— Ты, Галина Петровна, в моей квартире людей больше не селишь. Никого. Даже на табуретку. — резко сказала Лариса, не снимая пальто и ставя пакет с продуктами прямо на пол у двери.
С кухни донесся звон крышки о кастрюлю.
— Ой, началось, — протянула Галина Петровна, не оборачиваясь. — Я еще даже борщ не доварила, а меня уже, значит, на выход с вещами. У тебя талант, Лариса. Ты умеешь испортить человеку аппетит раньше, чем он сел за стол.
Лариса медленно прошла в кухню, сжала губы и поставила руки на спинку стула.
Кухня у нее была маленькая, но вылизанная до блеска: светлый фасад, магниты на холодильнике только из Плеса и Калининграда, чайник без накипи, полотенца по цветам. И посреди всей этой аккуратности, как вражеский десант, возвышалась Галина Петровна в своем сиреневом халате с гигантскими пионами, будто она не в городе-миллионнике, а на сцене районного ДК.
— Я повторю, — тихо сказала Лариса, глядя свекрови в спину. — Я не давала согласия, чтобы твоя сестра с внуком жили у нас неделю.
— У нас? — резко повернулась Галина Петровна и усмехнулась. — Вот это слово мне особенно нравится. Как платежи платить — ты долго рассказываешь, что все сама, сама, сама. Как речь про семью — сразу «у нас». Ты уж определись, девочка, это твоя крепость или все-таки семья.
— Это моя квартира, — ровно ответила Лариса. — А семья — это не проходной двор.
— Ой, господи, — всплеснула руками Галина Петровна. — Сорок восемь лет бабе, а гонору, как у девочки в кредитном салоне. Да кто к тебе в проходной двор просится? Родня! Родная кровь! На четыре дня! Или твои дизайнерские подушки по документам тоже неприкосновенны?
Лариса посмотрела на табурет, на котором уже лежала распечатка железнодорожных билетов, и внутри у нее медленно, очень знакомо, начала закипать та самая злость, которая у женщин после сорока приходит без крика, зато с точностью снайпера.
Эта квартира в новом доме на окраине Казани досталась ей не от богатых тетушек и не по волшебству. Десять лет назад она ушла от первого мужа с одной сумкой, взрослой дочерью на втором курсе и вечным ощущением, что ее опять где-то недослышали. Потом были подработки, смены, ремонт чужих квартир, бухгалтерия на удаленке, продажа дачи, которую жалко до сих пор, и вот — двушка с лоджией, выплаченная до копейки. Уже потом в ее жизни появился Игорь — спокойный, добрый, смешной, со своей вечной фразой: «Главное, не накручивай». Он переехал к ней после свадьбы. Без скандалов, без претензий, с одной дрелью, коробкой книг и мамой, которая первое время приезжала «на денек».
На денек, как оказалось, в понимании Галины Петровны — это пока не выдворят.
— Где Игорь? — спросила Лариса, все еще удерживая голос в рамках приличия.
— На парковке крутится, — фыркнула свекровь. — Твой царь-батюшка снег с машины сметает. Хотя чего его сметать, через час опять нападет. Бессмысленное занятие, как и спорить с тобой.
— Очень смешно, — кивнула Лариса. — Позвони своей сестре и отмени приезд.
— Не позвоню, — отчеканила Галина Петровна, сложив руки на груди. — Потому что Игорь не против. Он, в отличие от некоторых, понимает, что родственников в гостиницу не отправляют.
У Ларисы дернулась щека.
— Он не может быть «не против» от имени собственника. Он здесь живет. Не распоряжается.
— Ах вот оно что! — свекровь даже засмеялась, но смех вышел злой, сухой. — Дождалась. Наконец сказала вслух. А то все любовь, уважение, партнерство. А по факту — поселила мужика у себя и каждый раз мысленно проверяешь, не сел ли он на твой табурет не с тем выражением лица.
— Не перекручивай, — холодно сказала Лариса. — И не лезь туда, где ты ничего не решаешь.
— А кто решает? — подалась вперед Галина Петровна. — Ты? Потому что бумажка на тебя? Потому что ты любишь повторять «это я купила, это я сделала, это я оплатила»? Знаешь, что это такое? Это не хозяйственность. Это привычка держать всех за горло.
Лариса уже открыла рот, но в прихожей хлопнула дверь.
— Так, — устало произнес Игорь, входя на кухню и по очереди глядя то на мать, то на жену. — Я еще ботинки не снял, а у вас уже третий акт?
— Очень вовремя, — сказала Лариса, не сводя с него глаз. — Объясни своей маме, почему она не может приглашать сюда гостей без моего согласия.
— Ой, конечно, — тут же вскинулась Галина Петровна. — Сейчас будет суд присяжных. Игорек, скажи жене: тетя Нина приедет с Артемкой на несколько дней, мальчику в клинику надо на обследование… то есть на консультацию, — поправилась она, махнув рукой. — Ничего страшного, обычные дела. А она из этого устроила, будто я на эту квартиру нотариуса привела.
— Вот именно! — резко сказала Лариса. — «Обычные дела» решаются не за моей спиной. Я прихожу домой и узнаю, что у меня тут, оказывается, уже койко-места распределены. Великолепно. Может, еще временную регистрацию всем оформим? Для полноты картины.
— Не надо драматизировать, — поморщился Игорь.
— Не надо? — повернулась к нему Лариса. — Тогда ты сейчас очень четко скажешь: мама звонила тете Нине по согласованию с тобой или без тебя?
Игорь замялся, выдохнул, снял куртку.
— Она говорила… ну, в общих чертах… что Нина, возможно, заедет…
— Заедет? — переспросила Лариса и даже усмехнулась. — Замечательно. А билеты, лежащие на табурете, тоже «в общих чертах» распечатались?
Галина Петровна победно вскинула подбородок.
— Видишь? Я хотя бы не вру. А некоторые тут любят прилично выглядеть.
— Мама, помолчи, — устало сказал Игорь.
— Нет, не помолчу! — отрезала она. — Потому что я уже насмотрелась на это твое «молчи, потерпи, не накаляй». Ты в этом доме вообще кто? Муж или квартирант с хорошими манерами?
Тишина повисла такая, что даже чайник будто перестал шипеть.
Лариса медленно перевела взгляд на мужа.
— Вот. Спасибо, Галина Петровна. Наконец вы озвучили главное. Именно это вы и твердите третий месяц. Не про борщ, не про носки, не про шторы. А про то, что ваш сын должен здесь командовать только потому, что он мужчина.
— А разве нет? — прищурилась свекровь. — Или у вас теперь в стране новые физические законы? Мужчина не глава семьи? Ему у жены разрешение спрашивать, можно ли родственников в дом позвать? Стыдобища.
— В стране, — спокойно ответила Лариса, — у нас законы вполне конкретные. Квартира, купленная до брака, не делится и не превращается в чей-то царский престол от одного факта мужского присутствия в коридоре. Это раз. Второе: в приличном доме сначала спрашивают, потом зовут. Даже если ты свекровь, а не министр культуры.
Игорь потер переносицу.
— Лара, ну давай без этого…
— Без чего? — резко повернулась к нему Лариса. — Без слов? Без фактов? Без того, что я уже месяц живу не у себя дома, а в филиале материнского комитета? Я должна молчать, пока твоя мама переставляет у меня на кухне банки, читает, сколько стоит мой крем, открывает шкафы и рассказывает соседке, что в этой квартире «сын все тянет на себе»?
— Потому что ты и тянешь! — вставила Галина Петровна. — Он между прочим не на диване лежит. Он пашет! А ты каждый раз так подчеркиваешь, что стены твои, будто он тут случайный курьер.
— Вы меня слышите вообще? — голос Ларисы стал тише, а значит — опаснее. — Я ни разу не попрекнула Игоря куском хлеба. Ни разу. Но вы день за днем делаете из меня жадную хозяйку, а из него — несчастного приживалу, которого нужно отвоевать. Это ваша любимая игра. Только я в нее больше не играю.
— Ах, приживалу? — театрально схватилась за сердце Галина Петровна. — Слышал, Игорь? Слышал? Вот как она о тебе думает! Не муж, не семья — приживала!
— Я сказала: вы это из него делаете, — отрезала Лариса. — Потому что вам жизненно важно, чтобы он был тут главным, а я — обязана. Готовить — обязана. Терпеть — обязана. Сносить ваше хамство — тоже обязана. Не дождетесь.
Игорь поднял ладони.
— Все. Стоп. Давайте по очереди.
— Наконец-то, — сухо сказала Лариса. — Вот и скажи по очереди. Маме. Что сюда никто не приедет.
— Ларис, — начал он, и по одному этому тону она поняла, что сейчас услышит не то, что надо. — Ну а если действительно на несколько дней? Ну не на месяц же. Родные люди. Тетя Нина мне не чужая…
— А я, значит, чужая? — перебила Лариса.
— Не передергивай.
— Это ты не передергивай, — шагнула к нему Лариса. — Потому что сейчас ты пытаешься из моего отказа сделать мою вредность. А проблема не в тете Нине. Проблема в том, что меня не спросили. Еще раз: не спросили. В моей. Квартире.
— Господи, снова это! — закатила глаза Галина Петровна. — «В моей квартире, в моей квартире». Купи себе граммофон, поставь на полку. Будет тебе вторить.
— Мама! — резко сказал Игорь.
— А что «мама»? Я не права? — вспыхнула она. — Она из тебя каждый день делает мелкого. И ты молчишь. Да какой мужик это терпеть будет? Я бы на твоем месте давно ушла.
— Вот и прекрасно, — кивнула Лариса. — Дверь там.
— Ты мне рот не затыкай! — свекровь шагнула к ней так близко, что запах ее сладких духов ударил в нос. — Я сына растила не для того, чтобы какая-то бухгалтерша с претензией на интеллигентность рассказывала ему, на чьей он территории дышит.
— А я, — тихо сказала Лариса, — не покупала эту квартиру, не выплачивала ее ночами и не делала ремонт собственными руками для того, чтобы в ней мне указывали, кто тут дышит, кто сидит и кого я обязана обслуживать.
— Да никто тебя не заставляет обслуживать! — всплеснула руками Галина Петровна. — Прямо королевна. Подай, принеси. Тебя всего лишь просят быть женщиной. Нормальной. Семейной. Не этой… как ее… самодостаточной до озверения.
Лариса вдруг коротко усмехнулась.
— Самодостаточной до озверения. Какая точная формулировка. Знаете, почему вас это так бесит? Потому что вы всю жизнь считали: кто платит, тот и главный. А тут пришли ко мне и увидели, что плачу я, а плясать под это все равно не буду.
— Лара, — тихо сказал Игорь. — Хватит.
— Нет, Игорь. Не хватит. — Она повернулась к нему всем корпусом. — Потому что ты опять собираешься отсидеться. Как всегда. Пока твоя мама бодро режет меня на салат и еще солит сверху. Тебе удобно быть хорошим для всех. Только цена у этого удобства почему-то всегда с меня.
Игорь дернулся, будто его ударили.
— Я, по-твоему, ничего не делаю?
— По-моему? — Лариса улыбнулась уже почти без тепла. — По-моему, ты месяц говоришь «ну потерпи», «ну она пожилая», «ну у нее характер». Великолепная стратегия. Особенно если сам живешь в тени и не тебя каждый день тычут носом в плиту, шторы и семейную иерархию.
— А ты не слишком ли… — начала Галина Петровна.
— Нет, — резко оборвала ее Лариса. — Я как раз слишком долго была вежливой. Теперь будет коротко и понятно. Галина Петровна, вы сегодня же звоните сестре и отменяете приезд. И второе: перестаете здесь командовать. Не советовать. Командовать. Потому что вы не у себя дома.
— А если не перестану? — прищурилась свекровь. — Что сделаешь?
Лариса выдержала паузу и сказала так спокойно, что даже Игорь выпрямился:
— Тогда вы съедете. Сегодня.
— Ты меня выгонишь? — свекровь аж задохнулась от возмущения. — Меня? Мать твоего мужа?
— Да, — ответила Лариса. — Если вы не понимаете человеческих слов — да.
Галина Петровна резко шагнула вперед и толкнула плечом дверцу шкафа так, что та хлопнула.
— Игорь! — крикнула она. — Ты слышишь, что она творит? Она твою мать из дома выгоняет!
— Из моего дома, — поправила Лариса.
— Замолчи! — сорвалась Галина Петровна и неожиданно схватила со стола распечатанные билеты. — Вот из-за таких, как ты, семьи и разваливаются! Вам все мерещится, что вы сами по себе. А потом сидите в своих квартирах с котом и гордостью. Очень удобно. И подохнуть есть где… — Она осеклась, но было поздно.
Лариса побледнела.
— Еще одно слово в таком духе — и ты вылетишь отсюда быстрее своих билетов, — жестко сказал Игорь, впервые за вечер по-настоящему повышая голос.
Галина Петровна от неожиданности даже отступила на шаг.
— Ах вот как, — проговорила она, уже не крича, а каким-то ледяным шепотом. — Дожила. Сын на мать орет из-за чужой бабы.
— Не из-за чужой бабы, — устало, но твердо ответил Игорь. — Из-за своей жены. И из-за того, что ты перешла границы.
— Какие еще границы? — усмехнулась она. — Я вас мирить пытаюсь. Я вас семьей сделать пытаюсь.
— Нет, мама, — покачал головой Игорь. — Ты пытаешься сделать семью по своему образцу. Где мужчина всегда прав просто потому, что он мужчина, а женщина обязана молчать и варить котлеты. Но у нас так не будет.
— Да что ты говоришь, — презрительно фыркнула она. — А как будет? Ты у жены разрешение на каждый чих брать станешь?
— Я не у жены разрешение беру, — сказал Игорь. — Я разговариваю с человеком, с которым живу. В ее квартире. И да, это важно. Потому что это факт. И я это знал с первого дня. Меня это не унижало, пока ты не начала вбивать мне в голову, что я здесь должен что-то кому-то доказать.
Лариса замерла. Этого она не ожидала.
— Игорек… — сбавила тон Галина Петровна. — Да я же о тебе…
— Нет, мама. О себе, — перебил он. — О том, как тебе удобнее видеть мой брак. Тебе плохо от мысли, что можно жить не по старому сценарию. Что женщина может иметь свою квартиру, свои деньги, свои решения и при этом не быть врагом мужчины. Тебя это злит. А я устал быть между вами переводчиком с русского на русский.
— То есть ты на ее стороне? — в голосе свекрови появилась та самая страшная обида, когда человек уже не спорит, а начинает считать себя жертвой.
— Я на стороне здравого смысла, — ответил Игорь. — И на стороне своей семьи. А моя семья — это Лариса.
Галина Петровна смотрела на сына так, будто он на ее глазах добровольно вступил в секту минималистов, феминисток и людей, которые не едят жареное после семи.
— Значит, так, — выпрямилась она. — Хорошо. Я все поняла. Раз я здесь лишняя, я уйду. Не надо мне одолжений. И тете Нине сама позвоню. Скажу, что нас здесь не ждут. Что у вас тут демократия с пропускным режимом.
— Не передергивай хотя бы напоследок, — тихо сказала Лариса. — Тебя ждали, пока ты вела себя как гость, а не как ревизор с мандатом на перевоспитание.
— Ой, я тебя умоляю, — фыркнула Галина Петровна. — Ты с первого дня меня терпела, как стоматолога без обезболивания.
— Да, — честно ответила Лариса. — Потому что ты с первого дня не приехала знакомиться. Ты приехала проверять, как я живу с твоим сыном, что у меня в кастрюле и почему у меня серые шторы, а не веселенькие.
Игорь неожиданно хмыкнул.
— Кстати, шторы правда хорошие, мама. Не надо им веселеньких соседей.
Лариса посмотрела на него и впервые за вечер чуть не рассмеялась. В самый неподходящий момент. От нервов, от абсурда, от того, что эта семейная драма вдруг на секунду споткнулась об шторы.
Галина Петровна заметила этот обмен взглядами и окончательно вскипела.
— Смеетесь? Уже смеетесь? Молодцы. Очень семейно. Я вам еще скажу одну вещь, раз пошла такая правда. — Она ткнула пальцем в Ларису. — Ты думаешь, я не вижу, как ты все считаешь? Как ты чеки складываешь, как коммуналку в приложении проверяешь, как на любое слово сразу закон вспоминаешь? Ты не мужа себе искала. Ты искала спокойного человека, чтобы жил тихо и не мешал.
— А ты, — шагнула к ней Лариса, — искала, кому бы снова доказать, что без тебя все вокруг идиоты. Мы обе не ангелы, Галина Петровна. Только я хотя бы не прихожу в чужой дом устанавливать устав монастыря.
Игорь резко встал между ними, потому что воздух уже буквально искрил.
— Все. Хватит. Мама, собирайся.
— Ты меня выставляешь? — одними губами спросила она.
— Я прошу тебя уехать сегодня, — глухо ответил он. — Потому что завтра будет хуже.
— Для кого? Для тебя? Или для нее? — Галина Петровна метнула взгляд в сторону Ларисы.
— Для всех, — сказал Игорь. — Но если тебе нужен прямой ответ — да, в первую очередь для меня. Я больше не хочу приходить домой и попадать в соревнование, кто из вас правее.
— Поздно опомнился, — горько бросила мать. — Мужик должен был это пресечь в самом начале.
— Должен был, — кивнул Игорь. — Но не так, как тебе хотелось. Я должен был сразу сказать тебе, что сюда нельзя лезть с чужими порядками. И я этого не сделал. Моя ошибка. Исправляю сейчас.
Галина Петровна молча смотрела на него еще секунду, потом резко отвернулась и вышла из кухни.
В квартире стало так тихо, что было слышно, как где-то в подъезде ругается лифт.
Через двадцать минут в прихожей стоял чемодан, пухлая сумка с продуктами «в дорогу» и сама Галина Петровна в пальто, застегнутом не на ту петлю.
— Такси через пять минут, — сказал Игорь, не глядя ей в глаза.
— Не надо со мной таким голосом, будто я тебе соседка снизу, — обидчиво произнесла она. — Я, между прочим, не на курорт ездила. Я хотела помочь.
— Я знаю, — тихо сказал он. — Но получилось иначе.
— Конечно, иначе. У вас тут все иначе. — Она повернулась к Ларисе. — Сильная женщина, отдельная собственность, личные границы. Только запомни одну вещь: в браке не только квадратные метры важны.
Лариса выдержала ее взгляд.
— А ты запомни другую: в браке нельзя заходить в чужую жизнь сапогами и потом удивляться, что пол поцарапан.
Галина Петровна поджала губы, но ничего не ответила.
Уже у двери она вдруг бросила, не глядя ни на сына, ни на невестку:
— Игорь, документы свои забери из комода. А то мало ли. Сегодня любовь, завтра инвентаризация.
Лариса вздрогнула. Игорь медленно поднял голову.
— Мама, хватит.
— А что? — пожала плечами она. — Я ж по-вашему, за здравый смысл.
Дверь за ней закрылась резко, как ставня в грозу.
Лариса осталась посреди прихожей, обхватив себя руками. Ее трясло. Не красиво, не театрально — мелко, противно, как после сильного холода. Игорь постоял у двери, потом подошел ближе.
— Лара…
— Не трогай меня минуту, — хрипло сказала она. — Я сейчас либо заплачу, либо начну смеяться, а оба варианта выглядят так себе.
Он кивнул и молча отошел к окну.
Минуты две они молчали. Потом Лариса глубоко вдохнула и сказала:
— Знаешь, что самое мерзкое?
— Что?
— Что она попала в слабое место. Про документы. Не потому, что я собираюсь тебя выгонять. А потому, что я иногда правда боюсь, что ты сам себя здесь чувствуешь временным. И молчишь поэтому. Как будто в гостях нельзя скандалить.
Игорь устало сел на банкетку.
— А я тебе сейчас скажу еще более мерзкую вещь, — произнес он. — Я действительно иногда так себя чувствовал. Не из-за тебя. Из-за себя. Из-за этой идиотской мужской гордости на ржавых болтах. Особенно когда мама начинала: «ты должен, ты хозяин, ты глава». И я вместо того, чтобы сказать ей: «мам, отстань», молчал и злился. На нее, на себя, иногда — на тебя, хотя ты тут вообще ни при чем.
Лариса села напротив.
— Спасибо за честность. Редкий товар, между прочим.
— Да уж, — невесело усмехнулся он. — Слушай, я должен тебе кое-что сказать. Пока снова не стало поздно.
— Говори.
Он потер ладони, посмотрел в пол.
— Неделю назад мама завела разговор, что нам надо «узаконить нормальный порядок». Предлагала, чтобы ты продала эту квартиру, мы добавили мои накопления, ее дачу, взяли дом в пригороде и жили все вместе: мы, она, иногда ее сестра. Говорила, что так «по-семейному», и дом потом будет детям.
Лариса медленно выдохнула.
— Вот оно что.
— Я отказался, — быстро сказал Игорь. — Сразу. Сказал, что жить всем вместе я не собираюсь, и продавать твою квартиру ради чьей-то мечты о табуретках на веранде — тоже. Но, видимо, она решила зайти с другой стороны. Через гостей, через «родню», через постепенное освоение территории.
Лариса прикрыла глаза. Картина сложилась так отчетливо, что даже стало смешно своей бытовой наглостью. Не заговор, конечно. Не сериал. Просто очень знакомая человеческая схема: если нельзя взять дверь, начнем с коврика в прихожей.
— И ты молчал неделю? — спросила она.
— Молчал, — признал Игорь. — Потому что надеялся, что она остынет. И потому что мне было стыдно. За нее. За себя. За всю эту клоунаду с «главой семьи».
Лариса покачала головой.
— Господи, взрослые люди, а все играют в домострой с дачным уклоном.
Игорь вдруг рассмеялся — коротко, глухо, с облегчением.
— Вот за это я тебя и люблю. Ты умеешь обругать так, что сразу легче.
— Не обольщайся, — сказала Лариса, но уже мягче. — Я все еще очень злая.
— Имеешь право.
Она посмотрела на него долго, внимательно.
— А ты? Ты сейчас что чувствуешь?
Он задумался, потом честно ответил:
— Как будто мне сорок девять, а меня только что наконец отняли от маминой юбки и поставили на собственные ноги. Неловко, больно, но, похоже, полезно.
Лариса фыркнула.
— Поздравляю с поздним взрослением.
— Спасибо. Диплом вручат в пятницу?
— Если сдашь практику. Для начала выкинешь из комода фразу «ну потерпи».
— Выкину, — кивнул он. — И еще… Лара, если ты когда-нибудь услышишь от меня про «мама просто хотела как лучше», напомни мне сегодняшний вечер. Желательно без сковородки.
— Сковородка — крайняя мера, — сказала она. — Я вообще женщина гуманная. Сначала предупреждаю.
Он встал, подошел ближе и осторожно взял ее за пальцы.
— Прости меня.
Лариса помолчала, потом кивнула.
— При одном условии.
— Каком?
— Больше никаких гостей без разговора. Никаких семейных инициатив кулуарно. Никаких «не хотел тебя грузить». Я уже большая девочка, выдержу.
— Договорились.
— И еще.
— Еще?
— Документы из комода не забирай, — сказала она, глядя ему в глаза. — Но новую привычку заведи: жить здесь не как временный постоялец, а как муж. Не хозяин с флагом. Просто муж. Нормальный. Который не дает устраивать из дома филиал родительского собрания.
Игорь улыбнулся — впервые за весь вечер по-настоящему.
— Это, между прочим, почти романтическое признание.
— Не льсти себе, — усмехнулась Лариса. — Романтика у нас закончилась на словах «временная регистрация».
— А я уж думал, на шторах.
— Шторы переживут все, — сказала она. — Они у меня с характером.
Они оба вдруг рассмеялись. Не потому, что стало весело. А потому, что если после такого не рассмеяться, можно только сесть на пол в коридоре и начать пересчитывать чужие обиды как квитанции.
Игорь пошел на кухню, выключил плиту и вернулся с половником в руке.
— Борщ, между прочим, мамин.
— Это угроза или предложение? — прищурилась Лариса.
— Это суровая реальность современной семьи, — развел руками он. — Или едим мамин борщ, или заказываем доставку и окончательно добиваем бюджет.
— Наливай борщ, — вздохнула Лариса. — Я сегодня слишком устала, чтобы еще и кастрюлю воспитывать.
— Сметану?
— Две ложки. И хлеб поджарь. Раз уж у нас тут новая эпоха, начнем с малого.
Он ушел на кухню, а Лариса на секунду задержалась в прихожей. Посмотрела на дверь, за которой уехала Галина Петровна, на ровный ряд обуви, на свои светло-серые шторы, которые она специально искала полмесяца, на тишину, вернувшуюся в квартиру, как человек после скандала возвращается к себе самому.
Ничего не рухнуло. Хотя еще час назад казалось — все, треснет по швам: брак, дом, терпение, нормальная жизнь. А вышло иначе. Иногда семья не разваливается от правды. Иногда она только с нее и начинается.
С кухни крикнул Игорь:
— Лара! Тебе чеснок в гренки или ты сегодня слишком аристократка?
— Чеснок, — отозвалась она. — Но немного. Я все-таки женщина самодостаточная до озверения, а не дракон.
— Поздно, — засмеялся он. — Дракон уже принят в штат. На постоянную ставку.
Лариса усмехнулась, сняла наконец пальто и пошла на кухню.
Пожалуй, впервые за долгое время она шла туда не как на поле боя. А как домой.
Конец.
— Хочешь красиво жить, милая моя, иди и устраивайся на работу, а я тебе больше не буду давать денег на твои магазинчики и салончики