— Да хватит уже ломать комедию, Лида, собирай сумку и освобождай квартиру, — процедил Павел, не повышая голоса, и именно поэтому прозвучало это страшнее крика. — И не смотри на меня так, будто я тебе пенсию отменил. Квартира моя, добрачная, оформлена на меня. Ты здесь не прописана. Хочешь — завтра обсудим с юристом, не хочешь — дверь вот она.
— Освобождай? — переспросила Лида, медленно ставя чашку на стол так аккуратно, будто от этого зависела судьба мира. — Ты сейчас серьезно? В десять вечера? В январе? Когда на улице такой мороз, что даже таксисты матом крестятся?
— Павел, раздраженно дернув плечом, ответил: — А я не обязан подбирать тебе погоду поудобнее. Я десять лет терпел. Хватит. Я хочу жить спокойно.
— Лида, глядя на него в упор, усмехнулась: — Жить спокойно? Ты? С твоей мамой на громкой связи по три раза в день? Паша, не смеши мои тапки. Они и так старые.
Из кухни, будто только и ждала своего выхода, выплыла Антонина Петровна в кофте с люрексом и лицом человека, который всю жизнь лично тащил на себе цивилизацию.
— Антонина Петровна, поджав губы, сказала: — Вот видишь, сынок? Даже сейчас она хамит. Никакого уважения. Никакой благодарности. Пригрели, обули, одели — и в ответ одно ехидство.
— Лида, резко обернувшись, отрезала: — Вы меня не обували. Я сама себе сапоги покупала. Два года назад. На распродаже. И если уж на то пошло, ваш сын в этих сапогах сдачу в магазине носил, когда ему лень было переобуваться.
— Павел, стукнув ладонью по столу, процедил: — Не переводи разговор. Я сказал — уходи.
— Лида, с сухим смешком, подняла брови: — А я услышала. У тебя сегодня праздник простых предложений? «Уходи», «хватит», «моя квартира». Словарный запас как у охранника шлагбаума.
Он шагнул ближе. В глазах было не столько бешенство, сколько что-то мелкое, липкое, давно копившееся. Усталость, злость, желание выглядеть хозяином положения хотя бы у себя на кухне среди банки с гречкой и облезлого холодильника.
— Павел, глядя мимо нее, заговорил уже громче: — Ты меня достала. Вечно недовольная физиономия. Вечно ты знаешь, как лучше. То я не так кран починил, то не туда деньги потратил, то мама у меня лишний раз пришла. А между прочим, это моя мать. И квартира тоже моя. Хочу — живу один. Хочу — гостей зову. Хочу — ремонт делаю. А у тебя на все один ответ: «Паша, давай сначала подумаем». Все, надумались.
— Лида, скрестив руки на груди, ответила спокойно, и от этого стало только хуже: — Конечно, твоя мать. Кто ж спорит. Иногда мне казалось, что я тут просто соседка по коммуналке, а у вас полноценный брак на троих. Ты, мама и ее мнение по каждому шурупу.
— Антонина Петровна, всплеснув руками, воскликнула: — Слышал? Слышал, как она разговаривает? Да я с первого дня видела: не семья ей нужна, а удобство. Пришла на все готовое. Квартира была, мужик был. Живи да радуйся. Нет, ей еще характер подавай.
— Лида, с горькой иронией, кивнула: — Да, все готовое. Особенно обои, которые я сама клеила. И ванна, которую я сама от извести оттирала. И ваш сын, которого я по врачам не таскала только потому, что он туда и без меня не ходит. Хотя иногда стоило бы — хотя бы слух проверить. Я ж десять лет говорю одно и то же: нельзя жить под маминым каблуком в пятьдесят два года. Но кто бы меня слушал.
— Павел, побледнев, огрызнулся: — Не лезь в возраст.
— Лида, с ледяным спокойствием, ответила: — А ты не лезь в чужую жизнь сапогами.
Повисла пауза. Стиральная машинка в ванной докручивала отжим, будто из вредности. За окном ветер швырял в стекло снег. На плите булькал суп, который уже никому не был нужен.
Лида смотрела на мужа и вдруг с какой-то почти оскорбительной ясностью увидела: он не решился бы на это один. Не в его характере было рубить. Он всю жизнь был человеком полумер: недовольный — молчит, обиженный — ходит дуется, виноватый — покупает пряники. А тут вдруг хозяин жизни. Значит, довели. Додавили. Досказали нужные слова на ухо.
— Лида, переведя взгляд на свекровь, негромко спросила: — Это вы ему внушили или он сам до такого цирка дорос?
— Антонина Петровна, поправляя ворот кофты, процедила: — Я сыну всегда говорю только правду. А правда такая: в его квартире живет чужая женщина, у которой ни вклада, ни приданого, ни уважения к старшим.
— Лида, усмехнувшись, ответила: — Уважение к старшим у меня есть. А вот привычки слушать глупости по возрасту — нет. Извините, не воспитали.
— Павел, сорвавшись, крикнул: — Все! Хватит! Ты уйдешь сегодня. Хочешь — к подруге, хочешь — в гостиницу, хочешь — хоть куда. Только не здесь. Мне надоело, что в моем доме все живут по твоим правилам.
— Лида, резко вскинув голову, переспросила: — По моим? Это по каким? По правилам платить вовремя коммуналку? Не таскать грязные носки под диван? Не отдавать ползарплаты на «очень нужный» зимний бур для рыбалки, который валяется на балконе второй год? Да, ужасные правила. Тирания просто.
— Антонина Петровна, ехидно поджав губы, вставила: — Вот, сынок, слышишь? Для нее твои увлечения — хлам. Она тебя никогда не ценила.
— Лида, повернувшись к ней, тихо сказала: — Я его ценила больше, чем он сам себя. В этом и была моя главная глупость.
Эта фраза повисла в воздухе тяжело и нехорошо. Павел отвел взгляд. И это было хуже всего. Если бы он орал, было бы проще. А тут — отвел взгляд, словно уже заранее снял с себя всю ответственность.
— Лида, сдерживая дрожь в голосе, спросила: — И давно вы это решили?
— Павел, потерев лоб, ответил: — Давно. Несколько месяцев.
— Лида, с коротким смешком, качнула головой: — Несколько месяцев. А я, значит, варила тебе борщ, гладила рубашки и слушала, как ты устаешь на работе, пока ты морально готовился выставить меня за дверь. Очень по-мужски. Очень по-взрослому. Просто орел. Если бы орлы сидели у мамы на коленях.
— Павел, шагнув к ней, прорычал: — Не трогай мать!
— Лида, не отступая ни на сантиметр, ответила: — А что будет? Вторая серия? Вы вдвоем меня вынесете как старый комод?
Он дернул рукой, будто хотел схватить ее за локоть, но Лида сама отстранилась.
— Лида, сухо произнесла: — Не трогай меня. Даже случайно. И без спектаклей. Раз квартира твоя, я уйду. Добровольно. Чтобы потом не слушать всю жизнь, как ты меня «еле выселил». Но запомни одну простую вещь, Паша: люди не вещи. Их можно выкинуть из квартиры, но не из собственной памяти. С этим ты потом сам поживешь.
— Антонина Петровна, с победным видом, сказала: — Вот и отлично. Давно бы так. Собирайся спокойно, без истерик.
— Лида, взглянув на нее с таким выражением, что люстра будто качнулась, ответила: — Без истерик — это к вам. У вас талант. Вы человеку жизнь развалите и потом сидите чай пьете, как после генеральной уборки.
Она пошла в комнату. Достала старую дорожную сумку. Руки дрожали, но не так сильно, как ей казалось. Документы, свитер, белье, зарядка, кошелек, косметичка, блокнот с мерками заказчиц, пара фотографий, лекарства не надо — их у нее и не было, зимнее пальто да шерстяной платок. Больше брать оказалось почти нечего. Самый подлый вид нищеты — это когда много лет живешь в доме, а уйти можешь с одной сумкой.
Из коридора доносился голос свекрови:
— Антонина Петровна, нарочито громко сказала: — Смотри, Паша, чтобы ключи оставила. И не вздумала потом претендовать на имущество. Сейчас такие хитрые: поживут, а потом через суд бегают.
— Лида, выходя с сумкой, холодно ответила: — Не переживайте. Я знаю закон лучше, чем вы пересказываете его соседкам у подъезда. Квартира добрачная, оформлена на него. Судиться за стены я не собираюсь. Я не по этой части. Я по части совести. Но это у нас товар дефицитный.
— Павел, протянув руку, сказал: — Ключи.
— Лида, положив связку на полку, проговорила: — Держи. И еще, Паша… Когда будешь завтра искать чистые носки, не ори. Они во втором ящике, справа. А квитанции за свет — в синей папке. Я понимаю, это знания уровня государственной тайны, но вдруг пригодится.
— Павел, стиснув зубы, бросил: — Уходи уже.
— Лида, взяв сумку, ответила тихо: — Уже ухожу. Только не делай потом лицо брошенного ребенка. Это был твой блестящий взрослый выбор.
Подруга Нина открыла дверь не сразу. Пока она сонно шлепала по коридору, Лида стояла на площадке, чувствуя, как леденеют пальцы даже в перчатках.
— Нина, распахнув дверь и ахнув, выдохнула: — Лидка, ты с ума сошла? Ты чего в такой мороз? И почему у тебя вид как у человека, который сначала дал в морду, а потом вспомнил, что он интеллигент?
— Лида, входя и стягивая сапоги, хрипло сказала: — Потому что хотелось дать. А интеллигентность, как назло, опять все испортила.
— Нина, забирая у нее сумку, заговорила быстро и зло: — Только не говори, что этот твой павлин наконец дорос до подвига. Выгнал?
— Лида, сев на табурет и глядя в пол, ответила: — Не павлин. Индюк. И да, выгнал. Под мамин аккомпанемент.
— Нина, закатывая глаза, воскликнула: — Я же говорила! Я же десять лет тебе говорила: не бывает такого, чтобы женщина входила в чужую квартиру с пакетом картошки и любовью, а через годы вдруг оказывалась хозяйкой. Если мужик сразу не отделился от мамы, всё, пиши пропало. Там мама в прописке у него не в паспорте, а в позвоночнике.
— Лида, устало усмехнулась: — Спасибо, Нин. Ты как всегда — вместо валерьянки сразу циничную правду.
— Нина, ставя чайник, буркнула: — Валерьянка для тех, кто еще надеется. А тебе сейчас нужен кипяток, плед и план. Потому что реветь можно до утра, а жить придется с завтрашнего дня.
— Лида, подняв глаза, тихо сказала: — Я и не по нему реву. Я по себе. По той дуре, которая десять лет думала: еще немного, и все образуется.
— Нина, присаживаясь напротив, мягче ответила: — Вот это уже разговор. Значит, мозги на месте. Слушай меня внимательно. Первое — никакого возвращения «поговорить». Второе — никаких унизительных звонков. Третье — работу себе найдешь. Ты шьешь лучше половины местных мастериц, только сама почему-то считаешь это хобби. Пора перестать.
— Лида, нахмурившись, спросила: — А куда меня возьмут в пятьдесят один? На доску почета?
— Нина, фыркнув, отрезала: — Не прибедняйся. В нашем городе, если человек умеет нормально подшить брюки и не теряет пуговицы, его уже готовы на руках носить. А ты умеешь кроить так, что даже Валентине Семеновне из бухгалтерии талия появляется. Это, между прочим, почти магия.
Лида все-таки рассмеялась — коротко, сквозь слезы. И этот смех был первым глотком воздуха после долгого удушья.
Утром Нина сунула ей в руки листок с адресом.
— Нина, застегивая пальто, сказала: — Идешь в ателье на Заводской. Хозяин там ворчун, но глаз у него правильный. Если увидит ровную строчку — возьмет. Если начнет кривляться, скажешь, что от Нины Черкасовой. Он мне до сих пор должен за юбку своей второй жены.
— Лида, удивленно подняв брови, спросила: — А сколько у него жен?
— Нина, невозмутимо ответила: — Это как раз доказывает, что швея ему нужна постоянно.
Так Лида попала в маленькое ателье на окраине. Комната с облупленной вывеской, старые машины, запах пара, ткани и кофе из пакетиков. Хозяин, Семен Аркадьевич, долго щурился на ее швы, потом молча протянул халат.
— Семен Аркадьевич, хмыкнув, сказал: — Руки у вас не кривые. Беру. Зарплата небольшая, но если не лениться и брать частные заказы — вытянете. Только учтите: тут не кружок «умелые руки». Тут работа.
— Лида, глядя ему прямо в глаза, ответила: — Работа — это единственное, чего я сейчас хочу.
Работа и правда оказалась спасением. Днем она подшивала брюки, меняла молнии, ушивала платья «как на картинке, только чтобы живот скрыть». Вечером брала домой заказы знакомых. Ночью у Нины на кухне строчила на старенькой машинке, пока за окном скребся февраль.
— Нина, входя ночью на кухню в халате, сонно ворчала: — Лид, ты или шей тише, или сразу шей мне беруши.
— Лида, не отрываясь от работы, отвечала: — Беруши дорого. Но могу сделать тебе чехол на характер.
— Нина, прыснув, качала головой: — Вот же живая ты, зараза. Значит, выкарабкаешься.
Весной Лида сняла комнату в частном доме на окраине. Крошечную, с ковром на стене и окном во двор, где сосед сушил рыбу прямо рядом с детскими колготками. Но это была ее комната. Ее чайник. Ее полка. Ее тишина.
Павел за это время позвонил лишь однажды.
— Павел, неуверенно кашлянув в трубку, сказал: — Ты там… это… ничего из моего не забрала?
— Лида, держа телефон плечом и заправляя нитку, сухо ответила: — Забрала. Десять лет жизни. Но они, как выяснилось, были не твои, так что успокойся.
— Павел, раздраженно буркнул: — Я серьезно.
— Лида, спокойно сказала: — И я серьезно. Из материального — ничего. Даже совок для мусора оставила. Живи богато.
— Павел, после паузы, спросил: — Ты где вообще?
— Лида, усмехнувшись, ответила: — Там, где люди сами стирают свои носки. Тебе адрес не подойдет.
И положила трубку.
К лету у нее появились постоянные клиентки. Одна привела сестру, та — соседку, соседка — начальницу. Лида шила спокойно, аккуратно, без суеты. С женщинами говорила не слащаво, а по делу: «Это вам не идет», «Этот цвет старит», «Здесь не ткань плохая, а фасон врет». За эту честность к ней и тянулись.
— Заказчица Марина, крутясь перед зеркалом, восторженно сказала: — Лидия Викторовна, ну вы волшебница. Я в этом платье как будто на десять лет моложе.
— Лида, закрепляя булавки, невозмутимо ответила: — На десять не обещаю. Но на пять — вполне. Остальные пять добирайте хорошим освещением и молчаливым мужем.
Женщины смеялись, возвращались, приводили новых.
Через год она ушла из ателье и сняла помещение на первом этаже новостройки. Скромное, но светлое. Заказала простую вывеску: «Лидия. Пошив и ремонт одежды». Без пафоса. Без «салона». Зато честно. Взяла двух девчонок-помощниц — Алену и Вику.
— Алена, нервно теребя молнию на куртке, спросила: — Лидия Викторовна, а если клиентка орет?
— Лида, не поднимая головы от раскроя, ответила: — Значит, дома ее не слушают. Даем выговориться, но цену не снижаем. Запомни: крик у нас бесплатный, работа — нет.
Дело пошло. Денег не было много, но они перестали быть катастрофой. И впервые за долгие годы Лида стала покупать вещи не по принципу «лишь бы подешевле», а по принципу «мне удобно».
Однажды Нина притащила газету с объявлениями.
— Нина, хлопнув ею по столу, сказала: — Смотри. Квартира продается. В новом доме на Сосновой. Нормальная двушка. Хозяева переезжают в Питер. Ипотека тебе не нужна, у тебя уже почти вся сумма есть.
— Лида, недоверчиво подняла глаза: — Нин, ты сейчас шутишь?
— Нина, фыркнув, ответила: — Я шучу только про мужиков. Про недвижимость я говорю серьезно. Иди смотри.
Когда Лида вышла из подъезда нового дома после просмотра, у нее перехватило дыхание. Дом стоял через двор от старой пятиэтажки, где осталась ее прежняя жизнь. Прямо окна в окна. Будто судьба с издевкой решила показать: смотри, вот откуда тебя вышвырнули, а вот куда ты дошла сама.
— Нина, слушая ее по телефону, присвистнула: — Берем. Это не квартира, это моральная компенсация с видом на прошлое.
Квартира была оформлена чисто, без сюрпризов. Лида прошла сделку спокойно, с юристом, с проверкой документов, с банковской ячейкой, как положено. Ключи взяла без дрожи, но уже дома, закрыв дверь, прислонилась к стене и долго стояла молча. Никаких высоких слов внутри не было. Только простая, почти смешная мысль: «Теперь меня отсюда никто не выставит. Даже если очень захочет».
Она обустраивалась без суеты. Купила удобный диван, тяжелые шторы, хороший чайник и нормальную сковородку — роскошь взрослой женщины, уставшей от дешевого дна. На подоконник поставила герань. На кухню — круглые часы, которые не спешили и не отставали. Это почему-то казалось особенно важным.
В первое же утро она увидела Павла. Он вышел из подъезда в той самой куртке, которую она когда-то собиралась перешить в дачную. Куртка теперь выглядела так, будто сама просила о пощаде. Он сутулился, нес мусор и все время оглядывался. За ним почти сразу вылетела Антонина Петровна.
— Антонина Петровна, размахивая пакетом, кричала так, что даже через стекло было почти слышно: — Ты опять квитанцию потерял? Я тебе сто раз говорила: складывай в папку!
— Павел, отмахиваясь, зло бросал: — Отстань! И без тебя тошно!
— Антонина Петровна, догоняя его, язвила: — Конечно, тошно. Когда жена ушла, оказалось, что борщ в холодильнике сам не варится!
Лида смотрела сверху и чувствовала не триумф, а странную пустоту. Потом от общих знакомых узнала остальное. Павел поругался на работе, начал опаздывать, стал перебиваться случайными подработками. Та самая «бойкая женщина», на которую ему намекала мать, прожила с ним всего месяц. Сбежала быстро, громко и с микроволновкой. Видимо, посчитала это единственным ликвидным активом.
— Нина, услышав новости, фыркнула в трубку: — Ну хоть кто-то унес из той квартиры пользу.
— Лида, невольно улыбнувшись, ответила: — Не начинай.
— Нина, назидательно сказала: — А я и не начинаю. Я констатирую. Без тебя он быстро выяснил, что жизнь — это не только право собственности, но и умение покупать туалетную бумагу вовремя.
Осенью все перевернулось еще раз. В мастерскую пришла Антонина Петровна. В пальто, которое давно просило ремонта, и с тем самым лицом, будто ей лично обязаны по факту ее существования.
Алена дернулась, Вика чуть не уронила коробку с нитками. Лида только подняла голову.
— Антонина Петровна, поджав губы, сказала: — Надо поговорить.
— Лида, указав на стул, спокойно ответила: — Говорите. Только коротко. У меня примерка через двадцать минут, и, в отличие от некоторых, я работаю.
— Антонина Петровна, кашлянув, начала: — Павел… он квартиру продает.
— Лида, не меняясь в лице, переспросила: — И?
— Антонина Петровна, явно через силу продолжила: — Долги. Не катастрофа, но неприятно. Ему предложили работу в другом городе, в Подмосковье, у знакомого. Нужны деньги, чтобы закрыть хвосты и уехать. А квартира… ну, сам понимаешь… район хороший. Может, ты купишь? Чужим продавать жалко.
Лида несколько секунд смотрела на нее молча. Мир иногда умел шутить так, что никакой сатирик не догонит.
— Лида, медленно отложив ножницы, спросила: — Вы сейчас серьезно пришли ко мне? К той самой женщине, которую ваш сын выгонял зимой с одной сумкой? И предлагаете купить его квартиру, чтобы ему было удобнее начать новую жизнь?
— Антонина Петровна, краснея, ответила: — Я пришла не унижаться. Я пришла по делу. Люди взрослеют, обстоятельства меняются.
— Лида, усмехнувшись, кивнула: — Вот с последним согласна. Обстоятельства у вас действительно изменились. Раньше у вас была гордость, теперь — объявление о продаже.
В этот момент дверь мастерской открылась, и на пороге появился сам Павел. Небритый, усталый, но трезвый, что уже было достижением.
— Павел, не глядя на мать, сказал: — Я сам поговорю.
— Антонина Петровна, вспыхнув, зашипела: — Ну конечно. Ты же у нас всегда сам. Особенно когда поздно.
— Лида, сухо произнесла: — Очень семейная сцена. Можно билеты продавать.
Антонина Петровна, бросив на сына и на Лиду по тяжелому взгляду, ушла. Дверь хлопнула. В мастерской повисла тишина.
— Павел, неловко переминаясь, начал: — Я не за жалостью пришел.
— Лида, спокойно ответила: — Это хорошо. У меня ее на продажу нет.
— Павел, с трудом выговорил: — Я знаю, что виноват.
— Лида, качнув головой, перебила: — Нет, Паша. «Виноват» — это когда забыл хлеб купить. А когда человека вышвыривают из жизни, это называется по-другому. Но ладно, продолжай. Мне даже любопытно, до какого жанра ты дойдешь: драма, фарс или бытовой триллер.
— Павел, слабо усмехнувшись от ее тона, сказал: — Вот за это я тебя и… — он осекся. — Ладно. Неважно. Я действительно продаю квартиру. И мне сказали, что ты можешь купить быстро, без ипотеки, без этих бесконечных просмотров. Я понимаю, как это звучит. Самому противно.
— Лида, глядя на него внимательно, спросила: — И что изменилось? Мама разрешила со мной разговаривать?
— Павел, устало сел на стул и ответил: — Ничего она не разрешала. Просто я первый раз за много лет понял, что все, что у меня осталось после всех этих «прав», «моё», «я хозяин», — это пустая кухня и мамины нотации. Ты тогда сказала, что людей можно выставить из квартиры, но не из памяти. Я сначала злился. А потом понял, что ты была права.
— Лида, тихо, почти без насмешки, произнесла: — Поздравляю. До некоторых мыслей люди доходят пешком, а до некоторых — через лужу лицом.
— Павел, кивнув, неожиданно согласился: — Похоже, я шел вторым способом.
Он поднял глаза. И впервые за долгое время в них не было ни злости, ни спеси. Только утомление и что-то похожее на стыд.
— Павел, с усилием сказал: — Я не прошу возвращаться. И не прошу прощать. Это было бы уже совсем нагло. Я просто хочу продать квартиру и уехать. Начать нормально. Без мамы рядом, без этого всего. Если ты купишь — хорошо. Если нет — я пойму.
Лида молчала. Алена и Вика на цыпочках исчезли в подсобке, поняв, что тут идет не разговор, а вскрытие старой семейной мины.
— Лида, наконец, спросила: — Почему именно я?
— Павел, горько усмехнувшись, ответил: — Потому что ты единственный человек, которому я когда-то реально доверял. И единственный, с кем обошелся как последний…
— Лида, резко подняла ладонь, остановив его: — Не надо. Слова сейчас дешевые. У нас рынок ими завален.
Она встала, подошла к окну, посмотрела во двор, где мокрый снег опять превращался в кашу под машинами и сапогами. Потом повернулась.
— Лида, твердо сказала: — Квартиру я куплю.
Павел дернулся, будто не поверил.
— Павел, растерянно спросил: — Правда?
— Лида, холодно уточнила: — Не обольщайся. Не ради тебя. Ради себя. Я хочу там открыть учебную мастерскую для женщин после пятидесяти. Для тех, кого тоже когда-то списали: мужья, дети, работодатели, собственная трусость. Будут шить, подрабатывать, приходить в себя. А твоя квартира, Паша, наконец принесет реальную пользу. Первый раз в жизни.
Он смотрел на нее долго. Потом вдруг коротко, почти болезненно рассмеялся.
— Павел, опустив голову, сказал: — Вот это да. То есть даже тут ты умудрилась сделать из моего позора что-то нормальное.
— Лида, пожав плечами, ответила: — Кто-то же должен. Ты с мамой были заняты другим.
Он встал.
— Павел, тихо произнес: — Спасибо.
— Лида, ровно сказала: — Не спеши. Сделка через нотариуса, с юристом, с полным пакетом документов, без фокусов. Деньги получишь ровно столько, сколько квартира стоит на рынке, ни рублем больше. И еще одно.
— Павел, настороженно поднял глаза: — Что?
— Лида, глядя на него прямо, сказала: — Никогда больше не называй женщину, с которой жил, «пустым местом». Даже шепотом. Даже в злости. Иначе жизнь опять найдет способ тебе объяснить, насколько ты мелко мыслишь. А она, как видишь, умеет объяснять доходчиво.
— Павел, выдохнув, кивнул: — Понял.
— Лида, с едва заметной иронией добавила: — Вот и славно. А теперь иди. У меня клиентка на примерку. И, в отличие от твоих жизненных решений, ее юбка сама себя не посадит по фигуре.
Он ушел. Без героизма, без красивых жестов, без просьб о второй серии. Просто ушел.
Через месяц сделка состоялась. Антонина Петровна на нее не пришла — то ли гордость не позволила, то ли поняла наконец, что спектакль закончился без нее. Павел уехал. Говорили, действительно устроился на работу, снял квартиру, начал жить отдельно. Не идеально, не сказочно, а по-человечески: сам, с последствиями, без маминого дирижирования.
А в бывшей его квартире через два месяца повесили новую табличку: «Мастерская Лидии Викторовны. Курсы шитья и ремонта одежды». По вечерам туда приходили женщины — разведенные, обиженные, уставшие, смешные, сердитые, очень живые. Они пили чай из разных кружек, спорили про выкройки, жаловались на взрослых детей, смеялись над бывшими мужьями и впервые за долгое время чувствовали, что жизнь не закончилась только потому, что кто-то однажды захлопнул перед ними дверь.
Однажды Нина, оглядев весь этот гул, нитки, лампы, столы и женщин у машинок, хмыкнула:
— Нина, довольно прищурившись, сказала: — Ну что, Лидка, красиво вышло. Тебя выгнали из квартиры, а ты в итоге купила две. Одну для себя, другую — для характера.
— Лида, поправляя мел на столе, рассмеялась: — Неправда. Для характера я купила только одну. Вторая — это уже для справедливости.
— Нина, подмигнув, спросила: — И как тебе теперь смотреть на те окна?
— Лида, на секунду задумавшись, ответила: — А я больше туда не смотрю. Неинтересно. Когда у тебя своя жизнь наконец в полный рост, чужие подоконники перестают быть достопримечательностью.
И это была чистая правда. Не жалость, не месть, не победный марш. Просто правда взрослой женщины, которая однажды ушла в мороз с одной сумкой, а вернулась — уже не в тот дом и не к тому человеку, а к самой себе. И, как выяснилось, это было самое дорогое жилье из всех возможных.
Конец.
— Это мои деньги, Артём. Трачу, как хочу. У нас раздельные бюджеты, забыл?