— Ты совсем с ума сошла, что ли?! — рявкнула Галина Петровна, так резко поставив чашку на блюдце, что ложечка звякнула, как сигнал тревоги. — Я в своем доме не собираюсь жить на детской площадке!
— А это не площадка, — отрезала Лена, прижимая к себе Димину куртку. — Это квартира, где ребенок вообще-то имеет право не ходить по стеночке, как бухгалтер перед налоговой.
— Не разговаривай со мной этим своим базарным тоном, — процедила Галина Петровна, медленно снимая очки. — Я тебя, между прочим, пять лет терплю.
— Терпите? — Лена усмехнулась так, что даже Андрей, стоявший у окна, вздрогнул. — Вы меня не терпите, Галина Петровна. Вы мной пользуетесь. Это разные услуги.
Квартира на Ленинском проспекте выглядела так, будто кто-то однажды решил законсервировать советскую респектабельность и больше никогда ничего не менять. Высокие потолки, тяжелые шторы, лакированные комоды, фарфоровые пастушки, хрусталь за стеклом и вечный запах полироли, лаванды и недовольства. Здесь даже воздух был с характером: входил в легкие строго по расписанию и, кажется, тоже считал Лену временным персоналом.
— Мама, Лена, ну хватит, — пробормотал Андрей, нервно вертя в руках телефон. — Димка же просто играл.
— Играл? — Галина Петровна вскинула подбородок. — Играл, Андрей, это когда в шахматы. А когда мальчик носится по коридору с мячом и сшибает подставку, это называется разносит дом.
— Подставка не упала, — сухо сказала Лена.
— Пока не упала, — с ледяной вежливостью уточнила свекровь. — Но я не обязана дожидаться, когда ваш сын окончательно устроит здесь цирк на выезде.
Из комнаты выскочил Дима, в одном носке, с пластмассовым самосвалом в руке.
— Мам, а где мой второй носок? — спросил он и тут же, увидев лица взрослых, насторожился. — Я опять не так живу?
Лена присела к нему.
— Ты живешь правильно, — сказала она мягко, но так, чтобы слышали все. — Просто не всем это нравится.
— Слышал? — всплеснула руками Галина Петровна. — Вот так ты его и воспитываешь. С подтекстом. С намеком. С претензией. А потом удивляешься, почему он дерзит.
— Он не дерзит, — спокойно ответила Лена. — Он учится у нас. У всех понемногу. К сожалению, у некоторых особенно удачно.
— Лен, — предупреждающе произнес Андрей.
— Что “Лен”? — Она выпрямилась. — Давай уже без этой своей интонации “не позорь меня перед мамой”. Я и так тут пять лет как бесплатная домработница с функцией молчания.
— Никто тебя не заставлял, — холодно бросила Галина Петровна.
— Конечно. Я же сама мечтала, — кивнула Лена. — Выйти замуж, переехать в музей мебели и всю оставшуюся молодость выслушивать, что суп пахнет супом, ребенок шумит как ребенок, а я, оказывается, не соответствую интерьеру.
Андрей устало потер лоб.
— Вы обе можете хотя бы при Диме не начинать?
— А когда, Андрей? — повернулась к нему Лена. — Когда ему будет двадцать и он будет у психотерапевта рассказывать, как боялся чихнуть в бабушкиной гостиной?
— Не драматизируй, — скривилась Галина Петровна. — Никто его не мучает.
— Да? — Лена хмыкнула. — Тогда почему он перед тем, как зайти в комнату, спрашивает: “Здесь можно дышать?”
Дима, который как раз искал носок под диваном, важно подтвердил:
— Потому что если громко, бабушка смотрит глазами.
— Какими еще глазами? — не поняла Галина Петровна.
— Вот такими, — мальчик округлил глаза и вытянул губы, так похоже изобразив ее выражение лица, что даже Андрей не удержался и фыркнул.
— Прекрасно, — процедила Галина Петровна. — Замечательно. Теперь надо мной еще и четырехлетний ребенок издевается.
— Не издевается, — сказал Дима. — Я показываю.
— Вот видишь? — воскликнула свекровь. — Вот твое воспитание, Лена! У него язык как бритва.
— Ничего, — отозвалась Лена. — В этой квартире иначе не выживают.
После этого разговора дом будто притих не потому, что всем стало спокойно, а потому, что каждый ушел пережевывать свое. Лена мыла посуду на кухне, стараясь не греметь тарелками, хотя очень хотелось. Андрей ходил из комнаты в комнату с видом человека, который давно мечтает провалиться в вентиляцию. Галина Петровна демонстративно листала журнал, шурша страницами так, будто писала жалобу во все инстанции мира сразу.
Лена смотрела в окно на мартовскую слякоть, серые машины, бабушек с пакетами из “Пятерочки” и думала, что обман — это не когда муж заводит любовницу. Это было бы даже как-то честнее, с примитивной физиологией и понятной мерзостью. Настоящий обман — когда тебе обещают семью, а ты получаешь должность при чужой матери. И все делают вид, что так и надо.
Вечером, когда Дима уснул, Галина Петровна сама позвала их в гостиную.
— Присядьте, — сказала она тоном человека, который готов объявить решение президиума. — Нам нужно обсудить дальнейший порядок жизни.
— Уже страшно интересно, — пробормотала Лена, садясь на край кресла.
— Ирония тебе не идет, — заметила свекровь. — Она дешевит лицо. Так вот. Я сегодня разговаривала с Ниной Аркадьевной. У ее племянницы мальчик ходит в частный пансион с дневным пребыванием. Прекрасное место. Дисциплина, кружки, логопед, английский, нейропсихолог, бассейн, питание по часам, сон по расписанию. Детей там учат вести себя как людей, а не как стихийное бедствие.
Лена медленно повернула голову к мужу.
— Андрей, только не говори мне, что ты сейчас молчишь потому, что тоже это слушаешь всерьез.
Андрей кашлянул.
— Лен, давай сначала дослушаем.
— А, то есть всерьез, — кивнула она. — Прекрасно. Я даже чай не взяла. Надо было брать попкорн.
— Не юродствуй, — отрезала Галина Петровна. — Я предлагаю нормальное решение. Дима с утра до вечера будет там. По будням. Вечером вы его забираете. Если, конечно, не слишком устаете на своей работе.
— На своей работе, — повторила Лена. — Это вы сейчас тонко намекнули, что моя работа — не работа, а баловство?
— Я намекнула, что кто-то в этой семье должен думать головой, — ответила свекровь. — Тебя вечно нет, Андрей тоже крутится, а ребенок весь день дома и превращает квартиру в тир.
— Ему четыре года, — тихо сказала Лена. — Он не превращает квартиру в тир. Он живет.
— Вот именно, — сухо кивнула Галина Петровна. — Слишком активно.
— Мама, — неуверенно вставил Андрей, — может, не пансион, а просто хороший садик?
— В садике нет нужного уровня, — мгновенно парировала она. — Там дети из разных семей. А здесь воспитание, окружение, перспективы. И, что немаловажно, порядок.
— Порядок для кого? — спросила Лена.
— Для всех, — ответила Галина Петровна и чуть сузила глаза. — Особенно для тех, кто привык, что мир должен подстраиваться под их настроение.
— Вот сейчас даже интересно, — Лена наклонилась вперед. — Вы правда думаете, что проблема в ребенке? Не в том, что вы не выносите ничего живого рядом с собой, а именно в ребенке?
— Я думаю, — отчеканила свекровь, — что некоторые женщины рожают детей не потому, что готовы их воспитывать, а потому, что хотят закрепиться в квартире.
В комнате будто воздух сжался.
— Мам! — резко сказал Андрей.
— Что “мам”? — вскинулась она. — Я сказала неправду? Сначала “ой, мы молодые, поживем пока у вас”, потом “ой, ребенок маленький”, потом “ой, нам неудобно”. А в результате мой дом больше не мой.
Лена медленно поднялась.
— Повторите, — сказала она тихо.
— С удовольствием, — ответила Галина Петровна, тоже вставая. — Ты пришла сюда не как хозяйка. И никогда ею не станешь. Я это с первого дня поняла. Ты из тех женщин, которые тихо садятся на шею, а потом еще обижаются, что им неудобно сидеть.
— Ну спасибо, — Лена усмехнулась. — А я-то думала, вы меня просто недолюбливаете. Оказывается, тут целая криминалистика.
— Лена, сядь, — прошептал Андрей.
— Нет, Андрей, — она даже не обернулась к нему. — Я уже пять лет сижу. Достаточно.
Галина Петровна скрестила руки на груди.
— Тогда стой и слушай. Мое решение такое: Дима идет в пансион. Иначе в этом доме мира не будет.
— В этом доме его и так нет, — ответила Лена. — Просто раньше я дура была и думала, что можно выслужиться.
— Никто не просил тебя выслуживаться.
— Конечно, — кивнула Лена. — Я сама придумала гладить ваши скатерти отдельно, вытирать пыль с ваших балерин ватными палочками и варить курицу в двух кастрюлях, потому что вам не нравится, когда “запах еды смешивается с текстилем”.
Андрей закрыл глаза.
— Лена, не начинай…
— А кто начал, Андрей? — резко повернулась она. — Твоя мама предлагает отправить нашего сына подальше, чтобы ей было удобно жить в тишине, а я, по-твоему, начинаю?
Он отвел взгляд. И именно это движение — крошечное, трусливое, привычное — ударило ее сильнее любых слов.
— Ты согласен? — спросила она.
— Я… — Андрей запнулся. — Я считаю, что надо рассмотреть вариант.
Лена засмеялась. Коротко, зло, почти весело.
— Рассмотреть вариант, — повторила она. — Боже, как по-деловому. Будто речь о смене тарифа на интернет, а не о собственном сыне.
— Не передергивай, — вспыхнул Андрей. — Никто его никуда не сдает. Это хорошее место.
— Конечно, — кивнула Лена. — И ты, видимо, уже мысленно по субботам будешь его “качественно проводить время”. С десяти до шести. Между химчисткой и визитом к маме.
— Хватит! — рявкнул он. — Ты постоянно делаешь из меня чудовище!
— А ты не даешь повода? — спросила она. — Ты хоть раз, хоть один раз, встал между нами и своей мамой? Хоть раз сказал: “Мама, стоп, это моя семья”? Нет. Ты только мнёшься, как школьник на линейке, и ждешь, пока я опять проглочу.
Галина Петровна фыркнула.
— Какой театр. Лена, перестань устраивать сцену.
— Это не сцена, — Лена посмотрела на нее в упор. — Это финал первого акта. И знаете, что самое смешное? Вы до сих пор уверены, что режиссер тут вы.
На следующий день Лена была тише воды и ниже плинтуса. Настолько, что Андрей даже приободрился.
— Ну вот, — сказал он вечером на кухне, осторожно обнимая ее за плечи. — Давай без войны. Просто съездим, посмотрим. Никто ничего сразу не решает.
— Конечно, — спокойно ответила она. — Надо же хоть посмотреть, куда вы так бодро собрались сплавить ребенка.
— Лен…
— Я сказала, посмотрим. Расслабься.
Он поцеловал ее в висок и выдохнул с облегчением, как человек, которому на минуту отменили казнь. Лена стояла неподвижно и думала, что обман иногда приходится лечить только встречным обманом. Иначе не работает.
Они съездили в этот пансион в пятницу. Чистый двор, пластиковые горки, вежливая администраторша с голосом крем-брюле, стены в пастельных тонах и бесконечные слова про развитие, адаптацию и психологический комфорт.
— Видите, как все цивилизованно, — с энтузиазмом говорил Андрей по дороге обратно. — Даже мне понравилось.
— Тебе особенно должно было понравиться, — сказала Лена, глядя в окно. — Там все предусмотрено. Ребенок ухожен, взрослые свободны, совесть в красивой упаковке.
— Опять ты…
— Нет, Андрей, я молчу. Это у меня просто интонация такая. Жизненная.
Дальше она и правда молчала. И действовала. Не рывком, не в истерике, а аккуратно, по-женски, как складывают белье перед переездом или нервы после большого скандала. Унесла к дальней тетке на окраину два пакета вещей. Перевела себе на отдельную карту деньги, которые откладывала “на нашу будущую квартиру”. Собрала документы, копии, детские справки, фотографии. Позвонила бывшей однокурснице в Тверскую область, которая уже год звала ее в бухгалтерию небольшой строительной фирмы.
— Приезжай, — сказала та. — У нас не Москва, конечно, зато дышать можно. И дети во дворе орут так, что если твоя свекровь услышит, перекрестится всеми конечностями.
— Мне подходит, — ответила Лена.
В день отъезда Галина Петровна отправилась в салон “освежить форму”, как она выражалась. Андрей был на работе. Дима возился с конструктором на ковре.
— Мам, а мы куда? — спросил он, когда Лена начала складывать его кофты.
— В другое место жить.
— А бабушка?
— Бабушка останется здесь.
— И не будет говорить “не носись, ты не в сарае”?
— Не будет.
— Хорошо, — серьезно кивнул Дима. Потом подумал и добавил: — А папа?
Вот тут у Лены внутри все дернулось так, что на секунду потемнело в глазах.
— Папа… потом разберется, — сказала она.
— Он опять на работе?
— Да.
— Он нас найдет?
Лена застегнула сумку.
— Если захочет не на словах, а по-настоящему.
Дима, конечно, ничего не понял. И слава богу. Дети не должны понимать взрослую трусость раньше времени.
На кухонном столе Лена оставила ключи и записку.
“Ты выбрал удобство. Я выбираю сына. Не ищи нас, пока не научишься различать эти вещи”.
Когда Андрей вечером увидел пустой шкафчик в прихожей, детские ботинки исчезнувшие с коврика и записку, у него будто вытащили позвоночник.
— Мама! — крикнул он так, что Галина Петровна вышла из гостиной недовольная, но спокойная.
— Что случилось? Почему ты орешь?
— Они ушли.
— Кто — “они”? — нахмурилась она. И тут поняла. — Ах, эти. Ну и что за истерику ты устроил? Вернутся.
— Ты понимаешь вообще, что произошло? — Андрей тряс запиской. — Лена забрала Диму и ушла!
— И прекрасно, — пожала плечами мать. — Поостынет, поймет, что без нормальных условий никуда не денется, и вернется. Это типичный женский демарш.
— Типичный? — Андрей посмотрел на нее так, будто видел впервые. — Ты сейчас серьезно?
— Абсолютно. Не делай из бытового конфликта роман Достоевского. Поест, подумает, померзнет на съемной квартире и образумится.
— Мам, — медленно произнес он, — она не из тех, кто возвращается ради дивана.
— А вот это мы еще посмотрим, — отрезала Галина Петровна. — И вообще, если женщина уходит, не договорив, значит, ей нужен эффект. Не подыгрывай.
Но эффект оказался не театральным. Лена не брала трубку. На сообщения не отвечала. С общими знакомыми не общалась. Андрей объездил тех, у кого она могла быть, потом знакомых знакомых, потом даже старую подругу Лены, с которой та не виделась два года.
— Я не знаю, где она, — пожала плечами подруга. — И, если честно, после вашего цирка очень хорошо ее понимаю.
— Какого еще цирка? — сорвался Андрей.
— Такого, где взрослый мужик живет в маминой квартире по маминым правилам и называет это компромиссом, — сухо сказала она. — Ты бы хоть раз себе со стороны показался. Очень отрезвляет.
Дом на Ленинском без Димы стал не уютным, а глухим. Не тихим — именно глухим, как ватой забитым. Андрей приходил с работы, и никто не летел к нему с криком “папа, смотри, я гараж построил”. В ванной не плавал пластмассовый крокодил. На кухонном подоконнике не стояла кружка с криво нарисованной машиной. Зато все стояло по местам. Идеально. Даже противно.
— Андрей, зайди в магазин, — звала из комнаты мать. — И хлеб возьми не этот воздушный мусор, а нормальный. И к чаю что-нибудь без крема.
— Возьми сама, — однажды бросил он.
Галина Петровна медленно опустила журнал.
— Что ты сказал?
— То, что слышала. Я тебе не водитель, не курьер и не дежурный по твоему настроению.
— Ты забываешься.
— Нет, мам. Я, по-моему, только начинаю вспоминать.
Она оскорбленно поджала губы.
— Это она тебя настроила.
— Нет, — усмехнулся Андрей. — Ты. Очень долго и очень старательно.
Прошло восемь месяцев. Развод Лена подала через суд, все по закону, без фокусов, с требованием определить место жительства ребенка с матерью. Алименты Андрей платил сразу, без пререканий. На заседании он впервые увидел ее после ухода: собранную, спокойную, в простом пиджаке, без привычной московской загнанности на лице. Она больше не выглядела человеком, который извиняется за то, что занимает место в комнате.
После суда он догнал ее у лестницы.
— Лена, поговорим.
— Говори, — ответила она.
— Я хочу видеть сына.
— Будешь, — кивнула она. — По графику, как положено. Не переживай, закон я уважаю больше, чем некоторые семейные традиции.
— Не надо вот этого.
— Чего именно? Сарказма? Андрей, у меня это теперь бесплатное приложение к опыту.
— Я правда все понял.
— Поздновато доставили понимание, — сказала Лена. — Почтой России, что ли?
Он поморщился.
— Я снял квартиру. Отдельную.
— Поздравляю. Человечество давно шло к этой мысли.
— Я серьезно!
— А я смешно выгляжу? — спросила она. — Ты хочешь, чтобы я восхитилась? “Надо же, Андрей в тридцать восемь лет выяснил, что можно жить не с мамой”. Это, конечно, достижение, но медаль я с собой не ношу.
Он шагнул ближе.
— Я виноват, ладно? Виноват. Но я хочу все исправить.
— Исправляют кран, Андрей. А доверие восстанавливают долго. И то не всегда.
— Дай шанс.
Лена посмотрела на него внимательно, устало и уже без прежней боли.
— Я тебе дам возможность быть отцом. Это максимум, который ты сейчас заработал.
Первые встречи с Димой были неловкими. Мальчик смотрел на него с осторожным интересом, как на родственника, которого показывают по праздникам.
— Пап, а ты теперь где живешь? — спросил он однажды в кафе.
— В квартире, — ответил Андрей.
— Один?
— Один.
— Совсем-совсем?
— Ну да.
— И бабушка не командует?
Андрей криво усмехнулся.
— Нет. Не командует.
— Прикольно, — уважительно сказал Дима. — Ты как взрослый стал.
Андрей тогда чуть не подавился кофе.
А потом случилось то, чего Лена совсем не ждала.
В один ноябрьский вечер Галина Петровна приехала к ней сама. Не позвонив заранее. В длинном темном пальто, с идеальной прической, с дорогой сумкой и выражением лица, будто она приехала не в Тверь, а в ссылку.
Лена открыла дверь и несколько секунд просто молчала.
— Вот это да, — сказала она наконец. — День сюрпризов. Чай? Наш, обычный, пахнет едой и жизнью.
— Не язви, — сухо ответила Галина Петровна. — Я ненадолго.
Из комнаты выглянул Дима.
— Мам, кто это?
— Бабушка, — сказала Лена.
Мальчик нахмурился, вспоминая.
— Которая глазами?
Галина Петровна дернула щекой.
— Память у него хорошая.
— Представьте, — кивнула Лена. — У детей так бывает.
Они сели на кухне. Маленькой, теплой, с клеенкой, банкой печенья, магнитами на холодильнике и батареей, от которой сушились варежки. Галина Петровна огляделась так, будто все это лично ее оскорбляло.
— Небогато, — заметила она.
— Зато никто не боится сесть не туда, — ответила Лена.
— Я приехала не для пикировки. Андрей сообщил, что собирается продавать свою долю в квартире.
Лена моргнула.
— Свою долю? В вашей драгоценной крепости?
— Квартира приватизирована на нас обоих, — сухо сказала свекровь. — После отца так получилось.
— Какое внезапное торжество юридической грамотности, — не удержалась Лена.
— Не надо ехидничать. Он хочет выкупить мне комнату в Подмосковье и разъехаться.
— И?
— И это абсурд, — отчеканила Галина Петровна. — Он ведет себя как мальчишка, которому втемяшили в голову блажь.
— Подождите, — Лена прищурилась. — Вы приехали ко мне… чтобы я отговорила взрослого мужчину жить отдельно?
— Я приехала, потому что эта идея выросла после тебя. И ты можешь на него повлиять.
Лена уставилась на нее, а потом расхохоталась в голос.
— Вот умеете вы, Галина Петровна, держать марку. Правда. Я думала, после всего уже нечем удивить. Но нет. Вы приехали к женщине, которую обвиняли в охоте за квартирой, чтобы она помогла вам сохранить квартиру и сына при себе. Это даже не ирония. Это какое-то олимпийское золото по лицемерию.
— Я не собираюсь слушать оскорбления, — холодно сказала свекровь.
— А я пять лет собиралась? — мгновенно парировала Лена. — Ничего, живы все. Посидите.
— Ты стала грубее.
— Нет. Я стала без вас.
Из комнаты донесся голос Димы:
— Мам! А можно мне мультик?
— Можно! — крикнула Лена и снова повернулась к свекрови. — Так что вы хотите? Чтобы я убедила Андрея вернуться под ваше крыло? Сказать ему: “Сынок, не взрослей, это вредно для семейного интерьера”?
— Я хочу, чтобы ты не рушила окончательно то, что еще можно сохранить, — сказала Галина Петровна, и в ее голосе впервые прозвучало не железо, а усталость. — Он мне сын.
Лена помолчала.
— А Дима вам кто?
Свекровь опустила глаза. На секунду. Но этого хватило.
— Я не умею… — начала она и замолчала.
— Что именно? — тихо спросила Лена. — Любить кого-то, кто шумит? Кто не подчиняется? Кто живой?
— Не суди, — жестко сказала Галина Петровна, но уже без прежней уверенности. — Ты не знаешь, как меня воспитывали.
— А вы все время хотите, чтобы мы знали и учитывали. Только это не дает вам права калечить других своим удобством.
В кухне стало тихо. За окном брякнула маршрутка, кто-то в подъезде ругнулся на лифт, у соседей сверху побежала вода. Обычная жизнь. Без хрусталя. Без позы. И именно поэтому — такая убедительная.
— Он правда решил съехать? — спросила Лена.
— Да, — сухо ответила Галина Петровна. — Уже смотрит варианты. Говорит, будет ближе к работе и к ребенку.
— Значит, поздно вы приехали, — сказала Лена. — Он впервые сделал что-то не из страха.
— Ты радуешься?
— Нет. Я просто не мешаю человеку наконец-то стать человеком.
Галина Петровна встала.
— Ясно. Помощи от тебя ждать не стоит.
— Помощи? — Лена тоже поднялась. — Я вам когда-то очень хотела помочь. Вписаться, угодить, понравиться. Только вам была нужна не помощь. Вам нужна была власть. А теперь у вас проблема: сын вышел из-под стеклянного колпака. Поздравляю. Мир бывает жесток.
У двери свекровь обернулась.
— Ты думаешь, победила?
Лена покачала головой.
— Нет. Тут не было победителей. Просто один мальчик теперь не боится смеяться дома. Для меня этого достаточно.
Через неделю Андрей действительно переехал. Продал свою долю не матери, а посторонней женщине — учительнице на пенсии, энергичной, разговорчивой и совершенно не склонной ходить на цыпочках. Это была его маленькая, но очень точная месть.
— Ты с ума сошел! — кричала Галина Петровна по телефону так, что Лена, случайно оказавшаяся рядом с ним в момент звонка, слышала каждое слово. — Ты подселил в квартиру чужого человека!
— Не чужого, — спокойно ответил Андрей. — Совладелицу. По документам все красиво. Ты же любишь порядок.
— Это подлость!
— Нет, мама. Подлость была раньше. Сейчас — последствия.
Лена молча посмотрела на него. Он отключил звонок и усмехнулся какой-то новой, горькой взрослой усмешкой.
— Жестко, — сказала она.
— Зато доходчиво.
— И как тебе?
— Как будто впервые за много лет не вру сам себе.
Она кивнула. И вдруг поняла, что впервые за долгое время ей не хочется его добивать словами. Потому что некоторые наказания человек организует себе сам, когда наконец начинает все понимать без подсказок.
В декабре Дима пришел со встречи с отцом довольный, в новой шапке и с важной новостью.
— Мам, а папа теперь умеет жарить картошку!
— Ничего себе, — серьезно сказала Лена. — А человечество уже в курсе?
— Он сам жарил. Почти не сжег.
— Это прорыв.
— И еще, — Дима забрался на стул, — он сказал, что, если я захочу, можно будет к нему с ночевкой. Когда я сам решу.
Лена замерла на секунду, потом кивнула.
— Хорошо. Когда сам решишь — значит, когда сам решишь.
— А ты не обидишься?
Она пригладила ему волосы.
— Нет. Я же не бабушка с глазами.
Дима захихикал.
А под самый Новый год Андрей приехал привезти подарок. Обычный вечер, снег с дождем, пакеты из магазина, в прихожей мокрые сапоги. Он стоял в дверях с коробкой конструктора и вдруг сказал:
— Лена… спасибо.
— За что это вдруг? — удивилась она.
— За то, что ты ушла тогда.
Она посмотрела на него долго.
— Слушай, это, конечно, красиво звучит. Но благодарности за такие вещи обычно выдают в менее странной упаковке.
— Я серьезно, — тихо сказал он. — Если бы ты тогда осталась, я бы так и жил. Удобный, приличный, никакой. И считал бы, что это норма.
— А сейчас?
— Сейчас хотя бы стыдно. А из стыда, как выяснилось, иногда вырастает позвоночник.
Лена невольно усмехнулась.
— Поздравляю с анатомическим открытием.
— Я не прошу вернуться, — сказал он. — Правда. Уже нет. Просто… если когда-нибудь получится быть не врагами, я был бы рад.
Она прислонилась к дверному косяку.
— Не врагами мы уже, кажется, стали. А все остальное — это долго, Андрей. Очень долго.
— Я понял.
— Вот и хорошо.
Из комнаты донесся голос Димы:
— Пап! А ты где? Иди елку чинить, она кривая!
Андрей вопросительно посмотрел на Лену.
— Иди, — сказала она. — Это пока единственная должность, на которую ты назначен единогласно.
Он прошел в комнату, и через минуту оттуда уже слышалось:
— Дима, ну кто так вешает дождик?
— Я художник!
— Ты диверсант, а не художник.
— Сам ты диверсант! Мама, папа обзывается!
— Не жалуйся, — крикнула Лена, ставя чайник. — Это у него, видимо, семейное. Но прогресс налицо: раньше он молчал.
И она вдруг поймала себя на том, что улыбается без усилия. Не потому, что все стало хорошо. Нет, жизнь не сериал, где после одной правильной речи все дружно обнимаются под гирляндами. Просто иногда самый неожиданный поворот — это не возвращение любви и не торжество справедливости. А то, что люди, которые долго врали себе и друг другу, наконец начинают говорить нормально. С запинками, с сарказмом, с поздним умом — но нормально.
А в квартире на Ленинском, говорили, теперь по утрам играет радио, новая соседка жарит лук, а Галина Петровна уже два раза ругалась в общем коридоре из-за велосипедов. Жизнь, которую она так старательно выгоняла за дверь, все равно вломилась обратно. Не через внука, так через чужие кастрюли и разговоры про скидки на гречку.
И, если честно, в этом было что-то удивительно справедливое. Даже почти смешное.
Конец.
Папа в декрете: испытание любовью