— Дим, ты там скоро? У нас бронь на семь, а такси приедет через двадцать минут! — крикнула Катя в сторону ванной комнаты, откуда доносился шум воды и приглушенное мужское мычание, отдаленно напоминающее мелодию популярного хита.
Катя вернулась к большому зеркалу в прихожей и критически осмотрела свое отражение. Платье сидело идеально. Глубокий темно-синий шелк струился по телу, словно вторая кожа, подчеркивая каждый изгиб, но не обтягивая вульгарно. Вырез на спине спускался чуть ниже лопаток — смело, но элегантно. Это платье она купила неделю назад, специально к их пятой годовщине, потратив на него половину своей квартальной премии. Ей хотелось в этот вечер быть не просто женой, домохозяйкой или бухгалтером, а женщиной, от которой у собственного мужа перехватит дыхание.
Она поправила тонкую серебряную цепочку на шее и нанесла последний штрих — капельку духов на запястье. Аромат был терпким, вечерним, дорогим. Катя улыбнулась сама себе. Пять лет. Они многое прошли, и сегодня имели полное право на этот праздник, на вкусную еду, вино и ночь в отеле, который Дима забронировал сюрпризом.
Внезапная, резкая трель дверного звонка заставила её вздрогнуть. Рука с помадой дернулась, едва не испортив контур губ. Катя нахмурилась. Курьер? Рано. Гостей они не ждали.
Она подошла к двери и глянула в глазок. Сердце предательски пропустило удар, а праздничное настроение начало стремительно улетучиваться, как воздух из пробитого колеса. На лестничной площадке, тяжело опираясь на массивную хозяйственную сумку, стояла Зинаида Павловна.
Катя глубоко вздохнула, натягивая на лицо дежурную улыбку, и щелкнула замком.
— Добрый вечер, Зинаида Павловна. А мы… не ждали гостей. Мы уходим скоро.
Свекровь не поздоровалась. Она просто шагнула вперед, вынуждая Катю отступить вглубь коридора, и с грохотом опустила свою ношу на плиточный пол. От Зинаиды Павловны пахло улицей, жареным луком и какой-то необъяснимой тяжелой кислотой, которая мгновенно начала перебивать тонкий аромат Катиных духов.
— А мать ждать не надо, — пробурчала она, расстегивая пуговицы своего бесформенного серого плаща. — Мать сама приходит, когда сердце не на месте. У вас тут чем воняет так? Дышать же нечем, как в борделе дешевом. Форточки бы открыла, проветрила, прежде чем мужа с работы встречать.
Катя почувствовала, как внутри начинает закипать раздражение. Это было типично для Зинаиды Павловны: войти в чужой дом и с порога начать переставлять мебель, хотя бы словесно.
— Это французские духи, Зинаида Павловна. Подарок Димы. И Дима уже дома, он в душе. У нас сегодня праздник, если вы забыли. Годовщина свадьбы.
Свекровь наконец сняла плащ, повесила его поверх Катиного легкого тренча, полностью закрыв его своей одеждой, и повернулась к невестке. Её тяжелый, сканирующий взгляд пополз снизу вверх. Она осмотрела туфли на высокой шпильке, задержалась на разрезе платья, открывающем колено при ходьбе, затем медленно поднялась к открытой спине и, наконец, уперлась в лицо Кати. В глазах пожилой женщины не было ни тепла, ни радости за детей. Там плескалась холодная, мутная смесь брезгливости и зависти.
— Праздник, значит… — протянула она, и уголки её губ опустились вниз. — А я смотрю, ты уже готова. Нарядилась.
— Да, мы идем в ресторан, — Катя старалась держать голос ровным, хотя ей хотелось просто указать на дверь. — Поэтому, извините, но времени на чай у нас нет. Если вы что-то срочное хотели…
— Срочное, — перебила свекровь, проходя в комнату и по-хозяйски плюхаясь на диван, даже не разувшись. — Я пришла посмотреть, в каком виде ты моего сына позорить собираешься. И, вижу, не зря пришла. Сердце-то, оно не обманет.
Катя замерла в дверях гостиной. Шум воды в ванной стих — Дима выключил душ. Значит, скоро выйдет. Нужно было как-то нейтрализовать эту бомбу замедленного действия до его появления, чтобы не портить вечер разборками.
— Зинаида Павловна, я не понимаю, о чем вы, — холодно произнесла Катя. — Я выгляжу соответственно случаю. Это вечернее платье.
— Вечернее? — хмыкнула свекровь, и в этом звуке было столько яда, что им можно было отравить полк солдат. — Это не платье, милочка. Это тряпка для привлечения кобелей. Ты себя в зеркало видела? Спина голая, ноги наружу, вся блестишь, как новогодняя елка. Ты жена приличного человека, начальника отдела, а выглядишь так, будто на трассу собралась дальнобойщиков ловить.
— Выбирайте выражения, — Катя выпрямилась, чувствуя, как краска гнева заливает шею. — Вы находитесь в моем доме и говорите со мной. Я не позволю себя оскорблять.
— В твоем доме? — Зинаида Павловна рассмеялась, коротким, лающим смехом. — Этот дом купил мой сын. На деньги, которые он зарабатывает потом и кровью, пока ты тут перед зеркалом крутишься. И я, как мать, имею полное право сказать, что ты превращаешь его жизнь в балаган. Порядочная женщина должна быть скромной. Незаметной. Она должна быть тылом, а не витриной. А ты… тьфу. Срамота.
Она наклонилась к своей сумке, звеня пряжками. Движения её были резкими, дергаными.
— Я знала, что у тебя ни вкуса, ни стыда нет. Деревня из тебя так и не выехала, хоть ты и москвичкой прикидываешься. Поэтому я подготовилась. Не дам я тебе в таком виде с Димочкой выйти. Люди же засмеют. Скажут: «Смотрите, Дмитрия Сергеевича жена повела, как куклу размалеванную».
Катя смотрела на копошащуюся в сумке женщину и не верила своим глазам. Абсурдность ситуации зашкаливала. За стеной её муж насвистывал веселую мелодию, предвкушая стейк и вино, а здесь, в метре от неё, сидела женщина, которая искренне считала, что имеет право решать, какой длины должна быть юбка у взрослой тридцатилетней женщины.
— Зинаида Павловна, я сейчас вызову вам такси, — твердо сказала Катя, беря с тумбочки телефон. — Вы переходите границы. Пожалуйста, уезжайте домой. Мы поговорим в другой день.
— Никуда я не поеду, пока ты не приведешь себя в божеский вид! — рявкнула свекровь, наконец выуживая из недр сумки какой-то бесформенный сверток, завернутый в газету. — Ты посмотри на неё, командирша выискалась! Такси она вызовет! Ты сначала мужа уважать научись, а потом рот открывай.
В этот момент дверь ванной открылась, выпустив облако пара.
— Кать, ты не видела мой синий галстук? — крикнул Дима, еще не подозревая, что уютный вечер уже закончился, так и не начавшись. — О, я слышал, кто-то пришел?
Зинаида Павловна резко обернулась на голос сына, но не встала. В её руках был тот самый сверток, который она сжимала как оружие возмездия. Взгляд её снова вернулся к Кате, и теперь в нем горел фанатичный огонь «правоты».
— Сейчас, Димочка, сейчас, — пробормотала она, разворачивая газету. — Сейчас мы из твоей супруги человека делать будем. А то ишь, распустилась…
Зинаида Павловна торжествующим жестом встряхнула содержимое газетного свертка. В воздухе повисла тяжелая пыльная взвесь. То, что она держала в руках, с трудом можно было назвать одеждой в привычном понимании современной женщины. Это был бесформенный балахон из дешевого ситца грязно-серого цвета в мелкий, поблекший цветочек. Ткань выглядела так, словно пережила несколько стирок с отбеливателем, который выел из неё всю радость, оставив только унылую функциональность. Сбоку на халате красовался огромный, растянутый карман, а пуговицы были пришиты вразнобой, словно кто-то делал это в темноте.
— Вот! — гордо провозгласила свекровь, расправляя этот мешок на весу. — Натуральный хлопок, дышит. Не то что твоя синтетика скользкая, в которой тело преет. Я на рынке у знакомой взяла, последний размер урвала. Специально для тебя, дуры, старалась.
Катя смотрела на этот предмет гардероба, и у неё дергался глаз. Она не могла поверить, что это происходит на самом деле. Ситуация напоминала дурной сон или сцену из гротескного спектакля. Запах старого шкафа и нафталина, исходивший от халата, казалось, начал пропитывать её волосы.
— Зинаида Павловна, вы шутите? — тихо спросила Катя, стараясь не повышать голос, чтобы не пугать мужа раньше времени. — Мы идем в ресторан «Метрополь». Вы предлагаете мне надеть… это?
— Какой еще «Метрополь»? — фыркнула свекровь, делая шаг к невестке и практически тыча ей в лицо грязным ситцем. — Дома надо сидеть, мужа кормить, а не по кабакам шататься, деньги транжирить. Ты посмотри на себя! Тьфу! Срамота одна. Грудь вывалила, спину оголила, губы намалевала, как клоун в цирке. Ты думаешь, Диме приятно с такой куклой рядом идти? Ему стыдно! Просто он мальчик воспитанный, сказать тебе не может, терпит. А я мать, я молчать не буду.
Катя сделала шаг назад, упираясь бедром в комод. Её руки, сжимавшие маленький клатч, побелели от напряжения.
— Диме нравится, как я выгляжу. Он сам выбирал мне это колье. Уберите, пожалуйста, эту вещь. Она мне не нужна.
Лицо Зинаиды Павловны пошло красными пятнами. Отказ невестки принять «дар» она восприняла как личное оскорбление, как плевок в душу. Она швырнула халат на кресло, где лежала Катина сумочка, и достала из кармана своего плаща еще один предмет — плотный хлопчатобумажный платок, такой же унылый и серый.
— Не нужна? — прошипела она, наступая на Катю. — А я говорю — нужна! Ты замужняя баба, а не девка гулящая! Порядочная жена должна быть скромной, незаметной, чтобы на неё чужие мужики не пялились. А на тебя сейчас любой алкаш у подъезда стойку сделает.
Она набрала в грудь воздуха, и её голос зазвенел сталью, перекрывая шум работающего телевизора в соседней комнате:
— Сними это платье немедленно, ты в нём выглядишь как девица легкого поведения и позоришь нашу фамилию! Я купила тебе нормальный халат и платок, вот в нём и ходи перед мужем, знай своё место! – заявила свекровь невестке, впечатывая каждое слово, как гвоздь.
В прихожей повисла тишина. Тяжелая, вязкая, как гудрон. Катя почувствовала, как внутри у неё что-то оборвалось. Все эти годы она старалась быть вежливой, сглаживать углы, пропускать мимо ушей колкости про «неумеху» и «транжиру». Но сейчас Зинаида Павловна не просто критиковала — она пыталась стереть её личность, превратить в безликое, серое существо, удобное и безопасное.
— Я не надену это, — Катя произнесла это очень спокойно, глядя свекрови прямо в глаза. — И я не позволю вам так со мной разговаривать в моем доме. Заберите свои вещи и уходите. Сейчас же.
— Что?! — Зинаида Павловна задохнулась от возмущения. — Ты меня гонишь? Меня?! Мать твоего мужа? Да ты кто такая вообще? Приживалка! Я тебя насквозь вижу. Ты думаешь, нацепила тряпку дорогую, так королевой стала? Нет, милочка. Ты как была никем, так и осталась. А платье это… я сейчас его сама с тебя сниму, раз ты по-хорошему не понимаешь.
Она схватила халат с кресла и резко дернулась в сторону Кати. В её движениях уже не было ничего человеческого — только слепая ярость женщины, которая привыкла ломать чужие судьбы под предлогом «заботы».
— А ну, поворачивайся! — скомандовала она. — Снимай эту гадость! Живо! И иди умывайся! Чтобы ни грамма краски на лице не было! Я из тебя человека сделаю, хочешь ты этого или нет. Дима мне потом еще спасибо скажет, что я его от позора спасла.
— Не подходите ко мне, — Катя выставила руку вперед, блокируя выпад свекрови. — Вы слышите себя? Вы ведете себя неадекватно. Это безумие.
— Безумие — это то, что ты устроила! — взвизгнула Зинаида Павловна, отшвыривая руку невестки с неожиданной силой. — Я жизнь прожила, я знаю, как надо! Мужику уют нужен, покой, а не вот это всё! Ты ему жизнь ломаешь своей похотью!
Халат в её руках развевался, как знамя средневековой инквизиции. Катя видела, что свекровь уже не остановить словами. В её глазах горел фанатичный огонь уверенности в своей правоте. Для Зинаиды Павловны красота невестки была личным врагом, угрозой, которую нужно было уничтожить, спрятать под серую мешковину, унизить, чтобы возвыситься самой.
— Я считаю до трех, — процедила свекровь, комкая в руках ситцевую ткань. — Или ты сама переодеваешься, или я тебе помогу. И поверь мне, платье твое хваленое после моей помощи только на тряпки сгодится. Раз, два…
Она шагнула вплотную, и Катя ощутила её тяжелое дыхание на своем лице. Запах нафталина стал невыносимым, вызывая тошноту. Ситуация вышла из-под контроля окончательно. Это был уже не семейный спор, а настоящее нападение.
Зинаида Павловна не стала досчитывать до трёх. Цифра «два» ещё висела в воздухе, когда она резко сократила дистанцию, отбросив последние остатки приличия. Её рука, сухая и жесткая, метнулась к шее Кати, словно хищная птица, заметившая блеск добычи. Пальцы свекрови вцепились в тонкую серебряную цепочку с кулоном — тот самый подарок Димы, который так раздражал её своей изысканностью.
— Сними это немедленно! — взвизгнула она, дергая украшение на себя. — Ты не на ёлку пришла игрушки вешать! Скромнее надо быть, скромнее!
Катя вскрикнула от неожиданной боли — металл врезался в кожу, оставляя красный след. Она инстинктивно перехватила руку свекрови, пытаясь разжать её пальцы, но пожилая женщина обладала неожиданной, почти неестественной силой, какую дает только безумная уверенность в своей правоте.
— Что вы делаете?! Отпустите! Вы мне шею порежете! — закричала Катя, пытаясь отступить, но каблуки скользили по ламинату, а сзади мешал комод.
— А ты не дёргайся! Сама виновата! — хрипела Зинаида Павловна, её лицо было пугающе близко, искаженное гримасой «спасительницы». — Я с тебя эту мишуру сдеру вместе с кожей, если по-хорошему не понимаешь! Не дам сына позорить!
Свекровь отпустила цепочку только для того, чтобы тут же схватиться за лямку платья. Ткань жалобно затрещала. Катя в ужасе поняла, что еще секунда — и дорогой шелк превратится в лохмотья. Одной рукой она прикрывала грудь, другой пыталась оттолкнуть навалившееся на неё грузное тело, пахнущее потом и агрессией.
— Надень халат! Живо надень! — Зинаида Павловна пыталась второй рукой накинуть на плечи невестки тот самый серый балахон, тыча им ей в лицо, словно кляпом. Грубая ткань царапала щеку, закрывала обзор. — Прикрой срам! Я тебя научу, как мужа уважать!
Это была уродливая, стыдная сцена. В красивой, светлой прихожей, украшенной к празднику, две женщины боролись не на жизнь, а на смерть из-за куска ткани. Катя чувствовала, как паника начинает захлестывать её. Она не могла ударить мать мужа, воспитание не позволяло, но и терпеть это унижение больше не было сил.
— Дима! — крикнула она, зажмурившись, когда свекровь попыталась натянуть ей на голову косынку, сбив прическу.
Дверь спальни распахнулась настежь. Дмитрий вышел в коридор, застегивая запонки на манжетах белоснежной рубашки. На его лице играла легкая улыбка — он нашел галстук и был готов к выходу. Улыбка сползла с его лица мгновенно, сменившись выражением абсолютного, ледяного непонимания, которое за долю секунды трансформировалось в ярость.
Он увидел сюрреалистичную картину: его мать, красная, растрепанная, прижимала его жену к стене, пытаясь замотать её в какую-то грязную тряпку, а Катя, с разорванной лямкой платья и слезами на глазах, пыталась вырваться из этого безумного захвата.
Дима не стал кричать. Он не стал задавать глупых вопросов «что здесь происходит». Он в два прыжка пересек коридор. Его движения были точными и жесткими, лишенными всякой сыновней почтительности.
Он перехватил занесенную руку матери в тот момент, когда она снова потянулась к волосам Кати. Пальцы Дмитрия сомкнулись на запястье Зинаиды Павловны стальным каппканом. Он сжал руку так сильно, что свекровь охнула и выронила проклятый платок.
— Убрала руки, — произнес он голосом, в котором не было ничего от того «воспитанного мальчика», о котором твердила мать. Это был голос взрослого, опасного мужчины. — Отошла от неё. Быстро.
Зинаида Павловна замерла. Она медленно повернула голову к сыну, и в её глазах на секунду мелькнул испуг, тут же сменившийся обидой.
— Димочка… — задыхаясь, начала она, пытаясь выдернуть руку, но он держал крепко. — Ты посмотри на неё! Посмотри, в чем она собралась! Я же о тебе забочусь! Я ей принесла нормальную одежду, а она… она на меня кинулась!
Дмитрий не слушал. Он с силой, но без удара, отдернул мать от жены, увеличивая дистанцию между ними. Затем встал между женщинами, закрывая собой дрожащую Катю, которая судорожно пыталась поправить сползшее платье.
— Ты в своем уме? — спросил он тихо, глядя на мать сверху вниз. Его взгляд был тяжелым, давящим. — Ты пришла в мой дом и напала на мою жену? Ты пыталась её ударить?
— Я не била! Я воспитывала! — взвизгнула Зинаида Павловна, потирая покрасневшее запястье. — Она выглядит как девка! Ты слепой? Я купила ей халат! Я хотела, чтобы она была приличной женой, а не пугалом!
Дмитрий перевел взгляд на валяющийся на полу серый ком ткани, потом на разорванную лямку Катиного платья, на красную ссадину на её шее. Желваки на его скулах заходили ходуном. Он медленно выдохнул через нос, стараясь сохранить остатки самообслуживания.
— Катя, иди в спальню, — скомандовал он, не оборачиваясь. — Приведи себя в порядок.
— Но Дима… — всхлипнула жена.
— Иди, — повторил он жестче, но в его голосе звучала забота, а не приказ. — Мне нужно поговорить с мамой. Наедине.
Катя, придерживая платье, шмыгнула в комнату и закрыла дверь. В коридоре остались только мать и сын. Воздух был наэлектризован до предела. Зинаида Павловна, лишившись «объекта воспитания», попыталась переключить свое внимание на сына, приняв позу оскорбленной добродетели. Она поправила сбившуюся блузку и подняла подбородок.
— Ты еще спасибо мне скажешь, — заявила она, хотя голос её предательски дрогнул. — Жена должна знать свое место. И если ты, тюфяк, не можешь её построить, это сделаю я.
Дмитрий подошел к ней вплотную. Он был выше матери на две головы, и сейчас это физическое превосходство давило на неё сильнее любых слов. Он поднял с пола грязный халат, брезгливо держа его двумя пальцами, словно дохлую крысу.
— Ты права, мама, — сказал он, и от его спокойствия у Зинаиды Павловны по спине побежали мурашки. — Кто-то здесь действительно забыл свое место. И сейчас я тебе напомню, где оно находится.
Дмитрий не стал дожидаться, пока мать придумает очередное оправдание своему дикарству. Он скомкал серый ситцевый халат в тугой, неприятный на ощупь шар и с силой впихнул его обратно в раскрытую хозяйственную сумку Зинаиды Павловны. Туда же, не глядя, полетел и унылый платок. Движения сына были скупыми и брезгливыми, словно он избавлялся от зараженных медицинских отходов.
— Ты говоришь о «позоре», мама? — начал он, и голос его звучал глухо, будто из подвала, но в этой глухоте было больше угрозы, чем в любом крике. — Позор — это то, что ты сейчас устроила. Ты ворвалась в мой дом, в мой праздник, и попыталась унизить женщину, которую я люблю. Ты называешь это воспитанием? Я называю это завистью. Черной, липкой, старческой завистью.
Зинаида Павловна отшатнулась, словно получила пощечину. Её рот приоткрылся, обнажая неровный ряд зубов, но слова застряли в горле. Она привыкла, что сын молчит, кивает, сглаживает углы. Она не узнавала этого жесткого мужчину с ледяными глазами.
— Ты хотела, чтобы она «знала свое место»? — продолжал Дмитрий, наступая на мать, вытесняя её из пространства гостиной обратно в коридор. — Так вот, её место — рядом со мной, в красивом платье, в лучшем ресторане города. А твое место — там, где ты сама решила его занять: в одиночестве, со своими тряпками и злобой. Ты не хочешь, чтобы она была красивой, потому что сама давно забыла, что это такое. Ты хочешь превратить её в такую же серую, уставшую от жизни тетку, как ты сама, чтобы на её фоне не чувствовать себя ущербной.
— Как ты смеешь… — прохрипела свекровь, хватаясь за сердце, но этот жест был настолько театральным и фальшивым, что Дмитрий даже не моргнул. — Я жизнь на тебя положила! Я добра тебе желаю! Женщина должна быть скромной!
— Женщина должна быть любимой и счастливой, — отрезал он. — А «скромной и незаметной» — это надпись на надгробной плите, которую ты себе готовишь при жизни. Я женился на Кате не для того, чтобы прятать её красоту под мешком из-под картошки. Мне нравится, как она выглядит. Мне нравится, что на неё смотрят другие мужчины. Потому что в конце вечера она уходит со мной. Но тебе этого не понять. Твой поезд ушел, и ты пытаешься пустить под откос наш. Не выйдет.
Дмитрий подошел к входной двери и распахнул её настежь. С лестничной площадки потянуло сквозняком и запахом табака.
— Одевайся, — скомандовал он.
— Димочка, ты что, выгоняешь мать? — голос Зинаиды Павловны дрогнул, переходя на визгливые ноты. В её глазах плескался животный страх потери контроля. — Из-за какой-то вертихвостки? Ты пожалеешь! Ты приползешь ко мне!
— Пальто. Сумка. Вон, — Дмитрий снял с вешалки её тяжелый плащ и сунул ей в руки. — И еще одно. Ключи.
Зинаида Павловна прижала плащ к груди, глядя на сына исподлобья, как загнанный зверь.
— Какие ключи? — прикинулась она непонимающей.
— От моей квартиры. Те, которые я тебе дал на случай чрезвычайной ситуации. Ситуация наступила. Ты и есть чрезвычайное происшествие. Клади на тумбочку. Сейчас же.
Она медлила, пытаясь просчитать варианты, но поняла, что проиграла. В глазах сына не было ни капли жалости, только усталая решимость вырезать эту опухоль из своей жизни. Дрожащими пальцами она порылась в кармане и с громким звоном швырнула связку ключей на деревянную поверхность тумбочки, едва не поцарапав лак.
— Подавись ты своими ключами! — выплюнула она, накидывая плащ и хватая свою сумку с «подарками». — Ноги моей здесь больше не будет! Прокляну! Знать вас не хочу! Живите как хотите, в грязи своей, в разврате!
— Прощай, — равнодушно бросил Дмитрий и захлопнул дверь прямо перед её носом. Щелкнул замок, отсекая поток проклятий, которые еще доносились с лестницы.
В квартире наступила звенящая тишина. Дмитрий постоял несколько секунд, уперевшись лбом в холодную дверь, выравнивая дыхание. Руки у него мелко дрожали — не от страха, а от выплеска адреналина. Он только что сжег мост, по которому ходил всю жизнь, но вместо сожаления чувствовал лишь невероятную легкость.
Он повернулся и прошел в спальню. Катя сидела на краю кровати, сжимая в руках салфетку. Тушь немного размазалась, а на плече, там, где была лямка, краснел след от пальцев свекрови. Увидев мужа, она вскочила, испуганно глядя на него.
— Она ушла? — шепотом спросила Катя.
— Ушла, — кивнул Дмитрий, подходя к ней. Он бережно взял её лицо в свои ладони, стирая большим пальцем след от туши под глазом. — И больше не вернется без приглашения. А приглашения не будет.
— Дима, твое платье… она порвала лямку, — Катя всхлипнула, указывая на поврежденную ткань. — Как же мы пойдем?
Дмитрий улыбнулся — впервые за этот вечер искренне и тепло. Он обошел жену, осмотрел повреждение. Ткань просто разошлась по шву, это было поправимо за пару минут, но сейчас это казалось такой мелочью.
— У тебя есть та красивая брошь с жемчугом? — спросил он. — Давай заколем. Будет даже интереснее. Асимметрия сейчас в моде.
Катя удивленно моргнула, потом кинулась к шкатулке. Через минуту платье было спасено, а брошь смотрелась так, будто была там задумана дизайнером.
— Ты… ты правда выгнал её? Насовсем? — спросила она, глядя на мужа через отражение в зеркале.
— Я выбрал нас, Кать. Я выбрал свою семью. Настоящую семью, — он поцеловал её в оголенное плечо, прямо рядом с красным следом. — Ты выглядишь потрясающе. И если кому-то это не нравится, это их проблемы. Пошли. У нас стынет бронь.
Они вышли из квартиры, держась за руки. Когда лифт не приехал сразу, они решили спуститься пешком. На пролете между этажами, у окна, стояла грузная фигура. Зинаида Павловна не ушла. Она стояла, глядя в темноту двора, обнимая свою сумку с халатом. Услышав шаги, она резко обернулась.
Её лицо было перекошено смесью ненависти и надежды, что сын одумается, догонит, извинится. Но Дмитрий и Катя прошли мимо неё, не замедляя шага. Катя шла с гордо поднятой головой, её каблуки звонко цокали по бетону, а шелк платья переливался в свете тусклой лампочки. Дмитрий даже не посмотрел в сторону матери. Он вел свою жену под руку, уверенно и твердо.
Они вышли в прохладный вечерний воздух, где их уже ждало желтое такси. Хлопнула дверь автомобиля. Машина плавно тронулась с места, увозя красивую, сияющую пару в их праздник, оставляя позади серый подъезд, грязный ситец и женщину, которая так и не поняла, что в попытке заставить других знать свое место, она навсегда потеряла свое собственное…
— Ты для меня пус т0е место, — сказал муж. Он и не подозревал, что завтра окажется у меня в кабинете, прося о работе