
Творился кошмар.
Наша кровать была разобрана, на ней лежали дешёвое синтетическое покрывало и грязные подушки. На туалетном столике, где обычно стояли мои кремы и духи, валялась мужская расчёска, пачка сигарет и зажигалка. На полу – носки. Шкаф был открыт, и я увидела, что моя одежда – платья, куртки, джинсы – аккуратно сложена в два больших мусорных пакета и стоит в углу. Сережины вещи висели на месте.
Я зашла в зал. Там стоял диван, который мы купили всего год назад. Теперь он был застелен каким-то старым бельём, а на журнальном столике стояли пустые бутылки, немытая посуда и пепельница, полная окурков.
Меня затрясло.
Я вернулась на кухню. Голос у меня дрожал, но я старалась говорить твёрдо.
Немедленно заберите свои вещи и уезжайте. Вы не имеете права здесь находиться.
Свекровь вздохнула, будто я была капризным ребёнком, и промокнула губы салфеткой.
Надя, не позорься. Ты в дом вошла, мужику своему детей не родила, работу нормальную не имеешь. Сидишь у него на шее. А мы – родная кровь. Серёжа нас не выгонит. И ты тут не командуй. Хочешь – помогай по хозяйству, хочешь – не мешай. Но истерики закатывать перестань.
Михаил поднялся, отодвинув стул так, что он громко скрипнул по линолеуму. Он был крупный, выше меня почти на голову, и когда он шагнул ко мне, я невольно отступила к стене.
Сказали по-русски: иди вещи разбери и свари нам обед, – проговорил он, глядя на меня сверху вниз. – Или тебе отдельное приглашение нужно?
Я смотрела на него и понимала: они не шутят. Они действительно считают, что имеют на это право. Что я здесь чужая.
Я развернулась и ушла в прихожую. Схватила телефон. Руки дрожали, когда я искала в контактах Сережу. Гудок. Второй. Третий. Четвёртый. Сброс.
Я набрала снова. Длинные гудки, потом механический голос: «Абонент временно недоступен».
Я знала, что у него сегодня совещание, что он просил не звонить без крайней необходимости. Но это была крайняя необходимость.
Я написала ему в мессенджере: «Сережа, позвони срочно. Твои мать и брат на даче. Они говорят, ты разрешил. Это правда?»
Отправила и застыла, глядя на экран. Сообщение доставлено, но прочитано не было. Он был на совещании, телефон лежал в сейфе, как он всегда делал.
Из кухни доносились голоса. Свекровь что-то говорила Михаилу, но слов я не разбирала. Я стояла в прихожей, в своём собственном доме, и чувствовала себя нашкодившей девочкой, которую застали на чужой территории.
Потом я вышла на крыльцо. Села на ступеньку и уставилась на георгины, которые сажала весной. Они уже отцветали, тяжёлые головки клонились к земле. Рядом с цветами валялся ещё один окурок.
В голове было пусто и холодно. Я просто сидела и смотрела, как муравей тащит соломинку по бетонной плите.
Надо было что-то делать. Вызвать полицию? Сказать, что в мой дом ворвались? Но они не ворвались. У них были ключи. Значит, ключи дал Серёжа. Или она взяла без спроса, но как это докажешь?
Я вспомнила, что в теплице у меня росли перцы, я просила соседку присмотреть за ними. Я встала и пошла к теплице. Она стояла в дальнем конце участка. Подошла и остановилась.
Дверь в теплицу была распахнута. Внутри всё было сломано. Кусты перцев, которые я растила рассадой в городской квартире, высаживала с любовью, поливала, подвязывала – они были вырваны с корнем и валялись на дорожке. Некоторые были затоптаны в грязь. Помидоры, ещё зелёные, гроздьями лежали на земле и начинали гнить.
Я зашла внутрь. Было тихо. Только мухи жужжали над гниющими плодами. Я смотрела на этот разгром и чувствовала, как внутри меня что-то обрывается.
Это был не просто огород. Это была моя работа, моё время, моя забота. Я вкладывала сюда душу, чтобы мы с Серёжей летом ели свои овощи, чтобы я могла закатать банки на зиму, порадовать его.
А они просто взяли и всё сломали. Зачем? Чтобы доказать, что я здесь никто?
Я вышла из теплицы и посмотрела на дом. Из окна кухни валил дым – они открыли форточку и курили прямо в помещении. Я представила, как запах въедается в шторы, в мебель, и меня замутило.
Я снова достала телефон. Сережа молчал.
Я пошла к калитке. Хотелось просто уйти, сесть на электричку и уехать в город, в свою чистую квартиру, запереться и не видеть всего этого. Но ноги не слушались. Я не могла уйти. Это был мой дом. Я не имела права уходить.
Я вернулась на крыльцо, села на ту же ступеньку и обхватила колени руками. Из-за двери доносился смех Михаила и голос свекрови: она рассказывала ему, какая я белоручка и как я не умею принимать гостей.
Я сидела и смотрела на георгины. И вдруг меня накрыло. Не истерика, не слёзы, а ледяное, тяжёлое спокойствие. Как будто внутри всё замерло.
Я поняла одно: если я сейчас уйду, я больше никогда сюда не вернусь. Они займут всё окончательно, а Сережа, когда приедет, будет уламывать меня «не ссориться с родными». Если я останусь и позволю им вытирать об меня ноги, я сломаюсь.
Значит, надо воевать. Только я пока не знала, как. И оружия у меня не было.
Из дома донёсся голос свекрови:
Мишка, сгоняй в магазин, а то есть охота. Пусть Надька деньги даст, у неё, поди, есть.
Я услышала шаги. Дверь открылась. Михаил вышел на крыльцо, встал надо мной, заслонив солнце.
Слышала? Давай сотку. Сгоняю за пивом и закуской. Ты, кстати, ужин когда сваришь? Мы не обязаны тебя кормить.
Я подняла на него глаза. Он ухмылялся, уверенный в своей безнаказанности.
Я посмотрю, что у вас там в холодильнике, – сказала я тихо.
Смотри-смотри, – хмыкнул он и ушёл в дом, хлопнув дверью.
Я осталась сидеть. В голове билась одна мысль: «Сережа, ответь. Сережа, пожалуйста, ответь».
Но телефон молчал. А я сидела на ступеньках собственного дома и понимала, что война только начинается. И что я в этой войне пока одна против двоих. Или даже против троих, если Сережа встанет на их сторону.
Я сидела на крыльце, наверное, с полчаса. Может, больше. Солнце поднялось выше, стало припекать, но я всё сидела и смотрела на георгины. В голове было пусто и звонко, как в пустом ведре. Телефон лежал в кармане куртки, и я то и дело доставала его, проверяла, не ответил ли Серёжа. Экран загорался, показывал то же самое: сообщение прочитано не было, звонки не возвращались.
Из дома доносился гул голосов, иногда смех Михаила, иногда резкие указания свекрови. Они словно забыли обо мне, и это было даже хорошо. Я боялась заходить внутрь. Боялась, что не выдержу, сорвусь, наговорю лишнего, и тогда они выставят меня виноватой. Серёжа терпеть не мог скандалов, он всегда говорил: «Сядьте за стол и поговорите спокойно, как люди». Но как говорить спокойно с людьми, которые выкинули твои вещи в пакеты и сломали теплицу?
Я встала, размяла затекшую спину и всё-таки пошла в дом. Нужно было хотя бы умыться и выпить воды. В прихожей я столкнулась с Михаилом. Он выходил из спальни, на ходу застёгивая джинсы.
О, явилась, – сказал он, не глядя на меня. – Мать, дай ей денег, пусть в магазин сходит. А то я устал, неохота тащиться.
Я промолчала и прошла на кухню. Свекровь сидела за столом с телефоном в руках, что-то листала. Перед ней стояла грязная тарелка с остатками яичницы, которую я не готовила.
Надя, вот что, – сказала она, даже не подняв головы. – Ты в комнату нашу не ходи, там Миша отдыхает. Можешь пока на кухне посидеть или на улице. А вообще, хорошо бы обед приготовить. Картошка есть в подполе, мясо в морозилке. Почистишь, сваришь.
Я смотрела на неё и чувствовала, как внутри закипает злость. Не та злость, что бросает в крик, а тягучая, холодная, от которой сводит скулы.
Я не буду вам готовить, – сказала я тихо, но твёрдо. – Это мой дом. И я здесь хозяйка, а не прислуга.
Свекровь наконец оторвалась от телефона и посмотрела на меня. Взгляд у неё был насмешливый, даже жалостливый, будто я была маленькой девочкой, которая сказала глупость.
Ой, Надя, не смеши. Хозяйка она. А документы на кого оформлены? На Серёжу. А Серёжа – мой сын. Значит, я тут тоже хозяйка, даже больше твоего. Ты в эту семью через ЗАГС вошла, а я через роддом. Так что не путай тёплое с мягким.
У меня пересохло во рту. Я хотела ответить, но слова застряли в горле. Я знала, что дача куплена в браке, что это наше совместное имущество, но спорить с ней было бесполезно. Она жила в своей правде, где невестка – это временная обслуга, а сын – вечный мальчик, который должен слушаться маму.
Я повернулась и вышла из кухни. В прихожей я достала телефон и снова набрала Серёжу. Длинные гудки шли, шли, шли, а потом оборвались. Я представила, как он сидит на совещании, хмурится, глядя на вибрирующий телефон, и отключает звук. Или вообще оставил его в номере.
Я написала ещё одно сообщение: «Серёжа, это серьёзно. Твоя мать и Миша выкинули мои вещи и живут в нашей спальне. Они не уходят. Перезвони, как сможешь».
Отправила и засунула телефон в карман.
Нужно было решать, что делать дальше. Уехать? Но если я уеду, они останутся здесь полноправными хозяевами. Серёжа приедет через несколько дней, они ему наговорят с три короба, что я сама ушла, что я истеричка, что они хотели как лучше. И он поверит. Он всегда верил матери, сколько я его знаю. Не то чтобы он был маменькиным сынком, нет, но она умела давить на жалость, умела выставить себя жертвой.
Я вспомнила, как год назад мы ссорились из-за того, что она без спроса взяла мою шубу в химчистку и испортила её. Серёжа тогда сказал: «Ну мама же хотела как лучше, неудобно ей было тебя беспокоить». Я промолчала, но осадок остался.
Если я сейчас уеду, они выиграют. А если останусь? Что я могу сделать? Вызвать полицию? Но полиция приедет, увидит, что в доме родственники мужа, и скажет: «Граждане, разбирайтесь сами, это гражданско-правовые отношения». Я не раз слышала такие истории.
Я села на лавочку у крыльца и закрыла лицо руками. Хотелось плакать, но слёз не было. Была только пустота и тяжёлая усталость.
Через некоторое время дверь открылась, и на крыльцо вышла свекровь. Она встала рядом, оперлась на перила и посмотрела на небо.
Хорошая погода, – сказала она буднично. – Осень будет тёплая.
Я молчала.
Ты, Надя, не дуйся, – продолжала она. – Мы ж не враги тебе. Мы семья. Просто Мишке нужно где-то перекантоваться, пока дом достраивает. А там и съедем. Месяц-другой – и всё.
Месяц-другой? – я подняла голову. – Вы сказали – поживёте немного. А сейчас уже месяц-другой?
Ну мало ли, – свекровь пожала плечами. – Стройка – дело такое, вечно затягивается. Ты не переживай, мы не в тягость. Помогать будем, по хозяйству. Вон Миша мужчина, всё починит, прибьёт.
Я посмотрела на неё. Она говорила так спокойно, так уверенно, будто действительно верила в то, что говорит. Или делала вид.
Я не хочу, чтобы вы здесь жили, – сказала я прямо. – Ни месяц, ни два, ни неделю. Это моя дача, мы с Серёжей её покупали для себя. Чтобы отдыхать, а не чтобы посторонние тут хозяйничали.
Свекровь медленно повернулась ко мне. Глаза у неё стали холодными, колючими.
Посторонние, значит? – переспросила она тихо. – Ну-ну. Только ты, Надя, не забывай: Серёжа мой сын. И он никогда не выгонит мать. А тебя… – она сделала паузу. – Тебя как взяли, так и выкинуть могут. Подумай об этом, прежде чем права качать.
Она развернулась и ушла в дом, хлопнув дверью.
Я осталась сидеть. Слова её врезались в память, как ножом по стеклу. «Тебя как взяли, так и выкинуть могут». Она сказала это вслух. То, о чём я иногда думала в минуты ссор с Серёжей, но гнала от себя эти мысли.
Я просидела на лавочке до вечера. Солнце клонилось к закату, стало прохладно. Я зашла в дом, надеясь, что они успокоились и можно будет хотя бы переночевать.
В прихожей горел свет. Из кухни пахло жареной картошкой и слышались голоса. Я заглянула – они ужинали. Михаил сидел с бутылкой пива, свекровь накладывала ему еду. На столе стояла сковорода с моей картошкой, которую я сажала и копала, салат из моих помидоров, хлеб, который я купила.
Надя, садись с нами, – сказала свекровь с фальшивой приветливостью. – Миша, подвинься, дай человеку сесть.
Я покачала головой.
Я не голодна. Я пойду в спальню, мне нужно лечь.
Михаил поднял на меня тяжёлый взгляд.
В какую спальню? Я там сплю.
Там наша с Серёжей спальня, – сказала я, стараясь, чтобы голос не дрожал. – Вы можете лечь в зале, на диване. Диван раскладной, там удобно.
Михаил отложил вилку и медленно поднялся. Он был выше меня, шире, и когда он шагнул ко мне, я опять отступила в коридор.
Слышь, Надя, – сказал он негромко. – Ты берега не путай. Я здесь с матерью живу. Мне на диване неудобно, у меня спина больная. А ты женщина, ты маленькая, тебе и в зале нормально. Иди, постели себе.
Я смотрела на него и понимала: он не шутит. Он действительно не пустит меня в мою же спальню.
Я хочу поговорить с Серёжей, – сказала я. – Когда он вернётся, он решит.
Серёжа вернётся и скажет то же самое, – вмешалась свекровь из кухни. – Ты, Надя, не нагнетай. Иди ложись, завтра новый день.
Я развернулась и пошла в зал. Там было темно, пахло чужим потом и табаком. На диване валялась грязная футболка Михаила, на полу – его же носки. Журнальный столик был заставлен бутылками и тарелками.
Я взяла свою сумку, которая так и стояла в прихожей, и вернулась в зал. Закрыла дверь. В комнате не было замка, только маленькая задвижка, которую мы никогда не использовали. Я задвинула её.
Потом сгребла футболку и носки Михаила в угол, постелила на диван своё покрывало, которое достала из сумки, и легла, не раздеваясь. Свет не зажигала – боялась, что они увидят щель под дверью и придут.
Я лежала в темноте и слушала. На кухне они ещё долго разговаривали, потом мыли посуду, потом ходили по дому. Свекровь заглянула в зал, дёрнула ручку, но задвижка держалась.
Надя, ты спишь? – спросила она.
Я молчала.
Ну и спи, – сказала она и отошла.
Я слышала, как они ушли в спальню, как хлопнула дверь, как заскрипела наша с Серёжей кровать. У меня сжалось сердце. Чужие люди спали на нашей кровати, на наших простынях, и ничего нельзя было сделать.
Я достала телефон. Сообщение по-прежнему не было прочитано. Я набрала Серёжу снова. Длинные гудки, потом автоответчик.
Я написала: «Они не пустили меня в спальню. Я сплю в зале. Серёжа, пожалуйста, ответь, когда сможешь».
Потом я отключила звук, чтобы не разбудить их, если он ответит, и закрыла глаза.
Сон не шёл. Я вслушивалась в каждый шорох. Дом скрипел, гудел, как старый корабль. Где-то за стеной заурчал холодильник. Я думала о том, что будет завтра. И о том, что если Серёжа не ответит, я не выдержу.
Под утро я всё-таки провалилась в тяжёлый, тревожный сон. Мне снилось, что я иду по теплице, а вокруг всё сломано, перцы валяются на земле, и я пытаюсь их собрать, но они рассыпаются в руках.
Проснулась я от громкого голоса Михаила за дверью.
Вставай давай, засоня! – кричал он. – Завтрак готовь, мы есть хотим.
Я села на диване. Голова гудела, во рту было сухо. За окном уже было светло. Я посмотрела на телефон – половина девятого. Сообщение не прочитано. Звонков нет.
Я встала, натянула куртку поверх футболки, в которой спала, и открыла дверь. Михаил стоял в коридоре, небритый, злой.
Че так долго? – спросил он. – Давай шевелись, мать уже воду согрела.
Я прошла мимо него в ванную, закрылась и долго смотрела на себя в зеркало. Лицо было бледное, под глазами круги, губы потрескались. Я умылась холодной водой, причесалась и вышла.
На кухне свекровь уже сидела за столом и пила чай. Перед ней стояла пустая тарелка, значит, она уже поела. На плите шипела сковорода с яичницей.
Надя, садись, поешь, – сказала она. – Вон яичница, хлеб. Я уже позавтракала, Миша сейчас придёт.
Я села за стол, налила себе чай. Есть не хотелось, но я заставила себя отломить кусок хлеба.
Слушай, Надя, – начала свекровь, когда Михаил вышел из ванной и сел за стол. – Мы тут с Мишей посоветовались и решили: ты пока поживи в городе. А то что ты тут будешь делать? Огород уже убрали, теплицу Миша почистил. Тебе здесь скучно, да и нам неудобно. Стесняешься ты нас. Вот Серёжа вернётся, тогда и приедешь.
Я подняла на неё глаза.
То есть вы меня выгоняете?
Ну зачем так грубо, – свекровь поморщилась. – Мы по-хорошему предлагаем. Тебе здесь делать нечего, а нам простор нужен. Миша друзей хочет позвать, шашлыки пожарить. А ты будешь мешаться.
Миша друзей позвать? – переспросила я. – Это мой дом. И я никуда не уеду.
Михаил отодвинул тарелку и посмотрел на меня.
Слушай, Надя, – сказал он устало. – Мы по-хорошему пытаемся. Ты сама подумай: что ты здесь одна будешь делать? Мы тебя тронем, что ли? Сиди в своём зале, не выходи. Но готовить и убираться придётся. Мать одна не справится, а я работаю.
Где ты работаешь? – не удержалась я. – Ты третий год без работы.
Михаил побагровел, вскочил со стула.
Ты чё, сука, умная? – заорал он. – Да я тебя сейчас…
Миша! – резко оборвала его свекровь. – Сядь.
Михаил сел, но смотрел на меня так, что мне стало страшно.
Надя, – свекровь говорила спокойно, но в голосе звенел металл. – Ты провоцируешь. Мы к тебе по-человечески, а ты грубишь. Если не хочешь по-хорошему, будет по-плохому. Миша, конечно, мужик горячий, но я его остановлю. А вот что будет, когда он не остановится? Ты подумала?
Я смотрела на неё и понимала: она угрожает. Она натравливает на меня своего сына, и он действительно может ударить. Я видела это по его глазам.
Я молча встала, вышла из-за стола и ушла в зал. Закрыла дверь, задвинула задвижку и села на диван. Руки тряслись.
Я достала телефон. Сообщение не прочитано. Я набрала Серёжу. Длинные гудки, потом автоответчик. Я сбросила.
Потом я вспомнила, что у меня есть номер участкового. В прошлом году, когда у соседей украли инструмент, он приходил и оставил визитку. Я попросила у Сережи этот номер, на всякий случай, и записала в телефон.
Я нашла номер и долго смотрела на экран. Звонить? А что я скажу? В доме родственники мужа, они меня не бьют, но угрожают? Участковый приедет, они скажут, что всё в порядке, а я истеричка. Я знала, как это бывает.
Но другого выхода не было.
Я нажала вызов.
Трубку взяли не сразу, но потом ответил мужской голос:
Участковый уполномоченный Петренко, слушаю.
Я заговорила тихо, стараясь, чтобы голос не дрожал:
Здравствуйте, меня зовут Надя, я с дачного посёлка Сосновка, участок сорок семь. У меня проблема: в моём доме живут родственники мужа, свекровь и брат, без моего согласия. Они выкинули мои вещи, угрожают, не пускают в спальню. Муж в командировке, не отвечает. Помогите, пожалуйста.
Участковый вздохнул.
А документы на дом у вас есть?
Дача оформлена на мужа, но мы купили её в браке, это совместное имущество.
Понятно, – сказал он. – А родственники мужа как попали в дом?
У них ключи. Наверное, Серёжа дал, но он мне ничего не говорил.
Вы с ними пробовали договориться?
Пробовала. Они не слушают. Сегодня утром меня выгоняли.
Участковый помолчал.
Хорошо, я подъеду. Ждите.
Я положила трубку и выдохнула. Может, поможет? Может, он их припугнёт, и они уйдут?
Минут через сорок я услышала стук в калитку. Я выглянула в окно – у ворот стояла полицейская машина. Я вышла из зала и пошла открывать.
Участковый был молодой, лет тридцати, в форме. За ним шёл второй, постарше.
Здравствуйте, – сказал я. – Проходите.
Из дома уже вышли свекровь и Михаил. Свекровь всплеснула руками:
Ой, господи, полиция! А что случилось-то?
Участковый посмотрел на меня, потом на неё.
Гражданка заявила, что вы незаконно занимаете её жилплощадь и угрожаете.
Свекровь округлила глаза:
Кто? Мы? Да вы что! Это же мой сын дачу купил. Мы тут с разрешения. Наденька, ты что наговорила? – она повернулась ко мне с укором. – Мы ж тебя и кормили, и поили, а ты такое про нас?
Михалин стоял с каменным лицом.
Документы на дом есть? – спросил участковый.
Есть, – сказала я. – Но они в городе, в квартире. Могу привезти.
А у вас? – спросил он у свекрови.
А у меня ничего нет, – усмехнулась она. – Я мать, я здесь по праву. Сын разрешил.
Сын – это кто?
Сергей, мой сын. Хозяин дачи. Он в командировке, вернётся – подтвердит.
Участковый посмотрел на меня.
Действительно, муж в командировке?
Да, – сказала я. – Но я его жена. Мы купили эту дачу в браке. Это наше общее имущество.
Понятно, – участковый вздохнул. – Граждане, ситуация следующая. Если собственник, ваш сын и муж, разрешил вам проживание, то формально состав преступления отсутствует. Это гражданско-правовые отношения. Вам нужно решать вопрос в суде либо дождаться мужа.
То есть вы ничего не сделаете? – спросила я.
Я проведу беседу, – сказал он строго. – Граждане, не допускайте угроз и противоправных действий. Иначе будут приняты меры.
Свекровь закивала:
Конечно, конечно, мы люди мирные. А Наденька сама всё придумала, нервная она у нас.
Участковый посмотрел на меня.
Вы, гражданка, если что – звоните. Если будет рукоприкладство или явное проникновение – вызывайте. А пока – разбирайтесь сами.
Они ушли. Я стояла во дворе и смотрела, как машина разворачивается и уезжает.
Свекровь подошла ко мне сзади и тихо сказала в ухо:
Ну что, Надя, доигралась? Милицию вызвала? Думаешь, они помогли? А теперь слушай меня внимательно. Если ты ещё раз позвонишь, мы тебя отсюда так выставим, что своих не узнаешь. И Серёже всё расскажем, какая ты истеричка, которая родню травит. Он мужик, он разберётся. А пока – марш в дом, картошку чистить.
Я повернулась к ней. Она стояла, скрестив руки на груди, и смотрела на меня с победной улыбкой.
Я ничего не сказала. Я пошла в дом, в зал, закрыла дверь и села на диван.
Телефон пиликнул. Я схватила его – Серёжа?
Нет. Сообщение от подруги: «Как ты там?»
Я не ответила.
Я сидела и смотрела в стену. В голове билась одна мысль: они выиграли. Они выиграли этот раунд. Полиция уехала, Серёжа молчит, я одна в запертой комнате, а они хозяйничают в моём доме.
И вдруг меня накрыло. Не отчаяние, не страх, а злость. Холодная, расчётливая злость.
Я достала телефон и набрала другой номер. Не Серёжи, не полиции. Юриста. Того самого, которого мне когда-то советовала подруга, когда у неё были проблемы с наследством.
Алло, – сказала я, когда трубку взяли. – Здравствуйте. Меня зовут Надя. Мне нужна консультация. Прямо сейчас. Я готова приехать.
Я слушала ответ и кивала. Потом положила трубку, встала, собрала свою сумку и вышла из зала.
Свекровь и Михаил сидели на кухне. Они даже не обернулись, когда я проходила мимо.
Я уезжаю, – сказала я громко. – Но это не значит, что вы победили. Я вернусь.
Свекровь засмеялась:
Возвращайся, Наденька, мы всегда рады. Картошка в подполе ждёт.
Я вышла за калитку и пошла к станции быстрым шагом. Я не оборачивалась. Я думала только об одном: я найду способ. Я докажу, что это мой дом. И они пожалеют, что связались со мной.
Телефон молчал. Серёжа так и не ответил. Но теперь это было уже неважно. Я поняла, что должна рассчитывать только на себя.
Я доехала до города на электричке. В вагоне было пусто, только бабушка с сумками и молодой парень в наушниках. Я сидела у окна и смотрела, как проплывают мимо берёзы, дачные участки, полустанки. В голове было пусто и звонко. Я всё время доставала телефон, проверяла, не ответил ли Серёжа. Экран загорался и гас, загорался и гас. Ни одного сообщения. Ни одного звонка.
Я представила, как он там, в Нижнем, ходит на совещания, ужинает с коллегами, ложится спать в гостиничном номере. И не знает, что его мать и брат вышвырнули меня из собственной спальни, сломали теплицу и теперь угрожают. Или знает? Эта мысль ударила в голову, как молния. А вдруг он знает? Вдруг они сговорились? Вдруг он специально уехал, чтобы дать им возможность захватить дачу?
Я затрясла головой, отгоняя эту мысль. Нет, Серёжа не такой. Он любит меня. Мы пять лет вместе, он никогда не давал повода сомневаться. Просто он занят, просто у него телефон недоступен, просто он доверяет матери и не представляет, на что она способна.
Но мысль уже засела в голове, как заноза. Я всю дорогу думала об этом, и к тому моменту, когда электричка прибыла на вокзал, я чувствовала себя выжатой, как лимон.
В городе я сразу поехала к юристу. Офис находился в центре, в старом здании с высокими потолками и скрипучим лифтом. Я поднялась на третий этаж, нашла нужную дверь и вошла.
В приёмной сидела девушка-секретарь, пила кофе и смотрела в телефон.
Вы к кому? – спросила она, не поднимая головы.
Я к Виктории Сергеевне. Я звонила, записывалась.
Проходите, она вас ждёт.
Я вошла в кабинет. За столом сидела женщина лет сорока, с короткой стрижкой и внимательными глазами. Она поднялась, протянула руку.
Виктория. Садитесь, рассказывайте.
Я села на стул напротив и заговорила. Сначала сбивчиво, путаясь в деталях, потом всё спокойнее, потому что Виктория слушала молча, не перебивала, только кивала и изредка делала пометки в блокноте. Я рассказала всё: про свекровь и Михаила, про выброшенные вещи, про сломанную теплицу, про угрозы, про полицию, которая уехала ничего не сделав. И про Серёжу, который не отвечает.
Когда я закончила, Виктория отложила ручку и посмотрела на меня.
Ситуация у вас, Надя, классическая, – сказала она. – К сожалению, встречается сплошь и рядом. Родственники считают, что имеют право на всё, а закон на их стороне, пока собственник не заявит обратное.
Но это же моя дача, – сказала я. – Мы купили её в браке.
В том-то и дело, – кивнула Виктория. – Дача куплена в браке, значит, это совместно нажитое имущество. Даже если оформлена на мужа, вы имеете на неё ровно такие же права. Но есть нюанс.
Какой?
Ваш муж, Сергей, пока не выразил свою волю. Если он действительно дал им ключи и разрешил пожить, то формально они находятся там на законных основаниях. Как гости. Другое дело, что гости не имеют права выбрасывать ваши вещи, ломать теплицу и угрожать. Но это уже другой состав.
Я слушала и чувствовала, как внутри разливается безнадёжность. Значит, я ничего не могу сделать, пока Серёжа не вернётся?
Можете, – сказала Виктория, будто прочитав мои мысли. – Для начала нужно собрать доказательства. Вы говорите, они угрожали? Вы записывали?
Нет, – сказала я. – Я не догадалась.
А полицию вызывали? Протокол составляли?
Нет, они просто приехали, поговорили и уехали.
Плохо, – вздохнула Виктория. – Без доказательств мы ничего не докажем. Но выходить из положения можно.
Она взяла лист бумаги и начала рисовать схему.
Первое. Возвращайтесь на дачу. Не уезжайте в город, иначе они укрепятся там и потом будет сложнее их выселить даже через суд. Второе. Начните фиксировать всё. Каждую угрозу, каждое противоправное действие. Купите диктофон, записывайте разговоры. В России аудиозапись не является абсолютным доказательством, но в совокупности с другими материалами суд её принимает.
Я кивала, стараясь запомнить каждое слово.
Третье. Найдите свидетелей. Соседи, знакомые, кто видел, как они себя ведут, как выбрасывали ваши вещи, как ломали теплицу. Четвёртое. Напишите заявление участковому официально, с требованием принять меры по факту самоуправства и угроз. Пусть отказывают, но отказ должен быть письменным. Это потом пригодится в суде.
А что я могу сделать прямо сейчас? – спросила я. – Сегодня? Они меня выгнали, я уехала. Если я вернусь, они могут меня не пустить.
Не пустить не имеют права, – твёрдо сказала Виктория. – Это ваш дом. Вы имеете право там находиться. Если они вас не пускают, это уже незаконное лишение права пользования жильём. Снова вызывайте полицию и требуйте, чтобы они зафиксировали этот факт.
Я смотрела на неё и чувствовала, как ко мне возвращается надежда.
Сколько это стоит? – спросила я.
Консультация сегодня бесплатно, – улыбнулась Виктория. – А дальше будем смотреть. Если понадобится составлять иск в суд или жалобы, тогда договоримся. Но для начала попробуйте сами. Вы женщина взрослая, справитесь.
Я поблагодарила её, взяла визитку и вышла из офиса.
На улице уже темнело. Я стояла на тротуаре, смотрела на проезжающие машины и думала. Возвращаться на дачу сейчас, вечером, страшно. Но если я не вернусь, они решат, что я сдалась. И тогда всё, конец.
Я поехала домой, в квартиру. Быстро собрала небольшую сумку: сменное бельё, тёплую кофту, зарядку для телефона. Нашла в ящике стола старый диктофон, который Серёжа когда-то использовал для записи лекций. Проверила – работает. Сунула его в карман куртки.
Потом я села на кухне и снова набрала Серёжу. Длинные гудки. Потом автоответчик. Я сбросила и написала сообщение: «Серёжа, я очень прошу тебя, позвони мне. Это срочно. Твоя мать и Миша выгнали меня из дома. Я возвращаюсь туда сейчас одна. Если с тобой что-то случилось, напиши хоть что-нибудь».
Отправила и выключила экран.
В электричке я ехала в темноте, прижимая сумку к груди. За окном мелькали огни станций, редкие фонари, тёмные силуэты деревьев. Я думала о том, что сейчас будет. Они пьяные, злые, уверенные в своей безнаказанности. А я одна, с диктофоном в кармане и надеждой на справедливость.
На платформе я вышла одна. Было холодно, ветер гнал по асфальту сухие листья. Фонарь на столбе мигал, освещая кусок перрона. Я пошла по знакомой дороге к дачному посёлку. Вокруг ни души, только темнота и шум ветра.
Калитка была заперта. Я постучала. Никто не открыл. Постучала сильнее. Залаяла соседская собака, но в доме было тихо.
Я достала телефон и посветила на калитку. Замок был мой, ключи у меня были. Я открыла и вошла.
Во дворе темно, только в окнах кухни горел свет. Я подошла к дому, поднялась на крыльцо. Дверь была заперта изнутри. Я постучала.
Открывай! – крикнула я.
Тишина. Потом шаги. Голос свекрови из-за двери:
Кто там?
Я, Надя. Открывайте.
Чего тебе? – голос свекрови был спокойным, даже насмешливым.
Я живу здесь. Открывай дверь.
Надя, мы уже спим. Приезжай завтра.
Я сжала кулаки.
Открывай сейчас же, иначе я снова вызываю полицию.
Тишина. Потом щелчок замка, дверь приоткрылась. В щели стояла свекровь, в халате, с растрёпанными волосами.
Чего орёшь? – спросила она недовольно. – Людей пугаешь.
Я шагнула в прихожую. В доме пахло перегаром и жареной картошкой. Из кухни доносился храп – Михаил спал на раскладушке, которую они, видимо, притащили в кухню.
Ты чего припёрлась? – свекровь говорила тихо, чтобы не разбудить сына. – Мы же договорились: ты в городе живёшь, мы тут. Серёжа вернётся – разберёмся.
Я с ней не договаривалась, – сказала я громко. – Ты мне угрожала, а я уехала к юристу. И теперь я знаю свои права. Это мой дом, и я буду здесь жить.
Свекровь усмехнулась.
Юрист, надо же. И что тебе юрист сказал? Что ты ничего не докажешь? Что без мужа ты никто?
Юрист сказала, что я имею право здесь находиться, – ответила я, стараясь говорить спокойно. – И что если вы меня не пускаете, это незаконно.
Свекровь скрестила руки на груди.
Слушай, Надя, ты меня достала. Иди ложись в свой зал и не высовывайся. Но учти: если Миша проснётся и увидит тебя, я не отвечаю за последствия. Он пьяный, злой, ты ему не нравишься. Сама виновата будешь.
Я промолчала. Прошла мимо неё в коридор, открыла дверь в зал и зашла. В комнате было темно, пахло затхлостью и чужим потом. Я не стала включать свет, прошла на ощупь к дивану, села и достала диктофон.
Я включила запись и сунула его в карман куртки. Потом легла, не раздеваясь, и закрыла глаза.
Сон не шёл. Я вслушивалась в тишину. Где-то за стеной храпел Михаил, иногда ворочалась свекровь. Дом скрипел, гудел, жил своей жизнью. Я думала о том, что будет завтра. И о том, что Серёжа так и не ответил.
Под утро я провалилась в тяжёлый сон. Мне снилось, что я стою в теплице, а вокруг всё горит. Я пытаюсь потушить огонь, но вода в шланге не идёт, а пламя подбирается всё ближе.
Проснулась я от громкого голоса Михаила. Он орал где-то на кухне.
Я встала, поправила одежду, выключила диктофон – запись шла всю ночь, батарейка почти села. Я сменила батарейки на новые, которые купила в городе, и снова включила запись, спрятав диктофон во внутренний карман куртки.
Потом вышла в коридор. На кухне Михаил сидел за столом, перед ним стояла бутылка пива, хотя было только девять утра. Свекровь жарила яичницу.
Явилась, – сказал Михаил, увидев меня. – А мы думали, ты сбежала.
Я не сбежала, – ответила я, проходя к плите и наливая себе чай. – Я здесь живу.
Михаил хмыкнул, но ничего не сказал. Свекровь поставила перед ним тарелку с яичницей и села рядом.
Надя, мы тут поговорили с Мишей, – начала она спокойно. – И решили, что так дальше не пойдёт. Ты нам мешаешь, мы тебе мешаем. Давай по-хорошему: ты уезжаешь в город, а мы тут живём до приезда Серёжи. А когда он вернётся, он сам решит, кому здесь быть.
Я отхлебнула чай.
Я уже говорила: я никуда не уеду.
Михаил отодвинул тарелку и посмотрел на меня. Взгляд у него был тяжёлый, мутный.
Слушай, Надя, – сказал он медленно. – Ты баба вроде неглупая, а не понимаешь. Мы тебя не тронем, если ты не лезешь. Но если ты будешь права качать, я могу и сорваться. Ты меня знаешь, я мужик горячий.
Я смотрела на него и чувствовала, как внутри всё сжимается от страха. Но я вспомнила слова Виктории: «Записывайте каждую угрозу». Диктофон в кармане работал, записывал каждое слово.
Я тебя не боюсь, – сказала я, стараясь, чтобы голос звучал ровно. – Имей в виду: я записываю всё, что вы говорите. И если ты меня тронешь, эта запись пойдёт в полицию и в суд.
Михаил замер. Потом медленно поднялся из-за стола.
Чего? – переспросил он. – Записываешь? А ну покажи.
Он шагнул ко мне. Я вскочила со стула и отступила к стене.
Не подходи, – сказала я. – Я кричать буду.
Кричи, – усмехнулся он и схватил меня за куртку. – Покажи, что там у тебя.
Он рванул куртку, пуговицы отлетели, и диктофон выпал из кармана на пол. Михаил нагнулся, поднял его и посмотрел на экран. Глаза у него налились кровью.
Сука, – сказал он тихо. – И правда пишет.
Он швырнул диктофон на пол и наступил на него каблуком. Пластик хрустнул, экран разбился.
Ты что делаешь! – закричала я. – Это моя вещь!
Ах ты вещь? – Михаил схватил меня за плечо и с силой толкнул к стене. Я ударилась спиной, в глазах потемнело. – Я тебе покажу, как на родню записывать.
Свекровь вскочила.
Миша, прекрати! – крикнула она. – Оставь её.
Но Михаил не слушал. Он занёс руку, и я зажмурилась, ожидая удара.
И в этот момент хлопнула входная дверь.
Все замерли.
Из прихожей донёсся голос. Мужской, знакомый до боли.
Есть кто дома?
Это был Серёжа.
Я замерла у стены, вжимаясь спиной в холодные обои. Рука Михаила всё ещё сжимала моё плечо, пальцы больно впивались в кожу даже через куртку. В ушах гудела кровь, и сначала я подумала, что мне показалось. Что голос Серёжи мне просто почудился от страха и отчаяния.
Но Михаил тоже замер. Свекровь, стоявшая у плиты с лопаткой в руке, медленно повернула голову к коридору.
Из прихожей донеслись шаги. Тяжёлые, уверенные. Чемодан поставили на пол. И через секунду в дверях кухни появился Серёжа.
Он был в той же куртке, в которой уезжал, небритый, с тёмными кругами под глазами. Вид у него был уставший и какой-то растерянный. Он смотрел на нас троих, и, кажется, не понимал, что здесь происходит.
Я, наверное, выглядела ужасно. Волосы растрёпаны, куртка расстёгнута, пуговицы оторваны, сама вжалась в стену, а передо мной стоит Михаил с перекошенным от злости лицом и держит меня за плечо. На полу валяются осколки диктофона.
Серёжа перевёл взгляд с меня на брата, потом на мать. Молча. Очень долго молчал.
Потом сказал тихо:
Михаил, убери руку.
Михаил не сразу отпустил. Он ещё секунду смотрел на брата, будто проверяя, кто из них главный, но потом всё-таки разжал пальцы и отступил на шаг. Я выдохнула, но от стены не отошла – ноги не слушались.
Серёжа, сынок! – свекровь первой пришла в себя. Она бросила лопатку на плиту и кинулась к нему, раскинув руки для объятий. – Вернулся! А мы тебя не ждали так рано. Почему не позвонил? Мы бы встретили, стол накрыли.
Серёжа не обнял её. Он стоял, глядя поверх её головы на меня, и в глазах у него было что-то странное. Не злость, нет. Растерянность. И страх. За меня? Или за то, что сейчас узнает?
Почему Надя в стене стоит? – спросил он глухо. – И что у неё с курткой?
Свекровь отстранилась, оглянулась на меня и всплеснула руками:
Ах, господи, да что с ней сделается? Жива-здорова. Это мы тут немного пошумели, не поладили. Надя на нас набросилась, кричала, Миша её успокаивал. А она, видишь, диктофон включила, как шпионка какая-то. Ну Миша и рассердился, сломал. Подумаешь, дело какое.
Я смотрела на свекровь и поражалась тому, как легко она врёт. Как спокойно, как уверенно. Будто не было ничего: ни угроз, ни толчков, ни сломанной теплицы, ни выброшенных вещей.
Серёжа перевёл взгляд на брата.
Миш, это правда?
Михаил пожал плечами, сунул руки в карманы джинсов и отошёл к столу, сел на свой стул.
Правда, не правда… Надя сама начала. Приехала, командует, права качает. Мы тут живём, не мешаем никому. А она милицию вызывала, записывает нас. Что мы, звери, что ли? Нервы у неё сдают.
Серёжа посмотрел на меня. Я молчала. Я смотрела на него и ждала. Сейчас решится всё. Сейчас я узнаю, на чьей он стороне.
Надь, – сказал он тихо. – Что случилось?
Я открыла рот, чтобы ответить, но свекровь перебила:
Да что случилось-то? Ничего не случилось. Надя приехала, мы обрадовались, а она скандал устроила. Мы же погостить пришли, ты сам разрешил. А она нас чуть ли не в шею гонит. Мы, между прочим, родня. А она нас – вон.
Серёжа нахмурился.
Я разрешил? – переспросил он. – Мам, я тебе ничего не разрешал. Ты звонила, говорила, что хотите приехать на пару дней, я сказал – приезжайте, если Надя не против. А Надя мне ничего не говорила. Я думал, вы договорились.
Свекровь на секунду растерялась, но быстро взяла себя в руки.
Ну как не разрешал? Я же тебе звонила, ты сказал – да, конечно, живите сколько хотите. А про Надю… ну мы думали, она обрадуется, помощь ей. А она вон как.
Я смотрела на Серёжу и видела, как он меняется в лице. Он не дурак, он понимал, что мать врёт. Но ему было трудно это принять. Очень трудно.
Серёжа, – сказала я наконец. Голос был хриплый, чужой. – Можно тебя на минуту? На улице.
Свекровь встрепенулась:
Зачем на улице? Говори при всех, чего уж там.
Я молча смотрела на Серёжу. Он кивнул.
Пойдём.
Он развернулся и вышел в прихожую. Я пошла за ним. В дверях я обернулась и увидела, как свекровь и Михаил переглянулись. Взгляд у свекрови был тревожный, но она быстро отвела глаза.
На улице было холодно. Ветер гнал по двору сухие листья, небо затянуло серыми тучами. Серёжа стоял у крыльца, засунув руки в карманы куртки, и смотрел на меня. Я подошла и остановилась напротив.
Говори, – сказал он.
И я заговорила.
Я рассказала всё. Как приехала, как застала их в доме. Как они выкинули мои вещи в пакеты. Как сломали теплицу. Как не пустили в спальню, как заставили спать в зале. Как угрожали. Как вызывала полицию, и как участковый уехал, ничего не сделав. Как ездила к юристу, как купила диктофон, как сегодня утром Михаил сломал его и толкнул меня к стене. И как он занёс руку, чтобы ударить, когда ты вошёл.
Серёжа слушал молча. Лицо у него было каменное, только желваки ходили на скулах. Когда я закончила, он долго молчал, глядя куда-то в сторону.
Потом спросил тихо:
Они правда теплицу сломали?
Правда. Пойди посмотри. Там все перцы вырваны, помидоры сгнили.
Он выдохнул. Резко, шумно.
А вещи твои выкинули?
В пакеты сложили. В спальне, в углу стоят.
Он опять замолчал. Потом повернулся к дому.
Я пойду поговорю с ними.
Серёжа, – окликнула я его. – Только знаешь… Они будут врать. Они будут говорить, что я всё придумала, что я истеричка, что я на них набросилась. Ты им поверишь?
Он посмотрел на меня долгим взглядом.
Я тебе верю, – сказал он. – Я всё это время не отвечал, потому что телефон в номере оставил, а сам на объект уехал, связи не было. Вчера вечером вернулся, увидел твои сообщения, сразу выехал. Всю ночь за рулём. Я не знал, что так будет. Прости.
У меня защипало в глазах. Я кивнула, чтобы не расплакаться.
Он пошёл в дом. Я за ним.
В кухне всё было по-прежнему: свекровь стояла у плиты, делала вид, что помешивает что-то в кастрюле, Михаил сидел за столом и пил пиво. Когда мы вошли, они оба посмотрели на нас настороженно.
Серёжа подошёл к столу и встал напротив брата.
Михаил, встань.
Михаил поднял на него глаза.
Чего?
Встань, я сказал.
Михаил нехотя поднялся. Он был выше Серёжи, шире, но сейчас, глядя на них, я вдруг поняла, что Серёжа не боится. Он зол. Очень зол.
Ты мою жену трогал? – спросил Серёжа тихо.
Михаил усмехнулся.
Да не трогал я её. Так, придержал немного, чтобы не лезла.
Руку на неё поднял?
Не поднимал. Замахнулся только. Испугать хотел.
Серёжа шагнул к нему.
Слушай меня внимательно, брат. Если ты ещё раз приблизишься к Наде, если ты её пальцем тронешь, я тебя сам убью. Понял?
Михаил смотрел на него, и в глазах у него было удивление. Он не ожидал. Он думал, что Серёжа, как всегда, будет улаживать, договариваться, сглаживать углы.
Ты чё, серьёзно? – спросил он. – Из-за бабы с братом ссоришься?
Из-за жены, – поправил Серёжа. – С женой.
Свекровь вдруг запричитала, заламывая руки:
Серёжа, что ж ты делаешь? Это ж брат твой родной! Мы ж тебе добра желаем! А она, – она ткнула в меня пальцем, – она тебя от семьи отрывает, против нас настраивает! Опомнись!
Серёжа повернулся к ней.
Мам, а ты молчи. Я с тобой потом поговорю.
Свекровь открыла рот и закрыла. Такого она тоже не ожидала.
Серёжа обвёл взглядом кухню.
Значит так. Вы сегодня же собираете вещи и уезжаете. Прямо сейчас.
Михаил скрестил руки на груди.
А если не уедем?
Если не уедете, я вызываю полицию и пишу заявление о незаконном проникновении и угрозах. У меня есть свидетель – Надя. И, – он нагнулся и поднял с пола осколки диктофона, – это, кажется, улика. Ты его сломал, Миша. А это уже порча имущества.
Михаил побагровел.
Да ты… Да я…
Но Серёжа не дал ему договорить.
Я сказал – собирайтесь. Машина у тебя есть, довезёшь мать до города. Если нужно, я вызову такси.
Свекровь вдруг перестала причитать. Лицо у неё стало каменным.
Серёжа, ты пожалеешь, – сказала она тихо. – Мы уедем. Но ты запомни этот день. Ты выбрал бабу вместо матери. И когда она тебя бросит, когда натешится с твоей дачей и деньгами, ты придёшь ко мне кланяться. Но я не прощу.
Серёжа посмотрел на неё устало.
Мам, хватит. Просто уезжайте.
Она поджала губы и вышла из кухни. Михаил постоял, глядя на брата, потом сплюнул на пол и пошёл за ней.
Мы остались одни. Серёжа стоял, опустив голову, и молчал. Я подошла к нему, положила руку на плечо. Он вздрогнул.
Серёж, – сказала я тихо. – Спасибо.
Он поднял на меня глаза. В них была такая усталость, что у меня сердце сжалось.
Прости меня, Надь, – сказал он. – Я не знал. Я правда не знал. Если бы знал, я бы их и на порог не пустил.
Я обняла его. Он прижал меня к себе, и мы стояли так посреди кухни, среди грязной посуды, окурков и пустых бутылок, и молчали.
Из спальни доносились звуки сборов: хлопали дверцы шкафов, шуршали пакеты, голоса свекрови и Михаила были злыми, приглушёнными.
Через полчаса они вышли. Михаил нёс два больших пакета, свекровь – свою сумку. В прихожей она остановилась, посмотрела на нас.
Надя, – сказала она зло. – Ты думаешь, ты победила? Нет. Это только начало. Дача Серёжина, и я своего добьюсь. Через суд, через прокуратуру, через всё. Ты у меня попляшешь.
Серёжа шагнул вперёд.
Мам, хватит. Уходи.
Она хлопнула дверью так, что стены задрожали.
Мы слышали, как завелась машина, как она выехала со двора, как стих звук мотора вдали.
Серёжа сел на табуретку в прихожей и закрыл лицо руками.
Я села рядом, обняла его за плечи.
Они уехали, – сказала я. – Всё хорошо.
Нет, не хорошо, – глухо ответил он. – Ты видела её лицо? Она не отступится. Она будет нам жизнь портить. И Мишка этот… Он же злопамятный, он придумает что-нибудь.
Я молчала. Я знала, что он прав. Свекровь не из тех, кто прощает и забывает. Она будет мстить. Вопрос только – как.
Но сейчас, в эту минуту, мне было всё равно. Серёжа был со мной. Он поверил мне. Он выбрал меня.
Мы пошли в спальню. Наша кровать была перекопана, чужие простыни валялись на полу, в углу стояли мои пакеты с вещами. Серёжа посмотрел на этот разгром и покачал головой.
Я помогу тебе всё перестелить, – сказал он. – И завтра поедем, купим новый диктофон. И камеры. Мы поставим камеры на участке. Чтобы если они вернутся, у нас были доказательства.
Я кивнула.
Мы молча перестелили постель, выкинули чужие простыни в пакет, расставили мои вещи обратно в шкаф. Потом Серёжа пошёл в душ, а я осталась одна в комнате.
Я подошла к окну и посмотрела во двор. Ветер гнал листву, калитка тихо поскрипывала. За теплицей чернел огород, где теперь ничего не росло.
Я вспомнила, как сажала эти перцы, как поливала их, как радовалась первым всходам. И как потом увидела их вырванными, сломанными, брошенными на землю.
Из душа донёсся шум воды. Серёжа вернулся, лёг рядом, обнял меня.
Прости, – прошептал он ещё раз.
Я прижалась к нему и закрыла глаза.
Мы уснули почти сразу, провалились в тяжёлый, глубокий сон без сновидений.
А утром нас ждал новый сюрприз.
Проснулась я оттого, что Серёжа вскочил с кровати. Он стоял у окна и смотрел на улицу.
Надя, – сказал он тихо. – Иди сюда.
Я подошла. За окном, у самых ворот, стояла знакомая старенькая «шестёрка». Рядом с ней, опершись на капот, курил Михаил. А из машины выходила свекровь с каким-то свёртком в руках.
Я похолодела.
Они вернулись, – прошептала я.
Серёжа сжал кулаки.
Нет, – сказал он жёстко. – Они не вернулись. Они только думают, что вернулись. Одевайся. Сейчас будем вызывать полицию и писать заявление. Пусть попробуют войти.
Он пошёл в прихожую, а я смотрела в окно и видела, как свекровь и Михаил идут к калитке. Свекровь держала в руках какой-то лист бумаги. И улыбалась.
Я поняла: у них есть что-то. Какая-то бумага, какой-то документ, который даёт им право здесь быть.
И мне стало по-настоящему страшно.
Я стояла у окна и смотрела, как свекровь и Михаил идут к калитке. Свекровь держала в руке какой-то лист бумаги, белый, сложенный пополам. Она шла уверенно, даже победно, и улыбалась. Михаил курил на ходу, сплёвывал под ноги и оглядывал участок так, будто уже был здесь хозяином.
Серёжа одевался в прихожей, я слышала, как он возится с курткой, как бормочет что-то злое под нос. А я всё стояла и смотрела. Сердце колотилось где-то в горле, ладони вспотели.
Надя, ты идёшь? – позвал Серёжа.
Иду.
Я накинула куртку прямо на пижаму, сунула ноги в резиновые сапоги, которые стояли у порога, и вышла за ним.
Мы подошли к калитке одновременно с ними. Свекровь остановилась в двух шагах, засунула бумагу в карман пальто и скрестила руки на груди. Михалин встал рядом, поигрывая ключами от машины.
С добрым утром, – сказала свекровь сладким голосом. – Хорошо спали? А мы вот решили вернуться. Соскучились.
Серёжа сжал кулаки.
Мам, я же сказал вчера: вы уезжаете. Что значит – вернулись?
То и значит, – свекровь вытащила из кармана ту самую бумагу, развернула её и помахала в воздухе. – Ты, сынок, может, не знаешь, но у меня теперь есть все основания здесь жить. И не просто жить, а полноправно хозяйничать.
Что это? – спросил Серёжа, пытаясь разглядеть бумагу.
А это, – свекровь сделала паузу, – это завещание твоего отца. Да, того самого, который умер, когда тебе десять было. Ты думал, у него ничего не было? А он, царствие ему небесное, оставил мне эту дачу. В наследство. Я нашла документы. Так что дача, Серёжа, не твоя. И не Надина. Она моя. По закону.
Я почувствовала, как земля уходит из-под ног. Завещание? Отца Серёжи? Но его отец умер больше двадцати лет назад. И дача была куплена всего три года назад. Как он мог завещать то, чего у него не было?
Серёжа, видимо, подумал о том же.
Мам, ты с ума сошла? – спросил он глухо. – Отец умер, когда этой дачи ещё и в проекте не было. Какое завещание?
Очень даже простое, – свекровь сунула бумагу обратно в карман. – Он завещал мне деньги. Крупную сумму. А я на эти деньги потом купила дачу. Через подставных лиц, конечно, чтобы ты не знал. Но юридически дача моя. Я просто оформила её на тебя, чтобы ты не обижался. А теперь хочу забрать обратно.
Я смотрела на неё и не верила своим ушам. Она несла полную чушь. Это было невозможно. Но она говорила так уверенно, так спокойно, что у меня внутри всё похолодело.
Серёжа шагнул к ней.
Дай сюда.
Свекровь отступила, прижав бумагу к груди.
Не дам. Это моё. И если вы нас сейчас не пустите, я пойду в суд. У меня есть документы. И свидетели. Миша всё подтвердит.
Михалин кивнул, довольно ухмыляясь.
Ага, подтвержу. Я помню, как мать продала бабушкино кольцо, чтобы эти деньги собрать. Всё по-честному.
Серёжа замер. Я видела, как он пытается переварить эту информацию. Это был какой-то бред, но он звучал почти убедительно для того, кто не знал всех деталей.
Я шагнула вперёд.
Тамара Петровна, – сказала я громко. – Вы врёте. И сами это знаете. Дача куплена три года назад, мы с Серёжей её покупали. У нас есть договор купли-продажи, есть банковские выписки. Всё оформлено официально. И никаких ваших денег там не было.
Свекровь посмотрела на меня с презрением.
Ах, Наденька, ты ещё не знаешь, как деньги отмывают? Можно купить что угодно и на кого угодно оформить. Главное – доказать, что платил не тот, на кого оформили. А у меня есть доказательства.
Какие? – спросил Серёжа.
Свекровь усмехнулась.
А вот это уже не твоё дело. В суде покажу.
Серёжа молчал. Я видела, что он в растерянности. Он не знал, что делать. Вчера он был уверен, что правда на его стороне. А сегодня мать принесла какую-то бумагу и говорит про завещание. Даже если это ложь, это ложь, которую нужно опровергать. А на опровержение нужно время и деньги.
Я вспомнила Викторию, юриста. Её слова: «Собирайте доказательства, фиксируйте всё». Но сейчас у нас не было ничего, кроме наших слов. А у них – бумага.
Пустите нас в дом, – сказала свекровь. – Холодно стоять. Мы поговорим спокойно, по-семейному.
Нет, – ответил Серёжа. – Не пущу. Пока не разберусь.
Михаил шагнул к калитке, дёрнул её. Калитка была заперта, но он дёрнул сильнее, и она затрещала.
Открывай, – сказал он. – А то выломаю.
Серёжа встал перед ним.
Попробуй.
Они стояли друг напротив друга – два брата, два мужика, готовые подраться из-за клочка земли и старой матери, которая стояла рядом и смотрела на них с холодной усмешкой.
Я вдруг поняла, что сейчас произойдёт непоправимое. Что они подерутся, и кто-то пострадает. И тогда уже точно будет суд, и полиция, и всё пойдёт по такому сценарию, из которого не выберешься.
Хватит! – закричала я. – Прекратите!
Оба замерли и посмотрели на меня.
Я подошла к калитке, встала между ними.
Тамара Петровна, – сказала я, стараясь говорить спокойно. – Вы хотите решать вопросы кулаками? Хорошо. Тогда знайте: у нас есть камеры. Мы вчера поставили камеры по всему участку. Всё, что здесь происходит, записывается. И если Миша сейчас выломает калитку, это будет на видео. И это будет уголовное дело. Самоуправство, порча имущества. Вы этого хотите?
Свекровь посмотрела на меня с подозрением.
Врёшь. Нет у вас никаких камер.
Есть, – сказала я твёрдо. – Вон там, над крыльцом, видите? И там, на столбе. И на воротах. Всё пишется.
Я, конечно, врала. Камер мы не поставили, только собирались. Но я надеялась, что она поверит.
Свекровь прищурилась, посмотрела на дом. Я молилась, чтобы она не заметила, что никаких камер там нет.
Ладно, – сказала она наконец. – Допустим. Но это ничего не меняет. У меня есть документы. Я пойду в суд. И выиграю. А пока суд да дело, я имею право здесь жить. Потому что это моя собственность, пока не доказано обратное.
Это не ваша собственность, – сказал Серёжа. – Это моя. И я вас не пущу.
Свекровь усмехнулась.
Посмотрим.
Она развернулась и пошла к машине. Михаил постоял, глядя на нас, потом сплюнул и пошёл за ней. Машина завелась, развернулась и уехала.
Мы остались стоять у калитки. Я перевела дух. Руки тряслись.
Серёжа обнял меня.
Ты молодец, – сказал он. – Придумала про камеры.
Я кивнула, но на душе было тяжело. Это была только отсрочка. Они вернутся. И в следующий раз, возможно, с адвокатом или с решением суда.
Пошли в дом, – сказала я. – Нужно звонить Виктории.
Мы вернулись в кухню. Серёжа налил мне чай, сам сел напротив и уставился в одну точку.
Я набрала номер юриста. Виктория ответила сразу.
Слушаю, Надя.
Я рассказала ей всё. Про завещание, про деньги отца, про угрозы, про камеры, которых нет. Виктория слушала молча, потом сказала:
Во-первых, не волнуйтесь. То, что она говорит, – это стандартная схема шантажа. Завещание, которое появилось через двадцать лет, да ещё на дачу, которой не существовало, – это смешно. Но в суде она может попытаться предъявить какие-то бумаги. Нам нужно готовиться.
Что делать?
Первое. Найдите все документы на дачу. Договор купли-продажи, банковские выписки, всё, что подтверждает, что платили вы. Если платили наличными, может быть сложнее, но если через банк – это хорошо. Второе. Поставьте камеры. Реально поставьте, сегодня же. Пусть будут. Третье. Если она ещё раз появится и попытается проникнуть в дом, вызывайте полицию сразу. И пусть фиксируют каждое её действие.
А что с завещанием? – спросила я.
Если она подаст в суд, мы запросим экспертизу. Экспертиза покажет, что бумага поддельная, если это так. Но на это нужно время и деньги. Поэтому постарайтесь пока не доводить до суда. Может, она блефует.
Я поблагодарила и положила трубку.
Серёжа смотрел на меня.
Что она сказала?
Нужно ставить камеры. И собирать документы.
Он кивнул.
Поехали в город. Купим камеры. И заодно пообедаем. Ты с утра не ела.
Я хотела отказаться, но поняла, что он прав. Нужно есть, нужно двигаться, нужно что-то делать. Сидеть и ждать, когда они вернутся, нельзя.
Мы оделись, сели в машину и поехали.
В городе мы купили четыре камеры, провода, крепления. Серёжа сам всё устанавливал, я подавала инструменты. К вечеру камеры висели на крыльце, на столбе у калитки, на углу дома и в теплице – туда мы поставили маленькую, скрытую.
Теперь мы могли видеть всё, что происходит на участке, прямо с телефона. Серёжа настроил приложение, показал мне.
Смотри, – сказал он. – Если кто-то зайдёт, сразу сигнал придёт.
Я посмотрела на экран. На нём был наш двор, пустой, тихий, с падающими листьями.
Спасибо, – сказала я.
Он обнял меня.
Это я должен тебе спасибо говорить. Если бы не ты, я бы, наверное, сдался. А так… мы вместе.
Мы поужинали, легли рано. Серёжа уснул сразу – сказывалась бессонная ночь за рулём. А я лежала и смотрела в потолок. В голове крутились мысли: что будет завтра? Приедут ли они? Что в той бумаге, которую показывала свекровь?
Под утро я провалилась в тревожный сон.
Разбудил меня сигнал телефона. Я схватила его, посмотрела на экран. Камера у калитки показывала, что кто-то стоит у ворот. Я увеличила изображение.
У калитки стояла свекровь. Одна. Без Михаила. Она держала в руках какой-то конверт и смотрела прямо в камеру, будто знала, что я её вижу.
Я разбудила Серёжу.
Она пришла, – сказала я. – Одна.
Он сел на кровати, потёр лицо.
Пойду поговорю.
Я с тобой.
Мы оделись и вышли. Свекровь стояла у калитки, ждала. Когда мы подошли, она протянула конверт Серёже.
На, почитай. Это тебе.
Серёжа взял конверт, открыл. Внутри была официальная бумага, с гербовой печатью. Я заглянула через плечо.
Это было исковое заявление в суд. Свекровь требовала признать её право собственности на дачу на основании завещания и признать сделку купли-продажи недействительной.
Я подняла глаза. Свекровь стояла и улыбалась.
Теперь, сынок, будем судиться. Посмотрим, что твоя Надя скажет в суде. И сколько у вас денег на адвокатов.
Серёжа сжал бумагу в кулаке.
Ты серьёзно? – спросил он тихо.
Более чем, – ответила свекровь. – Я своего не отдам. Эта дача моя по праву. И ты это знаешь.
Она развернулась и пошла прочь, не оглядываясь.
Мы стояли у калитки, и я смотрела, как она удаляется по дороге. В руках у Серёжи хрустела бумага.
Надя, – сказал он глухо. – Что нам делать?
Я посмотрела на него. Впервые за всё время я увидела в его глазах растерянность. Настоящую, мужскую растерянность, когда не знаешь, как защитить свой дом и свою семью.
Я взяла его за руку.
Идти к юристу. И готовиться к суду. Мы не сдадимся.
Он кивнул. Мы пошли в дом. А в голове у меня стучала одна мысль: это только начало. Самый страшный бой ещё впереди.
Мы просидели на кухне до обеда. Серёжа молчал, сжимая в руках исковое заявление, которое принесла свекровь. Бумага уже измялась, края потрепались, но гербовая печать на ней была настоящей. Я смотрела на эту печать и не понимала, как такое возможно. Как можно подделать документ так, чтобы он выглядел официально?
Нам нужно ехать к Виктории, – сказала я. – Прямо сейчас.
Серёжа кивнул, но с места не двинулся. Он сидел, уставившись в одну точку, и молчал.
Серёж, – я тронула его за руку. – Ты слышишь меня?
Он поднял на меня глаза. В них была такая усталость, что у меня сердце сжалось.
Я не понимаю, Надь, – сказал он тихо. – Зачем ей это? У неё есть квартира, у Мишки есть комната там же. Зачем им наша дача? Что они с ней делать будут?
Я вздохнула. Я думала об этом всё утро.
Она не дачу хочет, – ответила я. – Она тебя хочет наказать. За то, что ты выбрал меня. За то, что не слушаешься. За то, что она больше не главная в твоей жизни.
Серёжа покачал головой.
Это же глупо. Из-за такой ерунды – в суд идти, врать про завещание…
Для неё это не ерунда, – сказала я. – Для неё это принцип. Она не может проиграть. Она привыкла, что всё по её воле. А тут ты, я, дача – всё вышло из-под контроля. Она хочет вернуть контроль. Любой ценой.
Серёжа молчал долго. Потом встал, надел куртку.
Поехали.
Мы сели в машину и поехали в город. Всю дорогу молчали. Я смотрела в окно на серое небо, на мокрые деревья, на редкие машины. Мысли путались, скакали с одного на другое. То я вспоминала, как свекровь улыбалась, протягивая иск, то думала о том, сколько денег придется потратить на адвокатов, то представляла, что будет, если суд встанет на её сторону.
Виктория приняла нас сразу, хотя мы приехали без записи. Она сидела в том же кабинете, за тем же столом, и когда мы вошли, подняла на нас внимательные глаза.
Я ждала вас, – сказала она. – Садитесь, рассказывайте.
Мы сели. Серёжа положил на стол исковое заявление. Виктория взяла его, надела очки и начала читать. Мы молчали. В кабинете было тихо, только слышно было, как шуршит бумага и тикают настенные часы.
Виктория читала долго. Потом отложила бумагу, сняла очки и посмотрела на нас.
Ну что ж, – сказала она. – Ситуация серьёзная, но не безнадёжная. Давайте по порядку.
Она разложила перед собой лист бумаги и начала рисовать схему, как в прошлый раз.
Первое. Завещание, о котором она говорит. Если оно действительно существует, это либо подделка, либо она что-то путает. Проверим. Мы сделаем запрос в нотариальную палату. Если завещание не регистрировалось, это уже повод усомниться.
А если регистрировалось? – спросил Серёжа.
Виктория покачала головой.
Если оно регистрировалось, но датировано временем, когда дачи ещё не было, это тоже подделка. Нельзя завещать то, чего не существует. Но она может утверждать, что завещание было на деньги, а на деньги потом купили дачу. Это сложнее. Но тоже доказуемо.
Что нам нужно? – спросила я.
Всё, – ответила Виктория. – Документы на дачу. Договор купли-продажи, банковские выписки, расписки, если были. Кто продавал, кто покупал, откуда деньги. Всё, что подтверждает, что платили именно вы, Сергей. Или вы с Надей.
Серёжа кивнул.
У меня есть договор. И выписки из банка. Я переводил деньги продавцу со своего счёта.
Отлично, – сказала Виктория. – Это уже хорошо. Второе. Свидетели. Есть кто-то, кто знает, что дачу покупали вы? Кто видел, как вы платили, как въезжали, как обустраивались?
Я вспомнила бабу Зою, соседку.
Есть соседка, – сказала я. – Она видела, как мы приехали в первый раз. И она же видела, как свекровь и Михаил тут хозяйничали. Она мне говорила про них.
Отлично, – кивнула Виктория. – Запишите её контакты. Третье. Записи с камер. Вы поставили камеры?
Поставили, – ответил Серёжа. – Вчера.
Хорошо. Всё, что они будут делать, должно фиксироваться. Если они попытаются проникнуть на участок, сломать что-то, угрожать – это будет доказательством. И не только для суда, но и для полиции.
Виктория помолчала, потом добавила:
Я вам скажу честно. Шансы у нас хорошие. Потому что закон на вашей стороне. Но суд – это лотерея. Многое зависит от того, какие документы предъявит ваша мать. Если у неё есть хоть что-то похожее на правду, процесс может затянуться.
А если у неё ничего нет? – спросила я.
Если ничего нет, – усмехнулась Виктория, – она проиграет. Но она может тянуть время, подавать апелляции, жалобы. Это может длиться годами. И всё это время она будет иметь право требовать, чтобы её пускали в дом, если суд не наложит запрет.
У меня похолодело внутри. Годами? Мы не выдержим годами.
Что нам делать прямо сейчас? – спросил Серёжа.
Жить, – ответила Виктория. – Жить своей жизнью. Не поддаваться на провокации. Фиксировать всё. И готовиться к суду. Я подготовлю документы, подам возражение на иск. А вы пока соберите всё, что я сказала.
Мы поблагодарили её и вышли.
На улице моросил дождь. Мы стояли под козырьком подъезда и смотрели на мокрый асфальт.
Серёжа закурил – он не курил уже года три, а тут достал сигарету, мял её в пальцах, но не прикуривал.
Надь, – сказал он. – Ты как?
Я пожала плечами.
Не знаю. Страшно. Но я не сдамся.
Он кивнул, сломал сигарету и выбросил в урну.
Поехали домой.
Мы вернулись на дачу к вечеру. Дождь усилился, барабанил по крыше, стекал по стёклам. Серёжа включил обогреватель, я сварила пельмени – единственное, что нашлось в морозилке. Мы ели молча, слушая дождь.
Потом Серёжа ушёл в спальню, лёг на кровать. Я подошла к окну и долго смотрела на пустой двор. Камеры мигали красными огоньками, записывая пустоту и дождь.
Ночью мне приснился кошмар. Будто я стою в суде, а судья читает приговор: дачу отдать свекрови. Я кричу, пытаюсь доказать, но слова застревают в горле. А свекровь сидит в первом ряду и улыбается.
Я проснулась в холодном поту. Серёжа спал рядом, дышал ровно. Я посмотрела на телефон – половина пятого утра. Села на кровати, обхватила колени руками.
В голове крутились мысли. Что будет, если мы проиграем? Где мы будем жить? Дача была не просто участком земли. Это был наш уголок, наша мечта. Мы копили на неё три года, отказывали себе во всём. А теперь какая-то бумажка, может быть, поддельная, может перечеркнуть всё.
Я не заметила, как уснула опять.
Утром нас разбудил звонок. Серёжа взял трубку, послушал, потом протянул телефон мне.
Это Виктория.
Я взяла трубку.
Слушаю.
Надя, – голос Виктории звучал взволнованно. – У меня для вас новости. Я сделала запрос в нотариальную палату. Завещания, о котором говорит свекровь, не существует. Никаких записей о нём нет. Ни у какого нотариуса.
У меня ёкнуло сердце.
То есть она всё выдумала?
Скорее всего, да. Но есть нюанс. Она может утверждать, что завещание было составлено давно и не регистрировалось. Но тогда это не имеет юридической силы. Завещание должно быть удостоверено нотариусом. Без этого оно ничто.
Я выдохнула.
Значит, мы выиграем?
Не торопитесь, – остановила Виктория. – Она может предъявить какой-то другой документ. Или найти свидетелей, которые подтвердят, что видели завещание. Но это уже уголовщина, ложь под присягой. На это редко идут.
Я поблагодарила и положила трубку.
Серёжа смотрел на меня вопросительно.
Нет никакого завещания, – сказала я. – Виктория проверила.
Он закрыл глаза и выдохнул. Я видела, как с его плеч упала гора.
Но это ещё не конец, – добавила я. – Она может придумать что-то ещё.
Серёжа кивнул.
Значит, будем ждать.
Ждать пришлось недолго.
Через два дня, когда мы пили чай на кухне, в дверь постучали. Серёжа пошёл открывать. Я слышала голоса, потом шаги, и в кухню вошёл участковый – тот самый Петренко, который приезжал в первый раз.
Здравствуйте, – сказал он. – Извините, что без предупреждения. У меня для вас повестка.
Он протянул конверт Серёже. Серёжа взял, открыл, прочитал.
Что это? – спросила я.
Вызов в суд, – ответил Серёжа глухо. – В качестве свидетеля по делу о мошенничестве.
Я не поняла.
По какому делу? Кто мошенник?
Участковый вздохнул.
Ваша мать, Сергей, подала заявление. Она утверждает, что вы с женой обманным путём завладели её дачей. И предоставила какие-то документы. Суд назначил предварительное слушание.
Я смотрела на него и не верила своим ушам. Она подала на нас заявление? Она нас обвиняет?
Это же бред, – сказала я. – Она сама ворвалась в наш дом!
Участковый развёл руками.
Я своё дело сделал, повестку принёс. Дальше – в суде разбирайтесь. Советую вам нанять хорошего адвоката.
Он ушёл. Мы остались стоять в прихожей с повесткой в руках.
Серёжа выглядел так, будто его ударили.
Она обвиняет нас в мошенничестве, – сказал он тихо. – Свою собственную невестку и сына.
Я взяла его за руку.
Значит, будем защищаться. У нас есть доказательства. У нас есть камеры, есть свидетели, есть документы. Мы не сдадимся.
Он посмотрел на меня. В глазах у него была такая благодарность, что у меня защипало в носу.
Ты у меня сильная, Надя, – сказал он. – Я без тебя бы не справился.
Я обняла его. Мы стояли в прихожей, обнявшись, и слушали, как за окном шумит ветер.
Потом мы сели в машину и поехали к Виктории.
Следующие две недели были адом. Мы собирали документы, ездили к нотариусам, искали старые выписки из банка. Баба Зоя согласилась выступить свидетелем. Она сказала: «Я всё видела, девонька. Как они приехали, как орали, как теплицу ломали. Я в суде скажу».
Виктория подготовила возражение на иск, собрала доказательства, запросила данные из банка. Всё это время мы жили как на иголках – ждали звонка, повестки, новостей.
Свекровь не появлялась. Но камеры работали, записывали пустой двор и тишину.
Наступил день суда.
Мы приехали в здание суда рано утром. Серёжа был бледный, молчаливый. Я держала его за руку, чтобы он чувствовал, что я рядом.
В коридоре мы увидели свекровь и Михаила. Они сидели на скамейке, свекровь листала какие-то бумаги, Михаил смотрел в телефон. Когда мы подошли, свекровь подняла голову и усмехнулась.
Явились, – сказала она. – Ну-ну. Посмотрим, что вы в суде скажете.
Я промолчала. Серёжа тоже. Мы прошли мимо них и сели на другую скамейку.
Через полчаса нас пригласили в зал.
Судья была женщина лет пятидесяти, с усталым лицом и внимательными глазами. Она прочитала иск, выслушала свекровь, которая говорила сбивчиво, путалась в датах, но твердила одно: дача её, мы её обманули, завладели обманным путём.
Потом слово дали нам. Виктория говорила спокойно, уверенно. Она предъявила договор купли-продажи, банковские выписки, показала, что деньги переводил Серёжа со своего счёта. Потом вызвали бабу Зою.
Баба Зоя вышла к трибуне, перекрестилась на икону в углу и начала рассказывать. Как мы приехали три года назад, как обустраивались, как сажали огород. И как потом появились свекровь с Михаилом, как они шумели, как ломали теплицу.
Я слушала её и чуть не плакала. Такая простая, добрая женщина, а сколько в ней было силы и правды.
Свекровь пыталась перебивать, кричала, что баба Зоя врёт, что она старая и ничего не помнит. Судья постучала молоточком и призвала к порядку.
Потом Виктория предъявила записи с камер. На одной было видно, как Михаил толкает меня у крыльца. На другой – как свекровь выбрасывает мои вещи в пакеты. На третьей – как они стоят у калитки и угрожают.
Свекровь побледнела. Михаил сидел красный, злой, но молчал.
Судья посмотрела на них.
У вас есть что добавить?
Свекровь вскочила.
Это всё подстава! Они камеры поставили специально, чтобы нас оговорить! А завещание? У меня есть завещание!
Предъявите, – сказала судья.
Свекровь засуетилась, полезла в сумку, вытащила какую-то бумагу. Судья взяла её, прочитала, потом посмотрела на свекровь.
Где нотариус, удостоверивший этот документ?
Свекровь замялась.
Ну… это старый документ. Может, нотариус уже умер.
Судья покачала головой.
Гражданка, завещание без нотариального удостоверения не имеет юридической силы. Вы это знаете?
Свекровь открыла рот и закрыла.
Судья объявила перерыв.
Мы вышли в коридор. Я дрожала. Серёжа обнял меня.
Всё хорошо, – шептал он. – Ты видела? Она проиграла.
Но я боялась верить.
Через час суд возобновился.
Судья зачитала решение: в иске Тамары Петровны отказать полностью. Дача признаётся совместно нажитым имуществом Сергея и Надежды. Все судебные издержки возложить на истицу.
Свекровь вскочила с места.
Это неправда! Я буду обжаловать! Я в вышестоящий суд пойду!
Судья посмотрела на неё устало.
Ваше право, гражданка.
Мы вышли из здания суда. На улице светило солнце, хотя было уже холодно. Серёжа обнял меня, и мы стояли так, обнявшись, и не могли поверить, что всё кончилось.
Сзади раздался голос свекрови.
Рано радуетесь, – прошипела она. – Я не сдамся. Буду жалобы писать, в прокуратуру, куда угодно. Вы у меня попляшете.
Серёжа повернулся к ней.
Мам, – сказал он устало. – Хватит. Ты проиграла. Иди домой. Забудь про дачу. Живи своей жизнью.
Она посмотрела на него с такой злостью, что мне стало страшно.
Ты ещё пожалеешь, – сказала она. – И ты, – она ткнула в меня пальцем, – ты тоже. Я этого не оставлю.
Она развернулась и пошла прочь. Михаил поплёлся за ней.
Мы сели в машину и поехали на дачу.
Всю дорогу молчали. Я смотрела в окно и думала о том, что мы пережили. И о том, что, наверное, это ещё не конец. Свекровь не из тех, кто сдаётся. Она будет искать новые способы, новые обвинения, новые лазейки.
Но сейчас, в эту минуту, мне было всё равно. Мы выиграли. Мы отстояли свой дом.
Когда мы приехали, я вышла из машины и долго стояла во дворе, глядя на дом, на теплицу, которую мы обещали починить весной, на голые деревья, на серое небо.
Серёжа подошёл сзади, обнял за плечи.
Что ты чувствуешь? – спросил он.
Я подумала.
Усталость, – ответила я. – И благодарность. Тебе, Виктории, бабе Зое. И себе немножко.
Он поцеловал меня в макушку.
Пойдём в дом. Чай пить.
Мы пошли. В доме было тепло, пахло деревом и немного сыростью. Серёжа включил обогреватель, я поставила чайник.
Мы сидели на кухне, пили чай и молчали. Молчание было хорошим, спокойным. Настоящим.
Вечером позвонила Виктория.
Поздравляю, – сказала она. – Вы молодцы. Но будьте настороже. Она может подать апелляцию. Тогда будет новое заседание.
Спасибо, – ответила я. – Мы готовы.
Я положила трубку и посмотрела на Серёжу. Он сидел за столом и что-то писал в блокноте.
Что ты делаешь? – спросила я.
План на весну, – ответил он. – Новую теплицу поставим. И забор починим. И малину посадим.
Я улыбнулась и подошла к нему. Обняла сзади, положила подбородок на плечо.
Мы справимся, – сказала я. – Вместе.
Он накрыл мою руку своей.
Вместе, – повторил он.
За окном темнело. Камеры мигали красными огоньками, охраняя наш покой. Где-то далеко, в городе, свекровь, наверное, строчила очередную жалобу, а Михаил пил пиво и злился.
Но здесь, на этой кухне, было тихо и тепло. И мы были дома.
Я закрыла глаза и впервые за долгое время почувствовала, что могу дышать спокойно.
— Нет, нет, сыночек, твоя Света мне на юбилее не нужна, жду тебя одного, — услышала разговор мужа и свекрови по телефону