— Где коробка с проводами, которая лежала на нижней полке стеллажа? — Андрей стоял посреди гостиной, уперев руки в боки, словно надзиратель, обнаруживший подкоп. Его взгляд блуждал по комнате, выискивая малейшие признаки самоуправства.
Евгения, сидевшая в кресле с ноутбуком, даже не подняла головы. Она спокойно допечатывала рабочее письмо, чувствуя спиной этот тяжелый, липкий взгляд, от которого в прежние времена у неё холодело в животе. Но сегодня холод был другим — это было ледяное спокойствие хирурга перед ампутацией.
— Я выбросила её, Андрей. Там была труха из переломанных кабелей и зарядок от телефонов, которые мы не используем лет семь, — ответила она ровным голосом, нажав кнопку «Отправить».
— Ты выбросила? — он переспросил тихо, с той самой интонацией, которая обычно предвещала бурю. Андрей медленно подошел к креслу и навис над ней, перекрывая свет торшера. — А кто, позволь узнать, дал тебе право распоряжаться вещами в этой квартире? Я что-то не припомню, чтобы в свидетельстве о собственности появилась твоя фамилия. Или, может быть, ты начала оплачивать коммунальные услуги, и это дало тебе ложное чувство вседозволенности?
Евгения наконец закрыла крышку ноутбука и посмотрела на мужа. В его глазах не было ни капли тепла, только раздражение собственника, у которого арендатор без спроса переставил мебель. За пять лет брака она выучила этот взгляд наизусть. Он появлялся каждый раз, когда она пыталась купить новые шторы, перевесить картину или, не дай бог, выбросить его старый хлам.
— Это были мусор и пылесборник, — спокойно произнесла она, глядя ему прямо в переносицу. — Я трижды просила тебя разобрать этот угол. Ты трижды сказал «потом». «Потом» наступило сегодня утром.
— «Потом» наступает тогда, когда я это решу! — рявкнул Андрей, и его лицо пошло красными пятнами. Он резко развернулся и пнул ножку журнального столика. — Ты в этом доме вообще ничего не решаешь. Запомни это раз и навсегда. Ты здесь живешь, потому что я тебе позволяю. Ты пользуешься моей мебелью, ходишь по моему паркету и смотришь в мои окна. И единственное, что от тебя требуется — это не трогать мои вещи и знать свое место.
Он прошелся по комнате, демонстративно задевая плечом дверной косяк, чтобы подчеркнуть масштаб своей ярости. Квартира, доставшаяся ему от бабушки, была его главным и единственным достижением в жизни. Двушка в сталинском доме с высокими потолками стала его скипетром и державой. Любой спор, будь то выбор места для отпуска или обсуждение меню на ужин, заканчивался одним и тем же аргументом: квадратные метры. Это была его козырная карта, которая била любые доводы логики, любви или здравого смысла.
— Ты ведешь себя как истеричка из-за куска пластика, — заметила Евгения, наблюдая за его метаниями. Раньше она бы уже извинялась. Раньше она бы лепетала что-то про уют и чистоту, пытаясь сгладить углы. Но сегодня внутри неё что-то щелкнуло, словно перегорел предохранитель, отвечающий за страх потерять крышу над головой.
— Я веду себя как хозяин! — заорал он, тыча пальцем в пол. — А ты ведешь себя как наглая квартирантка, которая забыла, что договор аренды у нас устный и может быть расторгнут в любую секунду. Тебе напомнить, откуда ты приехала? Напомнить про твою общагу с тараканами? Ты должна молиться на эти стены, а не выкидывать мое имущество!
Андрей подошел к серванту, открыл дверцу и с грохотом переставил одну из статуэток на сантиметр левее, демонстрируя, кто здесь устанавливает порядок вещей.
— Знаешь, что меня больше всего бесит? — он повернулся к ней, скривив губы в презрительной ухмылке. — Твоя неблагодарность. Я пустил тебя в свой мир, дал тебе комфорт, а ты ведешь себя так, будто имеешь на это право. Нет у тебя прав, Женя. Никаких. Твое право — молчать и поддерживать порядок так, как я сказал. А если тебе не нравится моя коробка с проводами, или цвет обоев, или то, как я ставлю чашку…
Он сделал театральную паузу, наслаждаясь моментом. Это была его любимая часть. Момент триумфа, когда он мог растоптать её самооценку окончательно, указав на дверь. Он ждал, что она опустит глаза, начнет теребить край кофты и бормотать извинения. Ему нужна была эта подпитка, это подтверждение его значимости.
— Ну, договаривай, — подсказала Евгения, и в её голосе прозвучала странная, незнакомая ему сталь. Она встала с кресла, и оказалось, что она вовсе не кажется маленькой и подавленной, как обычно.
— А что тут договаривать? — Андрей хмыкнул, чувствуя легкое замешательство от того, что жертва не играет по сценарию, но тут же вернул себе уверенный вид. — Правила простые. Либо ты живешь по моему уставу и не прикасаешься к моим вещам без письменного разрешения, либо…
Он махнул рукой в сторону прихожей, где висела её куртка.
— …либо ты собираешь свои тряпки и валишь туда, откуда пришла. В любой момент. Хоть сейчас. Дверь не заперта. Меня достало твое самоуправство. Я не для того горбатился на ремонте, чтобы какая-то приживалка решала, что мне нужно, а что нет.
Андрей выдохнул, довольный своей речью. Он был уверен, что поставил точку. Сейчас она пойдет на кухню, поплачет тихонько над раковиной, а вечером приготовит ужин и будет заглядывать ему в глаза, пытаясь загладить вину. Так было всегда. Это был идеальный, отработанный годами механизм подавления.
Но Евгения не пошла на кухню. Она молча смотрела на него несколько секунд, словно изучая диковинное насекомое под микроскопом. В её взгляде не было ни обиды, ни злости — только какая-то пугающая, абсолютная пустота.
— Ты закончил? — спросила она так обыденно, будто спрашивала, будет ли он чай.
— Закончил, — буркнул Андрей, чувствуя, как где-то под ложечкой начинает сосать неприятное предчувствие. — Надеюсь, до тебя дошло. И чтобы завтра же ты купила новые провода вместо тех, что выбросила. Точно такие же.
Евгения кивнула, но это был кивок не согласия, а принятия решения. Она медленно прошла мимо него, даже не задев его плечом, и направилась не в кухню, а в спальню. Андрей остался стоять посреди гостиной, окруженный своим драгоценным паркетом и высокими потолками, чувствуя, как привычный сценарий вечера начинает рассыпаться в пыль. Он еще не знал, что этот разговор стал последним кирпичом, который он собственноручно выбил из фундамента своей семейной жизни.
Андрей постоял в гостиной еще минуту, прислушиваясь к звукам из спальни. Он ожидал услышать всхлипывания, сдавленный плач в подушку или, на худой конец, гневное швыряние косметички об стену. Но за закрытой дверью царила тишина. Эта тишина раздражала его даже больше, чем её спокойный тон. Она лишала его чувства завершенности, того сладкого момента, когда поверженный противник признает свое поражение.
Он решительно направился к спальне. Дверь распахнулась от его толчка, ударившись ручкой о стену.
— Ты что, оглохла? Я с тобой не закончил! — начал он с порога, набирая в грудь воздуха для новой порции нравоучений. — Уходить посреди разговора в моем доме — это хамство, Евгения. Если ты думаешь, что я буду бегать за тобой и утешать…
Слова застряли у него в горле. Картина, представшая перед ним, не укладывалась в привычный сценарий их ссор. Евгения не лежала на кровати лицом в подушку. Она стояла на коленях перед раскрытым шкафом-купе и методично вытаскивала из глубины полок большие, плотно набитые хозяйственные сумки в клетку и два чемодана.
Это были не те вещи, которые хватают в панике, сгребая в охапку носки вперемешку с зубными щетками. Нет. Сумки были застегнуты, упакованы и, судя по всему, давно ждали своего часа.
— Что это за цирк? — Андрей моргнул, пытаясь осознать увиденное. — Ты что, в поход собралась? Или решила устроить мне показательное выступление «Я ухожу к маме»? Женя, тебе тридцать лет, а ведешь себя как обиженный подросток.
Евгения выпрямилась, отряхнула колени и посмотрела на него так, словно он был предметом мебели, который мешает проходу.
— Я не еду к маме, Андрей. И это не выступление. Я просто забираю то, что принадлежит мне.
Она потянула за ручку огромный чемодан на колесиках, выкатывая его на середину комнаты. Колесики гулко прогрохотали по ламинату. Андрей перевел взгляд с чемодана на жену. В её движениях не было суеты. Она действовала как робот, выполняющий заложенную программу: открыть, проверить, поставить, закрыть.
— Ты это серьезно? — он усмехнулся, скрестив руки на груди и прислонившись к косяку. Страх потерять контроль сменился едким желанием уколоть побольнее. — Решила попугать меня? Думаешь, я сейчас брошусь в ноги, начну умолять остаться? «О боже, Женя уходит, как же я проживу без её кислых щей и вечно недовольного лица»? Не смеши меня.
— Я не думаю о тебе, Андрей. Я думаю о том, как бы побыстрее вызвать грузовое такси, — ответила она, открывая очередной баул, чтобы проверить содержимое. Внутри аккуратными стопками лежали её зимние свитера, которые, как думал Андрей, просто убраны на сезонное хранение.
— Такси? — он расхохотался, но смех вышел каким-то лающим и злым. — Ну давай, вызывай. Покатаешься по городу, проветришь мозги, потратишь последние деньги. А потом вернешься и будешь долго извиняться. Ты же понимаешь, что я пущу тебя обратно только на своих условиях? Никаких больше прав голоса. Будешь сидеть тише воды, ниже травы. Это будет твоим наказанием за этот дешевый спектакль.
Евгения на секунду замерла над сумкой. Её плечи едва заметно дрогнули, но она не обернулась.
— Я не вернусь, — произнесла она тихо, но отчетливо. — Я сняла квартиру еще две недели назад. Ключи у меня в кармане. Договор подписан. А эти вещи я собирала последние три месяца. Каждый раз, когда ты орал на меня из-за невымытой кружки или не так повешенного полотенца, я складывала сюда по одной кофте. Ты был так занят самолюбованием, что даже не заметил, как из шкафа исчезла половина моего гардероба.
Это признание ударило Андрея сильнее, чем пощечина. Он почувствовал, как земля уходит из-под ног. Она врала ему? Все это время, пока он считал себя безраздельным властелином положения, она готовила побег? Пока он спал, пока он ел её ужины, она паковала чемоданы у него под носом?
Его лицо исказила гримаса ярости, смешанной с унижением.
— Ах ты, тварь расчетливая… — прошипел он, делая шаг в комнату. — То есть ты жила здесь, жрала мой хлеб, пользовалась моей водой и светом, а сама за спиной крысила деньги на съемную хату? Ты хоть понимаешь, сколько я в тебя вложил? Да ты без меня — никто! Пустое место!
Он подошел вплотную и пнул одну из сумок ногой.
— Кому ты нужна? Ты на себя в зеркало смотрела? Тридцать лет, ни карьеры нормальной, ни внешности, ни жилья. Ты думаешь, там, за порогом, тебя ждет принц? Тебя ждет одиночество в какой-нибудь клоповнике на окраине! Ты приползешь через неделю, Женя! Будешь скрестись в эту дверь и умолять пустить погреться!
— Я лучше буду жить в клоповнике, чем с человеком, который считает меня своей собственностью, — Евгения спокойно поправила сдвинутую сумку. В её голосе не было ни капли сомнения. — Ты годами использовал эту квартиру как хлыст. Чуть что не так — «вали отсюда». «Это мой дом». «Ты здесь никто». Я выучила этот урок, Андрей. Я никто. А раз я никто, то и места мне здесь нет.
— Да ты просто дура! — заорал он, теряя остатки самообладания. — Ты рушишь свою жизнь из-за своих бабских капризов! Ты не найдешь никого лучше меня! Я тебя с помойки вытащил, отмыл, человеком сделал! А ты мне ножом в спину?
Андрей схватил с кровати небольшую коробку, которую она еще не успела закрыть, и перевернул её. На пол посыпались её косметика, какие-то флаконы, расчески.
— Собирай! — рявкнул он. — Собирай свои манатки и вали! Прямо сейчас! Чтобы духу твоего здесь не было через пять минут! Я хочу видеть, как ты будешь тащить это барахло по лестнице! Лифт не работает, я позабочусь!
Евгения молча опустилась на корточки и начала собирать рассыпанные вещи обратно в коробку. Её руки не дрожали. Она знала, что это последний акт пьесы. Андрей стоял над ней, тяжело дыша, его грудь ходила ходуном. Он ждал, что она сломается. Что сейчас, столкнувшись с реальностью немедленного выселения, она испугается. Но вместо страха он видел только сосредоточенность.
— Я не просто уйду, Андрей, — сказала она, закрывая коробку и щелкая замком. — Я заберу всё. Каждую мелочь, которую я купила. Каждый предмет, в который я вложила душу, пытаясь сделать этот склеп уютным. Ты останешься здесь хозяином. Полновластным хозяином голых стен.
— Да забирай! — он махнул рукой, чувствуя, как внутри нарастает паника, которую он пытался заглушить криком. — Мне твое барахло даром не нужно! Подавись своими тряпками! Только потом не звони мне, когда деньги закончатся! Я номер сменю!
— Не беспокойся, — Евгения выпрямилась и впервые за вечер улыбнулась. Это была улыбка человека, который наконец-то сбросил с плеч мешок с камнями. — Тебе звонить я точно не буду.
Она достала телефон и нажала кнопку вызова.
— Алло, здравствуйте. Да, я готова. Подъезжайте к третьему подъезду. Да, вещей много. Нужны грузчики.
Андрей замер. Грузчики? Она вызвала грузчиков еще до начала ссоры? Это означало, что сегодняшний скандал был не причиной её ухода, а всего лишь поводом. Он был пешкой в её игре, которую даже не заметил. И от этого осознания его злость начала трансформироваться в холодную, мелочную ненависть.
— Ну, раз так… — процедил он сквозь зубы, глядя на гору сумок. — Тогда давай проверим, что именно ты там насобирала. Я не позволю тебе вынести из моего дома ничего лишнего. А вдруг ты прихватила что-то моё? Открывай сумки. Живо. Будем проводить досмотр.
— Открывай, я сказал! — Андрей рванул молнию на ближайшей сумке так, что собачка жалобно звякнула.
Он ожидал увидеть там свои рубашки, украденные деньги или, может быть, фамильное серебро, которого у них отродясь не водилось. Но внутри, аккуратно переложенная пупырчатой пленкой, лежала кухонная утварь: японские ножи, за которые Евгения отдала половину премии, набор керамических форм для запекания и тот самый блендер, в котором он привык по утрам смешивать свои протеиновые коктейли.
— Это что? — Андрей выпрямился, держа в руке тяжелый шеф-нож в чехле. — Ты выносишь кухню? Ты в своем уме? Чем я, по-твоему, должен резать хлеб? Пальцем?
Евгения молча забрала у него нож, так же спокойно, как забирают опасную игрушку у несмышленого ребенка, и уложила его обратно в недра сумки.
— Хлеб ты можешь ломать руками, Андрей. А эти ножи я заказывала из Токио три года назад. Чек в электронной почте, могу переслать. Ты тогда сказал, что это блажь и «нож за пятьсот рублей из супермаркета режет ничуть не хуже». Вот и проверишь свою теорию на практике.
Она застегнула сумку и направилась в ванную. Андрей, ошарашенный такой наглостью, семенил следом, наступая ей на пятки.
— Ты не имеешь права! — шипел он, наблюдая, как она сгребает с полок пушистые полотенца, оставляя голый хромированный полотенцесушитель сиротливо блестеть в свете лампы. — Мы жили вместе! Это общее хозяйство! По закону…
— По какому закону, Андрей? — она резко обернулась, прижимая к груди стопку махровой ткани. В тесной ванной их лица оказались пугающе близко. — Мы не расписаны. Штампа в паспорте нет. Ты сам настоял на этом, помнишь? «Зачем портить отношения бюрократией», — говорил ты. Так вот, без бюрократии всё просто: чья карта платила, того и вещь. Этот коврик — мой. Шторка для душа — моя. Даже дозатор для мыла купила я, потому что тебя устраивал обмылок в мыльнице.
Она одним движением сорвала красивую тканевую шторку с колец. Вжик! Звук был резким, как пощечина. Ванная комната мгновенно потеряла свой уютный, обжитой вид, превратившись в стерильный, холодный санузел с облупившейся плиткой, которую эта шторка так удачно скрывала.
Андрей смотрел на обнажившуюся убогость своего жилища и чувствовал, как внутри закипает настоящая паника. Он вдруг осознал, что вся та «роскошь» и «комфорт», которыми он так кичился перед друзьями, были всего лишь декорацией, созданной руками этой женщины. Без её вещей его квартира стремительно превращалась в ту самую «бабушкину халупу», которой она была пять лет назад.
— Ты мелочная, жадная баба! — выплюнул он, пытаясь задеть её побольнее, нащупать уязвимое место. — Ты считаешь каждую копейку! Забираешь полотенца? Серьезно? Может, ты и туалетную бумагу отмотаешь половину?
— Если я её покупала — заберу и бумагу, — парировала Евгения, выходя в коридор и бросая полотенца в открытый чемодан. — Я не жадная, Андрей. Я справедливая. Ты годами экономил на мне, заставляя отчитываться за каждый поход в магазин. Ты требовал чеки за продукты. Ты высчитывал, сколько я съела и сколько потратила воды. Теперь я провожу инвентаризацию.
Она прошла в спальню и решительно стянула с кровати дорогое сатиновое покрывало. Под ним обнаружился старый, местами потертый диван с пятном от кофе пятилетней давности. Андрей дернулся, словно она сорвала одежду с него самого.
— Оставь постельное! — взвизгнул он, вцепившись в край простыни. — На чем я буду спать?!
— На матрасе, Андрей. На своем драгоценном, продавленном матрасе, который ты отказался менять, потому что «еще нормальный». А это белье — из египетского хлопка, подарок моих родителей. Отпусти.
Они тянули простынь каждый на себя, как два разъяренных пса. Ткань натянулась струной.
— Ты ничтожество! — орал Андрей, глядя ей в глаза с ненавистью. — Ты думаешь, ты кого-то найдешь? Да кому ты нужна с таким характером? Фригидная, сухая стерва! У нас в постели ничего не было уже полгода, потому что тебя трогать противно! Ты как бревно!
Евгения резко отпустила ткань. Андрей по инерции отшатнулся назад, едва не упав на тот самый голый матрас.
— Не потому что я бревно, Андрей, — сказала она голосом, в котором звенел металл. — А потому что у тебя проблемы, о которых ты боишься говорить врачу. И ты прекрасно знаешь, что дело не во мне. Я терпела твою несостоятельность и молчала, чтобы не ранить твое хрупкое мужское эго. Но раз мы перешли на личности… Ты не мужчина, ты — капризный мальчик в теле взрослого дяди. Ты самоутверждаешься за счет унижения женщины, потому что больше нигде и ни в чем ты не состоялся. Твоя должность — потолок, твоя зарплата — смех, а эта квартира — единственное, что у тебя есть, и та досталась по наследству.
Андрей побагровел. Жила на шее так бешено запульсировала, что казалось, сейчас лопнет. Удар пришелся ниже пояса, и боль от него была невыносимой. Все его комплексы, все страхи, которые он так тщательно маскировал грубостью и показной уверенностью, вдруг оказались выставлены напоказ.
— Заткнись! — заорал он, сжав кулаки. — Сука! Я в этом доме хозяин!
Евгения даже не моргнула. Она спокойно продолжила упаковывать белье, аккуратно складывая уголок к уголку, будто это был обычный воскресный день.
— Ты хозяин стен, Андрей. Четырех бетонных плит, — ответила она не оборачиваясь, застегивая чемодан. — И плесени в углу, которую я отмывала каждый месяц. Наслаждайся своим царством.
В этот момент в дверь позвонили. Звонок прозвучал резко и требовательно, разрубив душную атмосферу скандала.
— Кто там еще? — Андрей дернулся, будто его ударили током. — Твои хахали?
— Грузчики, — ответила Евгения, застегивая пальто. — Открой, пожалуйста. У меня руки заняты.
Андрей стоял посреди разгромленной комнаты, заваленной вещами, глядя на женщину, с которой прожил пять лет. И впервые за все это время он увидел в ней не удобную функцию, не «жену», которая должна молчать и обслуживать, а чужого, сильного и безжалостного человека, который только что вычеркнул его из своей жизни как досадную ошибку.
Андрей рывком распахнул входную дверь, намереваясь выплеснуть остатки злости на незваных гостей, но слова застряли в горле. На пороге стояли двое крепких мужчин в синих комбинезонах, от которых пахло табаком, дешевым кофе и холодной улицей. Их равнодушные, профессионально-скучающие взгляды мгновенно остудили пыл хозяина квартиры. Это были не зрители его семейной драмы, а безмолвные исполнители приговора, вынесенного его уюту.
— Добрый вечер. Заказ на грузоперевозку, — басом произнес старший из них, не обращая внимания на перекошенное лицо Андрея, и, не дожидаясь приглашения, шагнул в коридор. — Что выносим, хозяйка?
Евгения вышла из спальни, на ходу застегивая пальто. Теперь, когда механизм был запущен, она казалась собранной и деловитой, словно руководила обычной рабочей планеркой, а не разрушением собственной семьи.
— Всё, что упаковано в сумки и коробки. Плюс микроволновка на кухне, торшер в углу и тот ковер, — она указала на свернутый в рулон пушистый бежевый ковер, который когда-то выбирала три недели, чтобы он идеально сочетался с обоями. — Осторожнее с зеркалом в прихожей, оно тоже мое.
Андрей прижался спиной к стене, пропуская мимо себя грузчиков. Его охватило странное, парализующее чувство беспомощности. Он привык считать себя главным в этом доме, тем, чей голос — закон. Но сейчас, перед лицом грубой физической силы и непоколебимой решимости жены, он превратился в невидимку. Он хотел крикнуть: «Не смейте! Это мой дом!», но понимал, как жалко это будет выглядеть. Скандалить с женой — одно, а устраивать сцену перед посторонними мужиками, которые могут просто молча отодвинуть тебя плечом, — совсем другое.
— Не поцарапайте ламинат! — лишь визгливо бросил он им в спину, когда один из рабочих, кряхтя, поднял тяжеленный баул с книгами. — Вы мне за каждую царапину ответите!
Грузчик лишь мельком глянул на него, как на назойливую муху, и молча потащил груз к выходу. Квартира пустела с пугающей скоростью. Это напоминало кадры ускоренной съемки: пространство, годами обраставшее вещами, звуками и запахами, стремительно расширялось, становясь гулким, чужим и мертвым.
Там, где пять минут назад висели плотные шторы, создававшие интимный полумрак, теперь зияли черные провалы окон, в которых отражалась лишь пустота комнаты. Стены, лишенные картин и фотографий, обнажили выцветшие пятна обоев — следы времени, которые Евгения так умело маскировала. Кухня, лишившись утвари, баночек со специями и ярких полотенец, превратилась в стерильную, холодную операционную.
Андрей метался из комнаты в комнату, словно зверь в разоренной норе. Его ярость, лишенная выхода, бурлила внутри, трансформируясь в липкий, холодный страх. Он видел, как исчезает его жизнь. Не просто вещи — исчезал тот уровень комфорта, который он принимал как должное, как воздух.
— Ну что, довольна? — прошипел он, когда последний ящик скрылся в недрах грузового лифта, а Евгения вернулась за своей сумочкой. — Обобрала меня как липку? Оставила голые стены? Ты думаешь, это победа? Ты сейчас выйдешь отсюда и поймешь, что ты никто! Ноль без палочки!
Евгения остановилась в центре пустой гостиной. В тусклом свете одинокой лампочки под потолком — люстру она, к счастью для Андрея, не тронула — её лицо казалось бледным, но абсолютно спокойным. Она смотрела на мужа не с ненавистью, не с обидой, а с какой-то вселенской усталостью.
— Ты всё еще ничего не понял, Андрей, — тихо произнесла она, и её голос эхом отразился от голых стен, многократно усиливая эффект пустоты. — Я не обобрала тебя. Я просто забрала свою жизнь, которую ты пытался присвоить и выдать за свою заслугу. Я забираю то, что делало эту бетонную коробку домом.
— Да какой это дом?! — заорал он, срываясь на фальцет, чувствуя, как дрожат руки. — Ты жила здесь из милости! Я терпел тебя! Я давал тебе крышу над головой! А ты… ты неблагодарная…
Евгения шагнула к нему, и в её глазах полыхнул такой холодный, решительный огонь, что Андрей невольно отшатнулся, упершись пятками в плинтус.
— Хватит, — оборвала она его жестко, как отрезала.
— Что?!
— Ты при каждой ссоре указываешь мне на дверь и кричишь: «не нравится — уматывай»! Я устала жить на чемоданах в страхе, что меня выгонят! Я сняла квартиру и переезжаю сегодня же! Что?! Думал, мне некуда пойти и я буду терпеть вечно?! Оставайся один в своей драгоценной квартире!
Она разжала ладонь. Связка ключей с глухим металлическим звоном упала на старую табуретку, чудом уцелевшую в прихожей. Этот звук в полной тишине прозвучал как выстрел. Ключи скользнули по деревянной поверхности и замерли.
— Ты пожалеешь! — крикнул Андрей ей в лицо, пытаясь ухватить последний шанс уколоть, сделать больно. — Ты приползешь назад через неделю! Я тебя не пущу! Слышишь? Я сменю замки сегодня же!
— Не трудись, — бросила она через плечо, уже открывая входную дверь. — Эти ключи мне больше не нужны. А замки… замки теперь будут запирать только твою пустоту и твое эго.
Дверь захлопнулась. Щелчок язычка замка показался Андрею оглушительно громким, словно захлопнулась крышка гроба. Он остался стоять в коридоре, глядя на закрытую дверь. Секунду, другую он ждал. Ждал, что она сейчас откроется снова, что Женя вернется, что это просто дурацкая шутка, затянувшийся спектакль. Но за дверью слышался лишь удаляющийся цокот каблуков по бетонным ступеням подъезда, а затем тяжелый гул закрывшейся двери внизу.
Андрей медленно повернулся к квартире. Тишина. Звенящая, давящая тишина, от которой закладывало уши. Он прошел в гостиную. Его шаги — шарк-шарк — гулко отдавались от паркета, словно он шел по огромному вокзальному залу. Комната казалась уродливой и больной. На полу валялся одинокий серый комок пыли, который раньше прятался под ковром.
— Ну и вали! — крикнул он в пространство, пытаясь голосом заполнить этот вакуум. — Мне же лучше! Свобода! Наконец-то я буду жить как хочу! Никто не будет пилить, никто не будет мешать! Пиво пить буду! Носки разбрасывать!
Но эхо вернуло ему его слова с какой-то издевательской, жалкой интонацией. Он сел на голый диван, чувствуя под рукой жесткую, неприятную обивку вместо привычного мягкого пледа. Взгляд упал на окно — черное, безжизненное, без уютных складок ткани. Уличный фонарь бесстыдно заглядывал внутрь, высвечивая облупившуюся краску на батарее, которую Женя так хотела перекрасить.
Андрей по привычке потянулся к журнальному столику за пультом от телевизора, чтобы включить какой-нибудь шум, заглушить мысли. Рука схватила воздух. Столика не было. Пульт валялся на полу у стены. Он поднял его, нажал кнопку. Тишина. Батарейки. Она вытащила батарейки из пульта? Нет, просто они сели еще неделю назад, а новые лежали в том ящике комода, который уехал пять минут назад.
Он отшвырнул бесполезный кусок пластика. Его «дворец», его гордость, его главный аргумент в любом споре превратился в тыкву. Без вещей Евгении, без запаха её духов, без тех тысяч мелочей, которые он считал само собой разумеющимися — от туалетной бумаги до соли в солонке, — квартира выглядела как заброшенный склеп.
Андрей сжался в комок на диване, обхватив голову руками. В животе заурчало — он не ел с обеда, рассчитывая на ужин, который обычно ждал его дома. Но холодильник был пуст и выключен из розетки. У него не было даже чашки, чтобы налить воды из-под крана.
Злость ушла, оставив после себя сосущую пустоту. Он остался хозяином. Полновластным владыкой квадратных метров, которые теперь давили на него со всех сторон. Он победил в споре за территорию, но проиграл саму жизнь. И в этой мертвой тишине, сидя на голом диване в верхней одежде, Андрей впервые отчетливо понял: выгнали не её. Это он сам, собственными руками и словами, замуровал себя заживо в стенах своей гордыни. И ключи от этой тюрьмы лежали сейчас на табуретке в прихожей, никому больше не нужные…
– Завтра мы переезжаем к маме. А в твоей квартире поселится мой сын! – решительно заявил муж