— Ты совсем уже совесть потеряла, Вика, или только прикидываешься? — Зоя Сергеевна даже бокал не поставила, так и держала его на весу, будто сейчас не юбилей, а выездной суд.
Вика медленно подняла глаза от тарелки и сначала посмотрела на свекровь, потом на мужа. Игорь уткнулся в салфетку с таким выражением лица, будто рисунок на ней внезапно стал делом всей его жизни.
— Прости, что именно я потеряла? — спросила Вика спокойно. Слишком спокойно. У нее внутри уже знакомо щелкнуло: началось.
— Скромность, благодарность и понимание, что в семье не тянут одеяло на себя, — отчеканила Зоя Сергеевна. — Мы с Игорем всё обсудили. Раз уж отец переписал на тебя двушку, оформляй ее на меня. Формально. На время. Чтобы я спокойно сдала свою, а потом решим.
За столом стало так тихо, что слышно было, как официант за соседней ширмой ставит вилки. Кто-то из дальних родственников кашлянул с тем самым азартом, с каким люди кашляют только в одном случае: когда им очень интересно, но они делают вид, что вообще мимо проходили.
— Что значит «оформляй на меня»? — Вика перевела взгляд на мужа. — Игорь, это сейчас что было?
Игорь потер шею.
— Вика, не начинай. Мама же объяснила. Временно. Просто бумажка. Ты же понимаешь, ситуация…
— Какая ситуация? — Вика уже не улыбалась. — Та, в которой вы вдвоем всё решили, а мне отвели роль мебели? Очень удобно. Стул хотя бы предупреждают, прежде чем на него садятся.
— Вот этот твой тон, — поджала губы Зоя Сергеевна. — Всё время с подковыркой. Я, между прочим, пять лет тебя терплю.
— Так можно было не мучиться, — сказала Вика. — Никто не заставлял.
— Мам, ну подожди, — пробормотал Игорь, но так, будто не матери возражал, а погоде.
— Нет уж, теперь пусть слушает, — свекровь повернулась к гостям и театрально развела руками. — Мы пустили их в свою квартиру. Мы помогали. Я сына на себе тянула, пока она свои ноготочки красила и в офисе кофейок попивала. А теперь у нее, видите ли, отдельное имущество.
— Мой отец три года копил, продавал дачу, брал подработки и купил эту двушку, чтобы у меня был запасной вариант, — Вика говорила уже тверже. — Не для того, чтобы вы на своем празднике устроили коллективный налет под салаты.
— Ой, началось, — фыркнула Зоя Сергеевна. — Опять эта песня про «мой папа». А муж у тебя кто? Сосед по маршрутке?
— Хороший вопрос, — Вика посмотрела на Игоря. — Игорь, повтори мне, пожалуйста, вслух. Ты правда считаешь нормальным, что я должна переписать квартиру на твою мать?
Игорь наконец поднял голову:
— Ну а что такого? Мы же семья. Мама хочет подстраховаться. У нее арендаторы съехали, коммуналка растет, ей тяжело одной всё тянуть.
— Да? — Вика коротко усмехнулась. — А салон, в который она ходит раз в десять дней, тоже я должна «подстраховать»? Или новый телефон за сто с лишним — это уже жизненная необходимость?
— Не смей считать мои деньги! — вскинулась Зоя Сергеевна.
— Зато мои вы уже мысленно поделили, — отрезала Вика.
Тетя Лида, сестра свекрови, осторожно подалась вперед:
— Викусь, ну чего ты сразу в штыки? Зоя же не чужой человек.
— Очень заметно, — сказала Вика. — Особенно по формулировке «оформляй на меня». Даже без «пожалуйста». Сервис, уровень «люкс».
— Ты неблагодарная, — процедила Зоя Сергеевна. — Жила у нас, ела у нас, пользовалась всем…
— У вас? — Вика даже повернулась к ней всем корпусом. — Зоя Сергеевна, давайте без цирка. Кухню в вашей квартире оплачивала я. Стиралку — я. Половину ремонта — я. Шкаф в прихожей — я. А ваш сын за всё это время научился ровно двум вещам: обещать и вовремя исчезать, когда начинается неприятный разговор.
— Вика! — вспыхнул Игорь. — Ты совсем уже?
— А что, неправда? — она посмотрела на него так, что он тут же отвел глаза.
Зоя Сергеевна медленно поставила бокал.
— Значит, так. Либо ты сейчас ведешь себя как жена и не позоришь мужа перед людьми, либо можешь собирать свои красивые сумочки и выметаться. В нашем доме тебе тогда делать нечего.
— В вашем доме? — Вика кивнула. — Наконец-то прозвучало честно.
Игорь задергался:
— Вика, ну не надо устраивать спектакль. Поехали домой, спокойно обсудим.
— Нет, — сказала она. — Спектакль уже устроили вы. И даже афишу не согласовали.
Она поднялась, взяла сумку, надела пальто.
— Ты куда? — резко спросил Игорь.
— Туда, где у меня хотя бы ключи свои, — ответила Вика. — Наслаждайтесь юбилеем.
— Если сейчас уйдешь, можешь не возвращаться! — крикнула Зоя Сергеевна.
Вика повернулась у выхода:
— Это вы бросаете как угрозу, а для меня это впервые за вечер звучит как отличный план.
На улице пахло мокрым асфальтом, бензином и мартовской слякотью. Вика поймала такси, села на заднее сиденье и только там поняла, что у нее дрожат руки.
— Куда едем? — спросил водитель.
Она назвала адрес двушки в новом доме на окраине. Той самой, которую отец оформил на нее осенью, после своей второй свадьбы и переезда в Анапу. Тогда он сказал: «Дочка, жизнь длинная, мужики — народ переменчивый, а свой замок пусть будет даже на одиннадцатом этаже».
У двери она стояла долго, ковырялась в сумке, ругала себя шепотом.
— Ну давай, Вика, — пробормотала она. — Или открывай, или ночуй на коврике как символ семейной политики.
Квартира встретила пустотой, запахом краски и ламината. Здесь еще не было штор, только матрас, чайник, складной стол и два стула. Но эта пустота не душила. Наоборот — будто кто-то выключил бесконечное жужжание над ухом.
Телефон ожил почти сразу.
Игорь.
Вика посмотрела на экран и усмехнулась:
— Конечно. Как только зрители разошлись, главный артист вспомнил, что у него жена.
Она ответила.
— Ты где? — голос у Игоря был злой и нервный. — Ты что себе позволила вообще?
— Не подарила квартиру твоей маме в банкетном зале. Да, звучит дерзко. Привыкай.
— Ты выставила меня идиотом!
— Тебе помочь с формулировкой? Ты сам справился.
— Вика, хватит язвить! Мама просто предложила вариант.
— Вариант? — Вика села на матрас. — Вариант — это «давай обсудим». А то, что было, называется «мы уже решили, ты только подпиши».
На том конце повисла пауза.
— Так ты знала? — тихо спросила Вика. — Ты всё это заранее знал.
— Ну да, знали. И что? Я надеялся, что ты не закатишь истерику.
— Истерика была у твоей матери. Я пока только ушла.
— Ты из любой ерунды делаешь трагедию.
— Из любой? — Вика рассмеялась так сухо, что сама себя не узнала. — Игорь, ты сейчас называешь моей ерундой попытку забрать мое жилье? Прекрасно. Еще что-нибудь расскажи. Может, что это вообще мне на пользу.
— Да никому не нужна твоя бетонная коробка! — рявкнул он. — Просто надо по-семейному решать вопросы.
— Вот и решайте. По-семейному. Без меня.
Она сбросила звонок и впервые за весь вечер почувствовала не обиду, а ясность. Холодную, трезвую, почти обидно простую. Ее не пытались уговорить. Ее пытались продавить. Причем давно и слаженно.
На следующее утро Игорь приехал без предупреждения. Постучал так, будто полиция уже с ним.
Вика открыла.
— Ты могла бы хотя бы написать, что доехала, — сказал он, заходя без приглашения. — Я всю ночь не спал.
— Да? А по голосу не скажешь. По голосу скажешь, что ты тренировался возмущаться.
Игорь оглядел пустую комнату и скривился:
— И ты вот тут будешь жить?
— Представь себе. Без комиссии и родительского собрания на кухне.
— Вика, прекрати строить из себя оскорбленную. Мама погорячилась. Ну сказала резко. У нее характер такой.
— А у меня память хорошая.
Он сунул руки в карманы.
— Короче, давай по делу. Ты подпишешь дарение, мама потом оформит доверенность, что квартира как бы остается за нами. Просто ей так спокойнее.
Вика пару секунд молчала. Потом переспросила:
— Ты сейчас серьезно?
— А что?
— То есть после вчерашнего цирка ты пришел и принес мне улучшенную версию того же абсурда? И не стыдно?
— Это ты всё усложняешь! — вспылил он. — Нормальные жены идут навстречу мужу.
— Нормальные мужья не подсовывают жене бумаги под мамин тост.
— Ты вечно ставишь себя выше других.
— Нет, Игорь. Я просто наконец перестала лежать ковриком.
Он дернул плечом:
— Ладно. Скажу прямо. Если ты не соглашаешься, мама нас обоих выписывает из квартиры. И мне надо понимать, как жить дальше.
— Тебе? — Вика кивнула. — Прекрасно. Вот и начинай понимать.
— Ты что имеешь в виду?
— То, что я здесь остаюсь. А ты выбирай. Либо взрослая жизнь, либо мамино «сыночка, надень шапку».
— Ты меня выгоняешь?
— Нет. Я впервые не спасаю тебя от последствий.
Он смотрел на нее с таким искренним удивлением, будто за пять лет впервые увидел, что у жены есть позвоночник.
— Ты пожалеешь, — сказал он наконец.
— Возможно. Но не сегодня.
Он хлопнул дверью так, что зашатался складной стол.
Следующие две недели телефон жил отдельной жизнью. Зоя Сергеевна писала длинные сообщения в духе «я всё про тебя поняла», «женщины без семьи никому не нужны» и «не думай, что кто-то оценит твою жадность». Игорь то просил вернуться, то обвинял Вику в том, что она разрушила брак, то присылал смайлик с сердцем, словно у него в голове жил отдельный стажер по переписке.
Однажды вечером под дверью раздался звонок. На пороге стояли оба. Игорь держал папку, Зоя Сергеевна — лицо победителя районной олимпиады по наглости.
— Ну, побегала и хватит, — сказала свекровь, проходя внутрь без разрешения. — Давай к столу.
— Стоп, — Вика не сдвинулась. — Во-первых, вы не у себя. Во-вторых, у меня нет ни малейшего желания устраивать здесь филиал вашей кухни.
— Не хами старшим, — отрезала Зоя Сергеевна. — Игорь, доставай.
Игорь вынул бумаги.
— Это не дарение, — торопливо сказал он. — Это временное пользование, доверенность, согласие, там юрист всё подготовил.
— Какой юрист? — спросила Вика.
— Знакомый маминой подруги.
— А. То есть человек, который, вероятно, пишет документы между маникюром и подбором штор.
Зоя Сергеевна закатила глаза:
— Ты можешь хоть раз без своих шуток? Мы к тебе по-человечески.
— По-человечески люди сначала спрашивают, потом тащат папку.
Свекровь шагнула ближе.
— Слушай сюда. Ты думаешь, самая умная? Да таких как ты я видела десятками. Пока у мужа есть польза — милые, улыбчивые. Как только появляется что-то свое — сразу королевы. Только запомни: одной тебе эту квартиру не потянуть. Коммуналка, ремонт, жизнь. Приползешь.
Вика взяла папку, быстро пролистала и подняла брови:
— Игорь, тут доверенность на право распоряжения, право сдачи и возможность последующего отчуждения. Вы меня за кого держите?
Игорь покраснел:
— Я не читал.
— Конечно, — кивнула Вика. — Чтение — старинный и опасный навык.
— Не умничай! — взвизгнула Зоя Сергеевна.
Вика спокойно разорвала бумаги пополам. Потом еще раз. И еще. Обрывки аккуратно сложила на обувницу.
— Всё, встреча закончена, — сказала она. — Игорь, завтра я подаю на развод.
Он застыл:
— Ты с ума сошла?
— Нет. По-моему, наоборот.
— Из-за бумажек?
— Из-за того, что ты ни разу не был на моей стороне. Даже не попытался.
— А ты должна была быть на моей матери! — выкрикнул он. И сам, кажется, понял, что сказал.
Вика тихо выдохнула.
— Спасибо. Очень вовремя. Теперь точно не жалко.
— Ты поживешь одна пару месяцев и прибежишь! — прошипела Зоя Сергеевна. — Таких как ты быстро жизнь ставит на место.
— Меня уже поставила, — ответила Вика. — И, знаете, обзор отсюда куда приятнее.
Когда дверь за ними закрылась, она прислонилась к стене и вдруг рассмеялась. От усталости, от абсурда, от того, что люди с таким апломбом пытались стащить у нее квартиру, будто речь шла о кастрюле, оставленной после семейного ужина.
Развод тянулся мерзко и скучно, как очередь в МФЦ перед праздниками. Игорь вдруг вспомнил, что он, оказывается, «вкладывался эмоционально», «терял лучшие годы» и «имеет право хотя бы на компенсацию за ремонт в маминой квартире».
— Он это серьезно написал? — спросила Вика у адвоката, когда читала иск.
— Серьезно, — ответил Максим Андреевич, молодой, насмешливый юрист с вечной привычкой стучать ручкой по столу. — Но не переживайте. Там правовой базы примерно столько же, сколько мяса в дешевых пельменях.
— Прекрасное сравнение, — вздохнула Вика. — Теперь я еще и пельмени разлюблю.
Максим улыбнулся:
— Зато решение будет в вашу пользу. С квартирой всё чисто. Она приобретена на ваши средства, оформлена до всех этих фокусов. Никаких шансов.
На заседании Игорь сидел мрачный, Зоя Сергеевна — нарядная и оскорбленная, как будто ее пригласили не в суд, а на конкурс «Самая недооцененная женщина района».
— Ваша честь, — заговорила она, хотя никто не просил, — я просто хотела сохранить семью!
Судья устало подняла глаза:
— Сохранение семьи через переоформление недвижимости на свекровь — свежий подход. Но к делу это отношения не имеет.
Вика опустила голову, чтобы не улыбнуться. Максим рядом кашлянул в кулак. Очень выразительно.
После заседания Игорь догнал ее в коридоре.
— Вика, давай без этого всего. Забери заявление, вернись. Мама уже остыла.
— Отличная новость, — ответила она. — Может, тогда дома батареи прикрутите, а то, видимо, перегрев был хронический.
— Ты издеваешься?
— Нет. Просто впервые разговариваю так, как со мной разговаривали годами.
— Я скучаю, — сказал он тише. — Правда.
Вика посмотрела на него долго. Не с болью, не с любовью. С удивлением. Ей даже странно было, что когда-то этот человек мог производить впечатление надежности.
— Ты скучаешь не по мне, Игорь. Ты скучаешь по удобству. Это не одно и то же.
Она пошла к выходу, а он так и остался стоять среди людей, папок и чужих споров.
После развода началась настоящая жизнь. Не киношная, не нарядная, а самая что ни на есть земная: доставка стройматериалов, замерщик, который «будет с двух до четырех», а приехал в семь; сосед сверху, сверливший по воскресеньям с душой и верой в лучшее; бесконечные споры с самой собой, покупать ли нормальный диван сейчас или еще месяц сидеть на складных стульях и делать вид, что это минимализм.
Отец звонил из Анапы почти каждый вечер.
— Ну как ты там, дочь?
— Как человек, который узнал, сколько стоит хорошая кухня, и теперь смотрит на гречку с уважением.
— Денег хватает?
— Хватает. Но после общения с плиточником мне кажется, что некоторые люди рождаются сразу с калькулятором вместо совести.
Отец хмыкал:
— Зато свое. Помнишь, что я тебе говорил?
— Да. «Свой угол — это не роскошь, а средство от чужих советов».
— Вот. Я плохого не скажу.
На работе у Вики тоже всё неожиданно поползло вверх. Освободилось место руководителя группы, и начальница, та самая женщина, которую все за спиной называли Терминатором в бежевом, вдруг остановила Вику в коридоре:
— Говорят, вы умеете держать удар.
— Это комплимент или предупреждение? — спросила Вика.
— Это предложение. Берете проект по сети салонов или дальше прячетесь за чужими спинами?
Полгода назад Вика бы отступила. Сейчас только пожала плечами:
— Беру. Но если там снова клиент, который хочет «дорого-богато, но по цене шаурмы», я потребую надбавку за психологический риск.
Начальница хмыкнула:
— Вот за этот язык вас и возьму.
Работы стало больше, денег — тоже. Квартира постепенно перестала быть пустой коробкой. Появились шторы, огромная кружка для кофе, книжный стеллаж, смешная лампа в виде белого шара, которую отец обозвал «луна для экономных». Вика сама собирала тумбу под телевизор, ругалась, теряла винтики, трижды ставила одну доску вверх ногами и под конец сказала вслух:
— Если я пережила семейную дипломатию Зои Сергеевны, то и шведскую мебель переживу.
Вечером раздался видеозвонок от подруги Нади.
— Ну как? Собрала?
— Да. Кажется. Если ночью она не рухнет, значит, победа за мной.
— А бывший?
— Пишет. То скучает, то цитирует мать, то присылает фото кота из двора. Видимо, думает, что кот — это универсальный ключ к примирению.
— И что отвечаешь?
— Ничего. Кот не виноват, но и брак он не спасет.
Надя прыснула.
— Ты стала злая.
— Нет. Я стала точная.
Через месяц Игорь снова объявился. На этот раз без матери, без папки, с букетом из супермаркета и лицом человека, который репетировал сожаление перед зеркалом.
— Можно войти? — спросил он.
— Нет, — ответила Вика. — Но можешь попробовать произнести речь на лестнице. Тут акустика неплохая.
Он неловко усмехнулся:
— Слушай, я реально многое понял.
— Поздравляю. Это редкий вид активности.
— Вика, ну хватит. Я серьезно. Мама… она сложный человек. Я между двух огней был.
— Нет, Игорь. Между двух огней — это когда выбираешь и за что-то отвечаешь. А ты просто сидел в стороне и ждал, кого сильнее припечет.
Он замолчал, потом тихо сказал:
— У нас с деньгами плохо.
— Ожидаемо.
— Мама влезла в какую-то историю с вложениями. Ей обещали хороший процент. Теперь кредит, долги… В общем, если бы ты помогла…
Вика засмеялась. Не громко, но так, что Игорь дернулся.
— То есть финальный акт всё-таки про деньги. А я уж почти растрогалась.
— Ну не чужие же люди!
— Вот именно, Игорь. Уже чужие.
— Мы могли бы продать эту квартиру, купить что-то меньше, закрыть мамин долг…
— Ты слышишь себя? — Вика шагнула ближе. — Твоя мать пыталась у меня ее забрать, потом оскорбляла, потом таскала ко мне бумажки, потом полгода рассказывала всем, что я жадная. А теперь вы пришли с идеей, что я должна закрыть ее долги? Это не просьба, это какой-то театр абсурда с гастролями.
Игорь опустил глаза:
— Она правда в тяжелом положении.
— Удивительно, как быстро люди вспоминают про сочувствие, когда счет выставляют им.
Он сжал букет:
— Значит, всё?
— Всё давно. А цветы оставь себе. Может, подаришь маме. Скажешь, это от благодарных инвесторов.
Она закрыла дверь. И даже не прислонилась к ней, как раньше. Просто пошла на кухню выключать чайник.
История на этом, конечно, не закончилась. Такие люди редко уходят тихо. Зоя Сергеевна еще несколько раз звонила с чужих номеров.
— Ты довольна? — кричала она в трубку. — Сына от семьи оторвала, сидишь в своей норе и радуешься?
— Зоя Сергеевна, — спокойно отвечала Вика, — я никого не отрывала. Ваш сын на веревочке, это правда, но веревочка не у меня.
— Тебе всё вернется!
— Уже вернулось. Сон, аппетит и тишина дома. Очень приятный комплект.
На работе Вика познакомилась с Артемом. Не адвокатом, не спасителем, а айтишником из соседнего отдела, который однажды застрял с ней в лифте между четвертым и пятым этажом.
— Ну всё, — сказал он, когда кабина дернулась и встала. — Судьба решила, что нам пора обсудить жизнь.
— У судьбы странный юмор, — ответила Вика. — Могла бы хотя бы с кофе организовать.
— Я Артем.
— Вика.
— А вы тоже делаете лицо человека, который сейчас скажет лифту пару крепких слов?
— Нет. Я делаю лицо человека, который уже давно всё сказал, просто про себя.
Они просидели в лифте двадцать минут, разговаривая о работе, ценах на ремонт, идиотских чатах жильцов и о том, почему в новостройках всегда сначала появляется салон бровей, а потом уже нормальный магазин.
Потом стали пересекаться у кофемашины.
— Ну как ваша тумба? — спрашивал Артем.
— Стоит, — отвечала Вика. — Я рядом с ней теперь хожу уважительно.
— Прекрасно. Значит, отношения у вас стабильнее, чем у половины моего отдела.
Он не лез в душу, не строил из себя великого понимающего мужчину и не говорил вещей вроде «все бабы одинаковые» или «надо просто отпустить». За это Вика была ему почти благодарна отдельно.
Однажды после работы он сказал:
— Поехали в строительный? Мне тоже надо лампу выбрать. Заодно проверим, кто из нас быстрее устанет от консультантов.
— Это самое реалистичное приглашение за последние годы, — призналась Вика. — Поехали.
Они долго бродили между полками, спорили, какой цвет стен не выглядит как «ремонт по акции», смеялись над названием «романтический серый» и ели сосиски в тесте у выхода, потому что оба проголодались и оба были слишком честны, чтобы делать вид, будто после магазина им нужен только высокий разговор о чувствах.
Вика поймала себя на том, что рядом с ним не ждет подвоха. Не подбирает слова. Не думает, как бы не вызвать чужое недовольство. Это было новое ощущение. Немного непривычное, зато очень полезное для нервной системы.
К декабрю квартира уже выглядела как дом. На подоконнике стояли травы в горшках, на стене висели фотографии из поездки в Ярославль, в прихожей наконец появился нормальный шкаф, а не временный крючок, который жил у Вики подозрительно долго.
В один из вечеров Артем пришел с пакетом мандаринов и сказал:
— Я, конечно, не претендую, но у тебя тут уже пахнет так, будто можно пережить любую зиму.
— Это потому что никто не орет из кухни, что я неправильно складываю полотенца.
— Сильное конкурентное преимущество.
Они пили чай, спорили, нужен ли дома телевизор, и смеялись над тем, что в общем чате подъезда уже третий день воюют из-за самоката у лифта.
Телефон Вики завибрировал. Номер был незнакомый.
— Да?
— Вика… — голос Игоря был хриплый, усталый. — Я у подъезда. Нам надо поговорить.
Она закрыла глаза.
— Нет, Игорь. Не надо.
— Пожалуйста. Это последний раз.
Артем вопросительно посмотрел на нее.
— Бывший, — тихо сказала Вика. — Неисправимый жанр.
Она спустилась вниз. Игорь стоял у двери, ссутулившийся, помятый, в куртке, которую когда-то выбирали вместе.
— Что случилось? — спросила она без тепла.
— Мама продала машину. Всё равно не хватает. Банк давит. Она говорит… — он сглотнул. — Она говорит, что если ты не поможешь, нам конец.
— А ты сам что говоришь?
Он устало потер лицо.
— Я говорю, что, наверное, мы сами виноваты. Но я не знаю, что делать.
Вика смотрела на него и вдруг поняла: жалость есть, а любви нет. Совсем. Как к человеку, который когда-то жил рядом, но давно уехал, не оставив адреса.
— Игорь, послушай меня внимательно. Я не желаю вам плохого. Но я не буду оплачивать жадность, глупость и привычку жить за чужой счет. Не потому, что я бессердечная. А потому, что я наконец уважаю себя. Поздно, но дошло.
— Значит, ты даже не попытаешься?
— Нет. И тебе пора не пытаться найти человека, который всё за тебя исправит, а начать самому хотя бы раз.
Он горько усмехнулся:
— Ты изменилась.
— Да. Представь, люди иногда умеют.
Она поднялась обратно. Артем ждал у двери квартиры.
— Всё? — спросил он.
— Всё, — ответила Вика и вдруг улыбнулась. — Совсем всё.
Он молча обнял ее.
Из кухни тянуло запеченной курицей и чесноком. За окном медленно сыпал снег. Где-то у соседей играла старая попса, кто-то наверху двигал стул так, будто собирался взлетать. Обычный вечер. Никакой красивой музыки, никакого киношного света, никаких громких обещаний. Просто дом, в котором ей никто не пытался объяснить, что ее собственность — это «общее», а ее мнение — досадная помеха.
Вика прижалась щекой к плечу Артема и тихо сказала:
— Знаешь, что самое смешное?
— Что?
— Они были уверены, что я без них пропаду.
Артем усмехнулся:
— А в итоге?
Она оглядела прихожую, кухню, теплый свет в комнате и саму себя — ту, которая больше не оправдывается за право иметь своё.
— А в итоге пропала только их уверенность, что на мне можно ездить бесплатно. И, если честно, это лучший ремонт в моей жизни. Не в квартире. В голове.
Конец.
— Моя родня в беде! Заложи твою квартиру, а там видно будет, — скандалил муж, защищая интересы родителей.