— Квартиру мы подарили твоей сестре. — Сказала мама, жившая на мои деньги. Но когда я положила перед ней иск ее лицо изменилось.

— Мам, я дома.

Анна бросила ключи в чашку на тумбочке и стянула туфли. Ноги гудели после десяти часов смены. Она работала старшим кассиром в супермаркете, и к вечеру пятницы обычно не чувствовала ни ног, ни спины.

Из кухни пахло пирогами. Странно. Мама пекла только по большим праздникам или когда хотела о чем-то попросить.

— Проходи, дочка, садись, — голос матери звучал слишком ласково.

Анна прошла на кухню и замерла. За столом сидела младшая сестра Инна. Перед ней стояла чашка чая и огромный кусок пирога. Инна даже не обернулась, листала что-то в телефоне, поджав губы.

— О, Ина приехала, — Анна попыталась улыбнуться. — А где Сережа с детьми?

— Дома Сережа, — буркнула Инна, не отрываясь от экрана.

— Садись, Аня, садись, — мать засуетилась, поставила перед Анной тарелку. — Ешь давай. Устала небось.

Анна села. Что-то было не так. Слишком тихо. Обычно мать начинала рассказывать про соседей или про сериал, а тут молчала и смотрела на Инну. Инна тоже молчала, только пальцем по экрану водила.

— Случилось что? — спросила Анна, откусывая пирог.

Мать переглянулась с Инной. Инна кивнула.

— Анечка, мы с отцом посоветовались, — мать присела напротив, сложила руки на столе. — И с Иной тоже. Решили мы квартиру на Ину переписать.

Анна не сразу поняла. Какую квартиру? У них была только одна квартира — та самая двушка на Пушкина, где они жили, пока Анна не вышла замуж. Где мать с отцом жили до сих пор.

— Какую квартиру? — спросила Анна, хотя уже начала догадываться.

— Нашу, — мать улыбнулась. — Мы с отцом старые уже. А Ине тяжело. Ипотека, дети. А у вас с Виктором все есть. Вы люди взрослые, самостоятельные.

Анна положила вилку. Пирог встал поперек горла.

— Подожди, мам. Эту квартиру? Где вы сейчас живете?

— Ну да, — мать закивала. — Мы с отцом тут и останемся. Ине просто собственность оформим. Чтобы по закону. А жить мы, конечно, тут будем. Ина не против.

Инна подняла голову от телефона и равнодушно посмотрела на Анну.

— А я вообще не против.

— Мам, ты понимаешь, что говоришь? — Анна почувствовала, как внутри закипает злость. — Я половину денег в эту квартиру вложила. Я когда на Север ездила, год там вкалывала, чтобы вы могли этот ремонт сделать. Я окна ставила, я двери меняла, я кухню эту покупала.

— Ой, да ладно, — Инна закатила глаза. — Опять двадцать пять. Ты это уже сто лет рассказываешь. Прямо жить не можешь без напоминания.

— Я не рассказываю, я напоминаю. Потому что вы, кажется, забыли.

— Анечка, ты чего? — мать всплеснула руками. — Мы же семья. Разве мы чужие люди? Мы ж не отбираем, мы просто оформляем. Тебе что, для Инны жалко?

— Мам, я не про жалко. Я про справедливость.

— Ой, справедливость, — Инна отложила телефон и сложила руки на груди. — Справедливость будет, когда у меня свое жилье появится. Мы с Сережей две комнаты снимаем, дети в одной спят, мы в другой. Тебе не понять, ты в своей двушке с Виктором сидишь.

Анна сжала зубы. Двушку, в которой они жили с мужем, они купили в ипотеку. Сами. Без помощи родителей. Платили десять лет и только два года назад закрыли.

— А ты на что деньги тратила? — спросила Анна. — Тебе мать с отцом на свадьбу дали, ты в Турцию съездила. Я вообще замуж без свадьбы выходила.

— Ой, началось, — Инна встала из-за стола. — Мам, я пойду. У меня дети голодные. Если она будет тут истерики устраивать, я не нанималась.

— Сиди, — мать дернула Инну за руку. — Аня, ну что ты в самом деле. Мы ж не завтра на улицу тебя выгоняем. Мы просто хотим, чтобы у Ины все было по-человечески.

— А у меня? У меня по-человечески?

— А у тебя все есть, — мать посмотрела на Анну с укором. — Ты старшая. Ты всегда сильная была. А Ина слабенькая, ей помогать надо.

Анна отодвинула тарелку. Есть совсем расхотелось.

— Вы уже подали документы?

Мать опустила глаза. Инна снова уткнулась в телефон, но по губам скользнула улыбка.

— Подали, — тихо сказала мать. — На прошлой неделе. Я думала, ты обрадуешься за сестру.

— Обрадуюсь? — Анна встала.

— Мам, вы с отцом в моем доме живете. Вы вообще помните? Этот дом, где вы сейчас сидите, я покупала. На свои деньги. Здесь каждая стена моя. Вы пенсию получаете двенадцать тысяч, вы за свет заплатить не можете, я за вас плачу. За газ я плачу. За воду я плачу. Продукты я покупаю. Вы на моей шее сидите, и теперь мою квартиру сестре отдаете?

Мать побелела.

— Как ты с матерью разговариваешь?

— А как со мной разговаривать можно? — голос Анны сорвался. — Я что, не член семьи? Я что, не дочь? Я с четырнадцати лет работаю, я вам с отцом всю жизнь помогаю, я Ине помогала, я ее в институт устроила, я ей одежду покупала, когда она с Сережей встречалась, потому что у них денег не было. А теперь она мою квартиру получит?

— Не твою, — Инна резко повернулась. — Бабушкину квартиру. Бабушка ее родителям оставила, а родители мне дарят. Ты тут вообще никто.

— Бабушка умерла, когда я уже работала, — Анна шагнула к сестре. — И квартира была в таком состоянии, что там жить нельзя было. Кто ремонт делал? Я. Кто крышу чинил, когда протекла? Я. Кто соседям сверху бабки платил, чтобы они в суд не подавали, когда их залили? Я.

— Деньгами трясти будешь? — Инна скривилась. — Мелочная ты, Аня. Завистливая.

— Уходи, — Анна показала на дверь.

— Аня! — мать вскочила. — Это мой дом!

— Это мой дом, мама. Юридически. И ты это знаешь.

Мать осеклась. Инна посмотрела на мать, потом на Анну, потом снова на мать.

— Чего она мелет?

— Ничего, — мать опустила глаза. — Иди, Ина. Я потом позвоню.

Инна схватила сумку и вылетела из кухни, громко хлопнув дверью. Минуту спустя хлопнула входная дверь.

На кухне повисла тишина. Мать стояла у плиты, теребила край фартука. Анна смотрела в окно. За окном было темно, только фонари горели во дворе.

— Аня, ну прости ты меня, — мать всхлипнула. — Я не подумала. Я хотела как лучше.

— Для кого лучше?

— Для всех.

— Для себя ты хотела лучше, мама. Чтобы Ина тебя не забыла. Чтобы ей угодить. А я никуда не денусь, я же добрая.

Мать заплакала. Плечи затряслись, она закрыла лицо руками.

— Не надо, мам. Слезами тут не поможешь.

Анна вышла в коридор, надела туфли. Взяла ключи.

— Ты куда? — мать выглянула из кухни.

— Домой. К Виктору. К мужу своему. Который меня хотя бы иногда жалеет.

Она вышла в подъезд и прислонилась спиной к холодной стене. Сердце колотилось. Глаза щипало от слез, которые она сдерживала последние полчаса.

Лифт ехал долго. Анна достала телефон, набрала мужа.

— Вить, я скоро буду.

— Что случилось? — голос мужа сразу стал тревожным. — Голос дрожит.

— Потом расскажу. Я домой еду.

Она нажала отбой и зашла в лифт. В стекле отразилась женщина с усталыми глазами. Анна смотрела на себя и не узнавала. Неужели это она та самая девчонка, которая двадцать лет назад уехала на Север зарабатывать на квартиру для родителей? Которая отказывала себе во всем, чтобы помочь семье?

Она вспомнила, как спала в вагончике, как мерзла, как откладывала каждую копейку. А через год приехала домой с деньгами и сделала ремонт. А мать тогда обнимала ее и плакала от счастья.

Где теперь те слезы?

Анна вышла из подъезда и села в машину. Двигатель завелся с полоборота. Она выехала со двора и остановилась у светофора. Рядом загорелась вывеска банка. Анна посмотрела на нее и вдруг четко поняла: так просто она это не оставит.

В голове стучало: квартира стоит восемь миллионов. Она вложила в нее минимум пять. И ее просто взяли и подарили сестре. Сестре, которая никогда не работала, которая родила двоих детей и сидела дома, потому что «Сережа против, чтобы жена работала». Сестре, которая брала у Анны деньги на сапоги и не отдавала. Которая смеялась над ней за глаза.

Зеленый. Анна нажала на газ.

Дома ее встретил муж. Виктор стоял в прихожей, смотрел встревоженно.

— Ну? — спросил он, забирая у нее сумку.

— Мать с отцом квартиру Инне подарили, — сказала Анна без предисловий. — Ту, на Пушкина. Где они живут.

Виктор присвистнул.

— А ты?

— А я никто. Я, оказываюсь, никто. Денег моих не было, ремонта моего не было. Была бабушкина квартира, и все.

— Аня, ты чего? — Виктор обнял ее. — Ты не никто. Ты моя жена.

— Я знаю, Вить.

Я знаю.

Она прижалась к нему и заплакала. Впервые за вечер. Впервые за много лет. Плакала от обиды, от злости, от усталости. И сквозь слезы думала: почему, ну почему она всегда должна быть сильной? Почему она должна все прощать и понимать?

Виктор гладил ее по голове и молчал. Он умел молчать, когда надо.

Ночью Анна лежала без сна. Смотрела в потолок и слушала, как тикают часы. Мысли крутились по кругу: мать, отец, Инна, квартира, деньги, ремонт, опять мать, опять Инна.

Она повернулась к мужу.

— Вить, а если я в суд подам?

Виктор не спал. Он вздохнул.

— На кого?

— На мать. На отца. На Ину. Пусть все вернут.

— Аня, это твоя семья.

— А они обо мне думали как о семье, когда квартиру переписывали? Они мне сказали хоть слово? Они спросили?

Виктор помолчал.

— Думаешь, получится?

— Не знаю. Но попробовать можно.

— Тогда пробуй, — Виктор взял ее за руку. — Я с тобой.

Анна закрыла глаза. В голове пронеслось: завтра утром она пойдет к юристу. А сейчас надо поспать.

За стеной тикали часы. За окном проехала машина. Где-то далеко лаяла собака. Обычная ночь. Только жизнь уже никогда не будет обычной.

Прошло три недели с того разговора на кухне. Три недели тишины. Мать не звонила. Отец молчал. Инна, конечно, тоже. Анна сначала ждала, думала, может, мать одумается, может, поговорит с ней по-человечески. Но телефон молчал, будто вымер.

В воскресенье утром Анна не выдержала. Набрала мать сама.

— Алло, мам. Как вы?

— А, Аня, — голос матери звучал холодно, чужим. — Нормально. А что?

— Я звоню, спросить хочу. Вы там как? Отец как?

— Отец болеет. Давление скачет. Врача вызывали.

— Чего сразу не позвонили? Я бы приехала, помогла.

— А зачем? — мать вздохнула в трубку. — Ты же занятая. У тебя свои дела. И потом, ты в прошлый раз так накричала на нас, мы с отцом до сих пор отойти не можем.

— Я накричала? — Анна сжала трубку. — Мам, вы мне такое сказали…

— Мы тебе ничего не сказали. Мы тебе по-хорошему предложили. А ты на мать родную с кулаками полезла.

— Я не лезла с кулаками.

— Ладно, хватит. Ина завтра приедет, поможет. У неё машина, она и в аптеку съездит, и в магазин. А ты живи своей жизнью.

Мать положила трубку.

Анна сидела на кухне и смотрела на телефон. В груди жгло. Значит, Инна теперь помогает. Инна — хорошая. А она, Анна, плохая. И не важно, что именно Анна последние десять лет тянула эту семью. Не важно, что она каждую неделю приезжала, продукты возила, лекарства покупала. Теперь она плохая, потому что посмела рот открыть.

Виктор зашел на кухню, налил себе кофе.

— Что мать?

— Ничего. Отец болеет. Ина помогает.

— Ну и дураки, — Виктор сел напротив. — Ты им нужна только как кошелек. Как только про деньги речь зашла, так ты враг народа.

— Вить, может, я правда зря тогда так резко? Может, надо было спокойнее?

— Аня, ты себя слышишь? Они у тебя квартиру украли. Не чужую — твою. Ты в неё деньги вбухала, ты там каждую стенку своими руками трогала. А они решили — и всё. Без тебя. Без спроса. И ты ещё виноватой себя чувствуешь?

Анна молчала. Виктор был прав. Но внутри всё равно ныло: мать, отец, семья. Как от этого отказаться? Как перестать быть дочерью?

В понедельник утром Анна взяла отгул. Сказала на работе, что плохо себя чувствует. На самом деле она всю ночь не спала, читала в интернете про дарственные, про суды, про то, как люди делят квартиры. Информации было много, но всё какая-то общая. Ничего конкретного.

Она позвонила подруге Лене. Лена работала секретарем в районном суде, должна была хоть что-то понимать.

— Лен, привет. Ты на работе?

— Ань, привет. Да, сижу, бумаги перебираю. А чего хотела?

— Лен, мне посоветоваться надо. По одному делу. Можешь юриста нормального посоветовать? Чтобы по недвижимости.

Лена помолчала.

— Слушай, есть один мужик. Сергей Петрович. Он у нас часто дела ведет, грамотный, говорят. Но он дорогой.

— Сколько?

— Консультация пять тысяч. Если дело брать, то от пятидесяти и выше. Плюс проценты, если выиграет.

Анна прикинула. Пять тысяч — терпимо. Можно съездить, поговорить.

— Давай телефон.

Лена продиктовала номер. Анна записала на стикер и приклеила на холодильник.

Руки дрожали. Она никогда в жизни ни на кого не подавала в суд. Ни с кем не судилась. А тут — на мать родную.

Весь день она ходила как в тумане. То решалась позвонить, то откладывала. Ближе к вечеру набрала. Трубку взял мужской голос, спокойный, уверенный.

— Сергей Петрович, слушаю.

— Здравствуйте. Мне Лена из суда ваш телефон дала. Мне консультация нужна по квартире.

— Пожалуйста. Завтра в десять могу. Подъедете?

— Подъеду. Диктуйте адрес.

Юрист продиктовал адрес в центре. Анна записала. Положила трубку и выдохнула. Обратного пути нет.

Виктор пришел с работы поздно. Анна уже лежала в кровати, но не спала.

— Завтра к юристу иду, — сказала она в темноту.

Виктор разделся, лег рядом.

— Молодец.

— Не осуждаешь?

— А за что осуждать? Ты права. Они неправы. Чего тут осуждать.

Анна прижалась к нему. С ним было спокойно. Он всегда был на её стороне. Даже когда весь мир против.

Утром Анна оделась строго: темные брюки, белая блузка, пиджак. Волосы убрала в пучок. В зеркало посмотрела — вроде солидно. Не подумаешь, что обычный кассир из супермаркета.

Офис находился в старом здании в центре. Подъезд обшарпанный, лифт дребезжал и трясся. Но дверь в кабинет оказалась добротная, железная, с кодовым замком.

Сергей Петрович оказался мужчиной лет пятидесяти с усталыми глазами и сединой на висках. Одет просто: рубашка с коротким рукавом, джинсы. На столе кипа бумаг, ноутбук, чашка с остывшим чаем.

— Проходите, садитесь, — он указал на стул. — Анна, да?

— Да.

— Рассказывайте. Только коротко и по факту. Без эмоций. Эмоции я и сам увижу.

Анна собралась. Рассказала всё: про квартиру, про свои деньги, про ремонт, про то, как узнала о дарственной, про разговор с матерью. Старалась говорить ровно, но к концу голос всё равно дрогнул.

Юрист слушал внимательно, записывал что-то в блокнот. Когда Анна закончила, он откинулся на спинку стула.

— Деньги вы переводили официально? Через банк?

— По-разному. Когда наличными отдавала, когда на карту матери кидала.

— Назначение платежа писали? На ремонт, на покупку?

— Нет. Просто перевод. Мать же, свои люди.

Сергей Петрович вздохнул.

— Плохо. Чем могли бы подтвердить, что это были именно вложения в квартиру?

— Чеки. У меня чеки остались из строительных магазинов. Я тогда всё покупала: плитку, обои, сантехнику. Окна заказывала, договор сохранился. Двери.

— Это хорошо. Чеки на ваше имя?

— Да. Я платила картой везде.

— А расписки? С родителей расписки брали, что они деньги берут именно на квартиру?

— Нет. Какие расписки? Это же мои родители.

Юрист потер переносицу.

— Анна, давайте сразу честно. Шансы у вас есть, но дело сложное. Дарственная оформлена, родители дееспособны, на учете в психдиспансере не состоят. Просто так отменить сделку нельзя. Нужны веские основания.

— Какие?

— Вариантов несколько. Первый — доказать, что это была не дарственная, а притворная сделка. Что на самом деле они хотели оформить завещание или что-то ещё, но оформили дарственную, чтобы скрыть что-то. Но это сложно доказывать.

Он загнул палец.

— Второй вариант — признать сделку недействительной, потому что она нарушает ваши права. Если вы докажете, что вкладывали свои средства в покупку и улучшение квартиры, рассчитывая, что она останется в семье, а вас лишили этого права, суд может встать на вашу сторону.

— Это реально?

— Бывают прецеденты. Судьи смотрят на справедливость. Особенно если вы покажете, что содержали родителей, а они вас кинули. Но нужны доказательства. Все чеки, договоры, выписки по счетам. Желательно свидетели. Кто-нибудь, кто слышал, как родители обещали вам квартиру?

Анна задумалась.

— Соседка. Тетя Зина из пятой квартиры. Она сто лет там живет, всё про всех знает. Мать при ней говорила: вот Аня нам ремонт сделала, век не забудем.

— Соседка — хороший свидетель, если она не боится. Но учтите: на суде ей придется говорить правду. Не все соседи на это идут.

— Я поговорю с ней.

— Хорошо. Третий вариант — злонамеренное соглашение сторон. Если вы докажете, что родители и сестра специально сговорились вас обмануть, чтобы завладеть вашей долей.

— А это как доказать?

— Записи разговоров. Если у вас есть записи, где они обсуждают это, признаются, что квартира фактически ваша, но они хотят её переписать на сестру, это поможет. Только записи должны быть законными. Сами понимаете.

Анна вспомнила разговор на кухне. Она ничего не записывала. Даже в голову не пришло.

— Нет записей.

— Жаль. Ну что ж. Давайте сделаем так. Вы собираете все документы: чеки, договоры, выписки. Я пока готовлю досудебную претензию. Отправим родителям официальную бумагу, предложим мировую. Если они согласятся вернуть квартиру или компенсировать вам деньги — хорошо. Если нет — пойдем в суд.

— Сколько это стоит?

— Консультация сегодня бесплатно, как договаривались. За подготовку претензии — три тысячи. Если дойдем до суда, тогда обсуждаем отдельно.

Анна кивнула. Три тысячи — терпимо.

— Я согласна.

Юрист открыл ноутбук, начал печатать. Анна смотрела в окно. За окном было серое небо, моросил дождь. На подоконнике сидел голубь, нахохлился, смотрел внутрь одним глазом.

— Анна, вы понимаете, что после этого вы с семьей, скорее всего, поссоритесь навсегда? — спросил юрист, не отрываясь от экрана.

— Понимаю.

— Вы готовы к этому?

— А они готовы были со мной поссориться, когда без меня квартиру переписывали? Они об этом думали?

Сергей Петрович поднял глаза, посмотрел на Анну внимательно.

— Хороший ответ. Тогда собирайте документы. И вот ещё что: попробуйте поговорить с сестрой. Может, она согласится на мировую. Скажите, что не хотите суда, просто верните деньги, и разойдемся.

— Она не согласится.

— Попробовать стоит. Если вы предложите мир, а она откажется, в суде это будет вам плюс. Покажете, что не хотели скандала, хотели договориться по-человечески.

Анна вышла из офиса через час. В руках — список документов, которые нужно собрать. В голове — каша. На душе — гадость.

Она села в машину и поехала к матери. Не договариваться. Просто хотела посмотреть, как они там. И заодно спросить про тетю Зину.

Во дворе было пусто. Анна припарковалась на обычном месте, вышла. Подъезд пахнул кошками и сыростью. Лифт не работал, пришлось подниматься пешком на пятый этаж.

Дверь открыл отец. Он постарел за эти три недели. Сильно постарел. Сгорбился, глаза запали.

— Аня, — сказал он тихо. — Заходи.

— Здравствуй, пап.

Она вошла в прихожую. Из кухни доносился запах жареной картошки и голос матери. Мать с кем-то разговаривала. Громко, с интонациями.

— Я ей говорю: ты что, мать родную судить собралась? А она мне: вы мои деньги украли. Представляешь, Зинаида? Украли. Мы, значит, воры. А кто её растил? Кто кормил? Кто в институт устроил?

Анна замерла. Зинаида — это тетя Зина. Соседка.

— Мам, — позвала Анна.

На кухне замолчали. Через секунду в коридор вышла мать. Красная, злая.

— Ты зачем пришла?

— Поздороваться. С отцом. С тобой.

— Здороваться она пришла, — мать усмехнулась. — А не судиться?

Анна промолчала. Прошла на кухню. Тетя Зина сидела за столом, чашка чая в руках замерла на полпути ко рту. Соседке было лет семьдесят, маленькая, сухонькая, с цепкими глазами.

— Здравствуйте, теть Зин.

— Здравствуй, Анечка, — соседка поставила чашку. — А мы тут вот… Чай пьем.

— Я слышала.

Анна села на табуретку. Мать осталась стоять в дверях, скрестила руки на груди.

— Мам, я поговорить пришла. Не ругаться. Просто поговорить.

— О чем нам говорить? Все уже сказано.

— Не всё. Я к юристу ходила сегодня.

Мать побледнела. Тетя Зина ахнула и прижала руки к груди.

— Аня, ты что? — голос матери сорвался. — Ты правда на нас в суд подашь?

— Я хочу, чтобы вы вернули мне мои деньги. Те, что я в квартиру вложила. Или квартиру обратно.

— Какую квартиру? — мать шагнула вперед. — Это наша квартира. Бабушкина. Мы тебе ничего не должны.

— Должны, мама. Я полквартиры оплатила. Я ремонт сделала. Это мои деньги.

— Ах, твои деньги? — мать закричала. — А мы тебя не просили! Сама принесла, сама всучила! Мы не просили!

Анна смотрела на мать и не узнавала. Перед ней стояла чужая женщина с перекошенным от злости лицом.

— Ты как хочешь, — продолжала кричать мать. — А мы ничего отдавать не будем. Инна уже хозяйка.

Иди в суд, иди! Посмотрим, что судья скажет, когда узнает, какая ты дочь!

Тетя Зина сидела тихо, только глаза бегали от матери к Анне и обратно.

— Теть Зин, — Анна повернулась к соседке. — Вы помните, как я ремонт делала? Как окна ставила?

— Помню, Анечка, помню, — закивала старушка.

— А помните, мама при вас говорила, что квартира моя? Что я хозяйка?

Тетя Зина замялась. Мать сверлила её взглядом.

— Ну… говорила, наверное. Я не помню точно, Анечка. Память старая, плохая стала.

— Понятно, — Анна встала. — Спасибо, теть Зин.

Она вышла из кухни. В коридоре стоял отец. Смотрел в пол.

— Пап, ты как?

— Нормально, — буркнул отец, не поднимая глаз.

— Если что надо, звони.

Отец промолчал.

Анна вышла в подъезд и побежала вниз по лестнице. На пятом этаже хлопнула дверь, и сразу же в подъезде разнесся голос матери:

— И не смей больше приходить! Нет у нас такой дочери!

Анна вылетела во двор, села в машину и долго сидела, сжимая руль. Руки дрожали. Перед глазами стояло лицо тети Зины — испуганное, виноватое. Она не скажет ничего. Испугается матери. А мать при ней же и обозвала Анну.

Вечером позвонила Лена.

— Ань, ты к Сергею Петровичу ходила?

— Ходила.

— Ну как?

— Нормально. Документы собираю.

— Слушай, я чего звоню. Ты знаешь, что Инна в соцсетях пишет?

— Нет. Я с ней не общаюсь.

— Зайди, посмотри. Она такое про тебя выложила…

Анна зашла на страницу сестры. Сестра была не особо активна в соцсетях, но вчера написала пост. Анна прочитала и почувствовала, как кровь прилила к лицу.

«Бывают же такие жадные люди. Моя старшая сестра решила отсудить у родителей единственную квартиру. Мать с отцом пенсионеры, болеют, а она хочет оставить их на улице. Говорит, что вкладывала деньги в ремонт. Но кто её просил? Сама навязалась, а теперь требует назад. Люди, будьте осторожны, не верьте никому, даже родным. А мы теперь судимся. С матерью родной судится. Каково?»

Под постом было уже тридцать комментариев. Кто-то писал: «Ужас», кто-то: «Как так можно», кто-то: «Сама бы я такая сестра не хотела».

Анна закрыла страницу. Руки тряслись ещё сильнее.

— Вить, — позвала она. — Посмотри, что Инна написала.

Виктор прочитал, покачал головой.

— Аня, не читай это. Она специально. Хочет, чтобы ты психанула и отстала.

— Но это же неправда. Я не хочу их на улицу выгонять. Я просто свои деньги хочу вернуть.

— Я знаю. Но они играют грязно. Будь готова.

Анна легла на диван и закрыла глаза. Перед внутренним взором проносились картинки: мать, отец, Инна, тетя Зина, юрист, пост в соцсетях. И почему-то голубь на подоконнике в офисе. Нахохлился, смотрит одним глазом.

Она открыла глаза и сказала:

— Я завтра позвоню Инне. Предложу мировую.

— Думаешь? — Виктор посмотрел с сомнением.

— Юрист сказал: надо попробовать. Если она откажется, в суде это мне плюс.

— Ну попробуй. Только не жди, что она согласится.

Анна взяла телефон. Нашла номер сестры. Долго смотрела на экран. Потом нажала вызов.

Гудок. Второй. Третий. Сбросили.

Анна набрала ещё раз. Снова сбросили.

На третий раз пошли гудки, потом механический голос сказал: абонент временно недоступен.

— Заблокировала, — сказала Анна вслух.

— Что? — не понял Виктор.

— Заблокировала мой номер. Инна.

Она отложила телефон и уставилась в потолок. Вот и поговорили по-хорошему.

Месяц пролетел как один день. Анна собирала документы, ездила в банки за выписками, обзванивала магазины, где десять лет назад покупала стройматериалы. Где-то сохранились чеки в электронном виде, где-то пришлось писать запросы на восстановление. Работа, дом, сборы — времени не оставалось ни на что. Даже с Виктором они виделись только вечерами, когда оба валились с ног.

Мать не звонила. Отец молчал. Инна заблокировала Анну везде: в телефоне, в соцсетях, даже в ватсапе. Как отрезала.

В начале ноября Анна снова приехала к юристу. Привезла толстую папку с бумагами. Сергей Петрович листал, кивал, что-то помечал.

— Неплохо, — сказал он наконец. — Чеков на полтора миллиона набралось. Плюс договор на окна, плюс на двери. Сантехника еще на триста тысяч. Это уже почти два.

— Я больше вкладывала, — сказала Анна.

— Я маме наличными часто давала. На стройматериалы, на рабочим. Там еще тысяч семьсот-восемьсот было.

— Наличные без расписок — проблема, — юрист покачал головой. — Но то, что есть, уже хорошо. С такими документами можно работать.

Он отложил папку и посмотрел на Анну.

— Досудебную претензию я подготовил. Отправить родителям?

— Давайте.

— Вы понимаете, что это официальный документ? Что после этого они точно поймут: вы не шутите.

— Я и не шучу.

Сергей Петрович кивнул и протянул Анне лист бумаги. Это было письмо на имя матери и отца. Казенным языком там говорилось, что Анна имеет основания требовать признания договора дарения недействительным, так как ее права как вкладчика средств были нарушены. В претензии предлагалось в добровольном порядке компенсировать ей затраты на ремонт и улучшение квартиры в размере двух миллионов трехсот семидесяти пяти тысяч рублей. Либо вернуть квартиру в общую долевую собственность.

— Срок ответа — тридцать дней, — пояснил юрист. — Если не ответят или откажут, подаем в суд.

Анна взяла письмо. Бумага была плотная, с печатью юридической конторы. Страшно было даже держать это в руках.

— Я сама отвезу, — сказала она.

— Как хотите. Но советую заказным письмом, с уведомлением. Чтобы потом в суде было подтверждение, что они получили.

— Нет. Сама. Я хочу посмотреть им в глаза.

Вечером Анна поехала к матери. В этот раз одна, без Виктора. Он хотел поехать с ней, но она отказалась. Сама. Так надо.

Дверь открыла мать. Увидела Анну, и лицо сразу стало каменным.

— Ты опять?

— Я привезла документ, мама. Официальная претензия. От юриста.

Анна протянула конверт. Мать не брала.

— Что это?

— Там написано. Прочитайте с отцом. У вас есть тридцать дней, чтобы ответить.

Мать схватила конверт, разорвала его прямо в прихожей, вытащила листы. Читала долго. Когда дочитала, подняла глаза. В них была такая ненависть, что Анна невольно отступила на шаг.

— Ты… ты совсем с ума сошла? — голос матери дрожал. — Ты на мать в суд подаешь?

— Я прошу вернуть мои деньги, мама. Или квартиру.

— Квартира не твоя! — закричала мать. — Ты кто такая? Ты кто вообще?

— Я твоя дочь, которая десять лет вас тянула. Которая вам эту квартиру сделала. Которая вам всю жизнь помогала.

— Помогала она! — мать замахала руками. — Мы тебя вырастили, выкормили, в люди вывели, а ты теперь нас судишь! Да как у тебя рука поднялась?

— Легко, мама. Легко поднялась. Потому что вы меня предали.

Мать замерла. Сзади в коридоре показался отец. Он стоял и молча смотрел на них.

— Пап, — сказала Анна. — Я вам претензию привезла. Почитайте. Там всё написано.

Отец молчал. Только смотрел куда-то в стену.

— Убирайся, — мать ткнула пальцем в сторону лестницы. — Убирайся отсюда. И не смей больше приходить. Нет у нас такой дочери. Слышишь? Нет!

Анна повернулась и пошла вниз. На лестнице она услышала, как мать кричит вслед:

— И Инне ничего не получишь! Мы всё на неё переписали! Всё! И дом этот проклятый! Чтоб ты сгорел!

Анна вышла на улицу и долго стояла у подъезда, ловя ртом воздух. Сердце колотилось где-то в горле. К горлу подступала тошнота.

Через два дня позвонил Сергей Петрович.

— Анна, здрасте. Я с родителями вашими связался. Вернее, пытался. Мать ваша трубку бросила, как только услышала, кто звонит. Отец сказал: ничего не знаю, с Аней разбирайтесь. Короче, ответа не будет. Готовим иск.

— Готовьте, — сказала Анна.

Голос у нее был спокойный, хотя внутри всё дрожало.

— Тогда приезжайте на днях, подпишем заявление. Я уже набросал. Посмотрите.

Они встретились через два дня. Сергей Петрович разложил на столе бумаги.

— Смотрите. Исковое заявление о признании сделки недействительной и применении последствий недействительности. Основание — статья 168 ГК РФ, несоответствие сделки закону, а также статья 169 — сделка, совершенная с целью, противной основам правопорядка и нравственности. Ну, это громко сказано, но мы напишем. Главное — статья 177: заблуждение. Вы заблуждались относительно природы сделки, считали, что квартира останется в семейной собственности, а вас лишили этого права.

Плюс неосновательное обогащение — сестра ваша получила квартиру с улучшениями, сделанными за ваш счет.

Анна слушала и ничего не понимала. Статьи, пункты, формулировки. Какая-то чужая жизнь.

— Вы это сами писали?

— Сам. Опирался на ваши чеки и показания свидетелей. Кстати, со свидетелями как?

Анна вспомнила тетю Зину. Как та испуганно отводила глаза на кухне.

— Плохо. Соседка боится.

— Другие есть? Кто-нибудь из рабочих? Кто ремонт делал?

— Бригадир был, дядь Коля. Он тогда с меня деньги брал, я ему наличкой отдавала. Но он старый уже, может, и не помнит ничего.

— Адрес, телефон остались?

— Телефон был, но это ж сколько лет прошло. Может, и не работает.

— Найдите. Любой свидетель на вес золота.

Анна кивнула. Она и так уже облазила всё, что можно. Дядьку Колю она помнила смутно: мужик лет пятидесяти, небритый, в синей спецовке. Он тогда делал стяжку пола и штукатурил стены. Денег взял недорого и работу сделал качественно. Анна тогда даже удивилась: обычно такие бригадиры халтурят, а этот нормально сделал.

Она нашла его телефон в старой записной книжке. Номер начинался на 8902, еще старый, восьмизначный. Анна набрала — не работает. Набрала через +7 — тоже глухо.

— Вить, — сказала она мужу вечером. — Надо дядьку Колю найти. Помнишь, я рассказывала?

— Бригадира? Где ж его теперь искать?

— Не знаю. Но юрист сказал: без свидетелей плохо.

Виктор подумал.

— А через кого ты его нашла тогда?

— Через объявление в газете. Я в «Из рук в руки» давала, он позвонил.

— Газета та уже не выходит. Но можно в интернете поискать. Может, он где-то засветился.

Они искали три дня. Пробили по базам, по соцсетям, по форумам. Нашли однофамильцев, но не того. Анна уже отчаялась, когда в воскресенье вечером Виктор зашел к ней с ноутбуком.

— Смотри. Дядя Коля, он же Николай Иванович Сомов. Есть такой в области. Ему сейчас шестьдесят восемь. Живет в Ракитном.

— Это от нас шестьдесят километров.

— Ну и что. Завтра воскресенье, поедем?

— Поехали.

Утром они выехали в село Ракитное. Дорога была разбитая, машину трясло на ухабах. Ехали часа полтора. Нашли дом по адресу: старая изба, покосившийся забор, во дворе лает собака.

Анна постучала в калитку. Долго никто не открывал. Потом из дома вышел мужик в ватнике, прищурился, глядя на них.

— Кого надо?

— Дядь Коль, здравствуйте. Вы меня помните? Анна. Я у вас ремонт заказывала лет десять назад. В городе, на Пушкина.

Мужик смотрел хмуро. Потом лицо его чуть смягчилось.

— Аня? Которая с квартирой помогала? Помню. Проходите.

Они зашли во двор. Собака рвалась с цепи, но дядька цыкнул на нее, и она затихла.

В доме было бедно, но чисто. Старая мебель, на стенах коврики, пахнет пирогами и еще чем-то деревенским.

— Садитесь, — дядька указал на лавку. — Чай будете?

— Спасибо, не откажемся.

Пили чай, разговаривали о жизни. Дядька рассказал, что жена умерла, дети в городе, живет один, подрабатывает, где может, но силы уже не те.

— Дядь Коль, я к вам за помощью, — сказала Анна. — Помните ту квартиру? На Пушкина, пять, квартира двадцать пять.

— Помню. Хорошая квартира. Вы там ремонт знатный сделали. Я еще удивился: молодая, а с головой.

— А помните, кто деньги платил? Кто с вами рассчитывался?

— Вы и платили. Я ж с вами договаривался, вы и отдавали. Наличными, частями.

— А родители мои? Мать, отец?

Дядька задумался.

— Мать ваша приходила, ругалась. Что дорого, что долго. А платили вы. Точно. Я же помню, вы мне последнюю часть на объекте отдавали, когда уже всё доделали. Мать ваша рядом стояла и молчала.

Анна переглянулась с Виктором.

— Дядь Коль, вы сможете это подтвердить официально? В суде?

Мужик поперхнулся чаем.

— В суде? Ты чего, Аня? Зачем тебе суд?

— Родители мои квартиру сестре подарили. А я туда кучу денег вбухала. Хочу свои вернуть. Или квартиру.

Дядька смотрел на нее долго, потом вздохнул.

— Дела… А мать с отцом что?

— Мать меня прокляла. Отец молчит.

— Семья, однако… — дядька покачал головой. — Ну, если надо, скажу. Я врать не привык. Было дело, ты платила, они нет. Так и скажу.

Анна выдохнула.

— Спасибо, дядь Коль. Огромное спасибо.

Они оставили ему денег на дорогу до города, записали его телефон, новый, современный. Договорились, что если вызовут в суд, он приедет.

На обратной дороге Анна молчала. Виктор смотрел на дорогу и тоже молчал. Только когда въехали в город, он сказал:

— Ну вот. Свидетель есть.

— Есть, — ответила Анна. — Только легче не стало.

Через неделю они подали иск в суд. Сергей Петрович сам отвез документы, зарегистрировал, получил отметку. Дело попало к судье Воронцовой, женщине лет сорока, как сказал юрист, строгой, но справедливой.

Началось ожидание. Анна ходила на работу, делала вид, что всё нормально. Но внутри было такое напряжение, что иногда казалось: еще немного, и лопнет.

В конце ноября пришла повестка. Предварительное слушание назначили на пятое декабря.

Анна позвонила матери. Впервые за месяц.

— Алло, мам. Вам повестка пришла?

— Пришла, — голос матери был ледяной. — Дождалась. Мать родную в суд потащила.

— Мам, я не хочу судиться. Я хочу, чтобы вы вернули мне деньги.

— Нет у нас денег. И не будет. Инна квартиру уже сдает, деньги получает. Ей нужнее.

— Как сдает? — Анна похолодела.

— А так. Сдает. Квартиранты живут, платят. Инне доход.

— Мам, вы там живете? С отцом?

— Мы тут живем. А квартира Инина, она ей и решает.

Анна закрыла глаза. Значит, в квартире, где она сделала ремонт, где каждая стена помнит её руки, теперь живут чужие люди. А мать с отцом там же? Или их уплотнили?

— Мам, вы с отцом где?

— А тебе что за дело? — мать бросила трубку.

Анна долго сидела, сжимая телефон. Потом набрала Сергея Петровича.

— Сергей Петрович, сестра квартиру сдает. Чужим людям.

— Откуда знаете?

— Мать сказала.

— Это хорошо. Это нам на руку. Если она сдает, значит, пользуется квартирой как своей. Извлекает выгоду. Это подтверждает, что она считает себя полноправной хозяйкой. Мы это используем.

— Что мне делать?

— Ничего. Ждем суда. Пятое декабря уже скоро.

Пятого декабря Анна приехала в суд за час до заседания. Оделась строго: темное пальто, белый шарф, волосы убраны. В руках папка с документами.

У входа в зал уже стояли мать и Инна. Мать была в старом драповом пальто, которое Анна покупала ей года три назад. Инна в дорогой дубленке, с укладкой, с макияжем. Увидела Анну, отвернулась.

— Здравствуйте, — сказала Анна.

Мать промолчала. Инна даже не повернулась.

В коридор вышел Сергей Петрович. Поздоровался с Анной, мельком глянул на ответчиков.

— Заходим, — сказал он. — Держитесь спокойно. Говорите только то, что я скажу.

Они зашли в зал. Небольшая комната, скамьи для публики, стол судьи, флаг, герб. Анна села на скамью, Виктор рядом. Инна с матерью уселись напротив, с ними был какой-то мужик в дешевом костюме — видимо, их адвокат.

Судья Воронцова вошла ровно в десять. Женщина с усталым лицом и строгим взглядом. Все встали, сели после того, как судья разрешила.

— Слушается гражданское дело по иску Петровой Анны Викторовны к Петровой Инне Викторовне, Петровой Тамаре Ивановне и Петрову Виктору Семеновичу о признании договора дарения недействительным. Стороны, ваши пояснения.

Сергей Петрович встал, зачитал иск. Говорил спокойно, уверенно. Перечислил все чеки, все вложения, назвал сумму. Упомянул, что истица содержала родителей, оплачивала коммунальные услуги, покупала продукты, лекарства. А ответчики, воспользовавшись ее доверием, совершили сделку, которая нарушила ее права.

Потом слово дали адвокату Инны. Тот встал, поправил галстук.

— Ваша честь, сторона ответчика считает иск необоснованным. Договор дарения был заключен в полном соответствии с законом. Дарители — Петрова Тамара Ивановна и Петров Виктор Семенович — являются дееспособными лицами, на учетах не состоят, действовали добровольно. Истица не является стороной сделки, ее права не нарушены. Деньги, которые она вкладывала в ремонт, были добровольной помощью родителям. Никаких обязательств перед истицей у ответчиков нет. Просим в иске отказать.

Судья посмотрела на мать.

— Ответчик Петрова Тамара Ивановна, ваше мнение?

Мать встала. Руки ее дрожали, но голос звучал твердо.

— Это моя квартира. Моя и мужа. Мы хотели дочери помочь.

Инне тяжело, у нее дети. А Аня сама виновата. Она всегда злая была, жадная. Мы ее вырастили, а она на нас в суд подала. Пусть суд рассудит.

— Вы подтверждаете, что истица вкладывала средства в ремонт?

Мать замялась. Покосилась на адвоката.

— Ну… вкладывала. Но мы не просили. Она сама. Деньги давала, да. А кто ж отказывается?

— То есть факт вложения средств вы не отрицаете?

— Не отрицаю. Но это подарок был. Она нам дарила. А теперь назад хочет.

Судья записала что-то в блокнот.

— Ответчик Петрова Инна Викторовна, ваше мнение?

Инна встала, картинно вздохнула.

— Я вообще не понимаю, зачем этот суд. Квартиру мне родители подарили, это их право. А сестра просто завидует. У нее мужик есть, квартира своя, а ей все мало. Жадность.

— Вы знали, что истица вкладывала средства в ремонт?

— Знала. Ну и что? Это ее проблемы. Она хотела — она делала. Ее никто не заставлял.

Судья кивнула.

— Есть вопросы у сторон?

Сергей Петрович встал.

— Да, ваша честь. Истица ходатайствует о вызове свидетелей. Соседка Зинаида Степановна Ковалева, которая может подтвердить, что ответчики неоднократно заявляли о том, что квартира принадлежит истице, так как она вложила в нее средства. А также Николай Иванович Сомов, бригадир, который делал ремонт и может подтвердить, что все расчеты велись с истицей.

Судья посмотрела на адвоката Инны.

— Возражения?

Тот пожал плечами.

— Нет, ваша честь. Пусть вызывают.

— Ходатайство удовлетворяю. Явка свидетелей обязательна. Следующее заседание назначаем на девятнадцатое декабря. Сторонам подготовить вопросы к свидетелям. Заседание окончено.

Все встали. Судья ушла. Анна выдохнула, только сейчас заметив, что все это время почти не дышала.

В коридоре к ней подскочила мать.

— Ты что, правда свидетелей привела? Тетю Зину? Она же старая, ей нельзя волноваться!

— Мам, я не заставляю ее волноваться. Я прошу сказать правду.

— Правду! — мать зашипела. — А правда в том, что ты гадина неблагодарная!

Виктор встал между ними.

— Тамара Ивановна, прекратите.

Мать отшатнулась, посмотрела на Виктора с ненавистью.

— И ты туда же. Оба вы… Чтоб вы сгорели.

Она схватила Инну за руку и потащила к выходу. Инна на прощание оглянулась и улыбнулась. Такой гадкой улыбкой, что Анне стало холодно.

Вечером позвонил Сергей Петрович.

— Анна, с тетей Зиной проблема. Она отказалась приходить в суд.

— Как отказалась? Почему?

— Мать ваша ее обработала. Приходила, угрожала, говорят. Или просила. Короче, тетя Зина боится. Говорит, ничего не помню, ничего не знаю, в суд не пойду.

— Что делать?

— Есть дядька Коля. Он согласен. Этого достаточно. Но если бы еще один свидетель был, хорошо бы.

— Где ж я возьму?

— Подумайте. Может, кто-то из знакомых слышал разговоры? Или соседи другие?

Анна думала два дня. Перебирала в памяти всех, кто мог знать. И вдруг вспомнила: тетя Валя, двоюродная сестра матери. Она живет в соседнем городе, но тогда, десять лет назад, приезжала, видела ремонт. Мать при ней хвасталась: вот Аня нам все сделала, золотая дочь.

Анна нашла телефон тети Вали. Долго не решалась звонить. Тетя Валя была на стороне матери, всегда ее поддерживала. Но вдруг?

Набрала.

— Теть Валь, здравствуйте. Это Аня.

— Анечка? — голос тети Вали удивленный. — Сколько лет не слышала. Как ты?

— Теть Валь, у меня проблема. Вы, наверное, знаете уже. Мы с мамой судимся.

— Знаю, Анечка, знаю. Тяжело у вас там.

— Теть Валь, вы помните, как десять лет назад приезжали, когда я ремонт делала?

— Помню. Хороший ремонт ты сделала. Я еще маме твоей завидовала.

— Вы помните, кто деньги платил? Кто всем распоряжался?

Тетя Валя помолчала.

— Ты, Анечка. Ты. Я же видела. Ты с рабочими разговаривала, ты материал заказывала. Мать твоя только чай пила да командовала.

— Теть Валь, вы сможете это в суде сказать?

Снова пауза. Долгая.

— Анечка, я не хочу в это лезть. Мать твоя мне сестра. Как я против нее пойду?

— Теть Валь, речь не про то, чтобы против. Речь про правду. Я свои деньги вложила. Полмиллиона, миллион, два. А они все сестре отдали. Я ничего не прошу, только свое хочу вернуть.

Тетя Валя вздохнула.

— Дай подумать. Я позвоню.

Анна положила трубку. Шансов мало. Но хоть что-то.

Через два дня тетя Валя перезвонила.

— Я согласна, Анечка. Приеду. Скажу, как было. Потому что неправильно это. Мать твоя неправа. Я ей говорила, не делай так, но она не слушает. Пусть суд рассудит.

Анна расплакалась прямо в трубку.

— Спасибо, теть Валь. Спасибо огромное.

— Не плачь, дочка. Все будет хорошо.

Девятнадцатого декабря они снова пришли в суд. Тетя Валя приехала, сидела на скамье, смотрела на мать, но та отворачивалась и делала вид, что не замечает сестру. Дядька Коля тоже приехал, сидел в ватнике, сжимая в руках шапку.

Первым вызвали дядьку Колю. Он рассказал, как делал ремонт, как Анна платила, как мать приходила ругаться, но денег не давала. Говорил просто, без выкрутасов, и от этого слова звучали особенно убедительно.

Адвокат Инны пытался его запутать.

— Скажите, а вы точно помните события десятилетней давности?

— Помню.

— А почему так хорошо помните?

— А потому что таких заказчиков, как Аня, мало. Она и материал сама покупала, и за качеством следила, и деньги вовремя отдавала. Я таких клиентов запоминаю.

— Но ведь прошло десять лет. Могли ошибиться?

— Мог, — согласился дядька. — Но не ошибся.

Потом вызвали тетю Валю. Она рассказала, как приезжала, как видела ремонт, как мать хвасталась, что Анна все делает. И добавила:

— Я тогда еще подумала: хорошая дочь, не то что мои. А теперь выходит, что хорошую дочь и обмануть можно.

Мать дернулась, но промолчала.

Судья слушала внимательно, записывала. Потом спросила:

— У сторон есть вопросы?

Адвокат Инны встал.

— Свидетель, вы сестра ответчицы?

— Да.

— И вы заинтересованы в исходе дела?

— Я заинтересована в правде, — твердо сказала тетя Валя.

Судья кивнула.

— Есть еще свидетели?

Сергей Петрович встал.

— Была заявлена соседка Ковалева, но она не явилась. Пояснительную записку представила — по состоянию здоровья.

— Принимается, — судья сделала пометку. — Стороны, у вас есть что добавить?

Сергей Петрович произнес короткую речь. Говорил о том, что Анна не просто помогала, она вкладывала душу и деньги в квартиру, считая ее своим домом. Что родители злоупотребили ее доверием. Что сестра получила квартиру, к которой не имела никакого отношения.

Адвокат Инны возражал: дарение законно, деньги были подарком, претензии необоснованны.

Судья остановила их.

— Стороны, суд удаляется для вынесения решения. О дате оглашения будет объявлено дополнительно.

Все встали. Судья ушла.

В коридоре мать подошла к тете Вале.

— Предательница, — сказала она тихо, но так, что все услышали. — Сестру продала.

Тетя Валя посмотрела на нее спокойно.

— Не продала, Тома. Правду сказала. Ты бы тоже попробовала.

Мать плюнула и ушла. Инна за ней.

Анна подошла к тете Вале, обняла.

— Спасибо.

— Не за что, дочка. Я для правды.

Дядька Коля стоял в стороне, переминался с ноги на ногу.

— Дядь Коль, вам спасибо огромное, — Анна подошла к нему. — Если бы не вы…

— Да ладно, — он махнул рукой. — Я что сказал, то сказал. Было дело. Пусть по справедливости будет.

Виктор отвез дядьку Колю на вокзал, купил билет, сунул денег на дорогу. Тот отнекивался, но взял.

Дома Анна упала на диван и закрыла глаза. Голова гудела. Завтра на работу. Послезавтра ждать решения суда.

— Вить, — сказала она. — А если мы проиграем?

— Не проиграем, — Виктор сел рядом. — Там же все видно. И свидетели, и чеки.

— Судьи разные бывают.

— Бывают. Но наша правда.

Анна смотрела в потолок и думала: а есть ли правда в этом мире? И если есть, то почему так больно ее доказывать?

После суда наступило томительное ожидание. Анна считала дни. Работа, дом, магазин — всё как в тумане. Мысли возвращались к одному: что скажет судья? Выиграет она или проиграет? И что будет потом, когда решение огласят?

Прошла неделя. Вторая. Начался январь. Город утонул в снегу, морозы стояли такие, что из дома лишний раз не хотелось выходить. Анна возвращалась с работы, замерзшая, уставшая, и первым делом смотрела в телефон — не пришла ли повестка.

Виктор молчал. Он вообще стал молчаливым в последнее время. Чувствовал, что жене тяжело, и не лез с разговорами.

Просто делал чай, укрывал пледом, обнимал.

В середине января позвонил Сергей Петрович.

— Анна, здравствуйте. Решение суда готово. Оглашение завтра в одиннадцать. Сможете подъехать?

— Смогу, — голос дрогнул. — А вы не знаете… что там?

— Не знаю. Текст еще не видел. Завтра узнаем.

Анна положила трубку и долго сидела, глядя в одну точку. Завтра. Всё решится завтра.

— Вить, — позвала она. — Завтра оглашение.

Виктор вышел из кухни, вытер руки полотенцем.

— Поехали вместе.

— А работа?

— Отпрошусь. Не каждый день жена суд выигрывает или проигрывает.

Анна слабо улыбнулась. Хороший у нее муж. Самый лучший.

Утром они приехали в суд за полчаса. В коридоре уже толпились: мать, отец, Инна с мужем. Инна была в той же дорогой дубленке, мать в старом пальто. Отец стоял в стороне, смотрел в пол. Увидел Анну, отвел глаза.

— Явилась, — громко сказала Инна. — Полюбоваться пришла, как тебе от ворот поворот дадут?

— Здравствуй, Ина, — спокойно ответила Анна.

— Какая я тебе Ина? Я тебе никто. Ты на меня в суд подала, забыла?

— Я не на тебя. Я на сделку.

— А мне плевать. Знаю я таких. Деньги им подавай. А то, что мать с отцом на старости лет без ничего останутся, тебе всё равно.

— Они не останутся. Они в моем доме живут. И ты это знаешь.

Инна хотела что-то ответить, но муж дернул ее за руку. Подошел адвокат в дешевом костюме, зашептал что-то. Инна отвернулась.

Из зала вышла секретарь.

— По делу Петровой — Петровых заходите.

Все повалили в зал. Анна села на ту же скамью, что и в прошлый раз. Виктор рядом. Напротив — Инна с матерью и адвокатом. Отец сел чуть поодаль, будто не с ними.

Судья Воронцова вошла, все встали. Она села, полистала бумаги, подняла глаза.

— Оглашается решение по гражданскому делу № 2-4587/2023 по иску Петровой Анны Викторовны к Петровой Инне Викторовне, Петровой Тамаре Ивановне и Петрову Виктору Семеновичу о признании договора дарения недействительным и применении последствий недействительности сделки.

Анна затаила дыхание. В зале стало так тихо, что слышно было, как где-то тикают часы.

Судья читала ровным, бесстрастным голосом:

— Суд, изучив материалы дела, заслушав стороны и свидетелей, приходит к следующему. Установлено, что спорная квартира, расположенная по адресу: город Н., улица Пушкина, дом 5, квартира 25, принадлежала на праве собственности ответчикам Петровой Т.И. и Петрову В.С. на основании договора приватизации от 1998 года.

Анна смотрела на судью и видела только шевелящиеся губы. Слова пролетали мимо, не задерживаясь.

— Установлено также, что в период с 2012 по 2014 год истицей Петровой А.В. за счет собственных средств был произведен капитальный ремонт указанной квартиры. Данный факт подтверждается представленными чеками, договорами подряда, а также показаниями свидетелей Сомова Н.И. и Петровой В.И., допрошенных в судебном заседании.

Мать заерзала на скамье. Инна сжала губы.

— Суд отмечает, что ответчиками не оспаривался факт производства ремонта и вложения денежных средств истицей. Возражения ответчиков сводились к тому, что данные средства являлись дарением и не порождают правовых последствий.

Судья оторвалась от бумаг, посмотрела в зал и продолжила:

— Однако суд не может согласиться с данной позицией. Истица, вкладывая значительные денежные средства в ремонт квартиры, действовала исходя из семейных отношений и разумных ожиданий, что данное имущество останется в семейной собственности. Действия ответчиков по отчуждению квартиры без учета интересов истицы, при том что они продолжают проживать в жилом помещении, принадлежащем истице, суд расценивает как злоупотребление правом.

Анна почувствовала, как Виктор сжал ее руку.

— На основании изложенного, руководствуясь статьями 168, 177, 1102 Гражданского кодекса Российской Федерации, суд решил: признать договор дарения квартиры, расположенной по адресу: город Н., улица Пушкина, дом 5, квартира 25, заключенный 15 сентября 2023 года между Петровой Тамарой Ивановной, Петровым Виктором Семеновичем и Петровой Инной Викторовной, недействительным.

Мать ахнула. Инна вскочила.

— Применить последствия недействительности сделки.

Возвратить квартиру в долевую собственность Петровой Тамары Ивановны и Петрова Виктора Семеновича.

Судья продолжала читать, но Анна уже не слышала. Она смотрела на мать. Та сидела белая как мел, губы тряслись.

— Взыскать с Петровой Инны Викторовны в пользу Петровой Анны Викторовны денежные средства в размере двух миллионов трехсот семидесяти пяти тысяч рублей в счет компенсации затрат на ремонт, а также судебные расходы в размере двадцати двух тысяч рублей. В остальной части иска отказать.

Судья закрыла папку.

— Решение может быть обжаловано в областном суде в течение месяца. Стороны могут ознакомиться с полным текстом решения через пять дней. Заседание окончено.

Она встала и вышла. В зале повисла тишина. А потом Инна закричала:

— Это неправда! Я буду обжаловать! Вы не имеете права!

Адвокат схватил ее за руку, что-то зашептал. Мать сидела, уставившись в одну точку. Отец медленно поднялся и пошел к выходу, ни на кого не глядя.

Анна не могла пошевелиться. Виктор обнял ее.

— Ты слышала? Мы выиграли. Частично, но выиграли.

— Слышала, — прошептала Анна.

К ним подошел Сергей Петрович.

— Поздравляю. Хорошее решение. Судья учла все нюансы. Деньги она, конечно, не сразу отдаст, но теперь у вас есть исполнительный лист. Будете взыскивать.

— А квартиру? — спросила Анна. — Она вернулась родителям?

— Вернулась. Формально они снова собственники. Но Инна, скорее всего, будет подавать апелляцию. Так что расслабляться рано.

Инна уже кричала на своего адвоката в коридоре:

— Я не отдам! Ни копейки не отдам! Пусть через труп мой перешагнет!

Мать вышла из зала, пошатываясь. Посмотрела на Анну. В глазах у нее было что-то странное — смесь ненависти, страха и… вины?

— Добилась своего, — тихо сказала мать. — Радуйся.

— Мам, я не радуюсь. Я просто хотела справедливости.

— Справедливости? — мать усмехнулась. — Ты мать родную в гроб вогнала — это справедливость?

— Мама, перестань.

— Нет, это ты перестань. И не звони больше. И не приходи. Нет у меня больше дочери.

Она повернулась и пошла к выходу, держась за стену. Инна с мужем побежали за ней. Отец уже исчез.

Анна вышла на улицу. Мороз обжег лицо. Она глубоко вдохнула холодный воздух и заплакала. Виктор обнял ее, прижал к себе.

— Ну чего ты? Выиграла же.

— Я не поэтому, Вить. Я по-другому. Мать сказала, что у нее нет дочери. Понимаешь? Мать.

— Понимаю. Но ты здесь ни при чем. Это они виноваты.

Анна кивнула, но легче не стало. В груди была пустота. Она добилась справедливости, но потеряла семью. Стоило ли оно того?

Через три дня пришло уведомление от Инны. Она подала апелляционную жалобу. Сергей Петрович сказал, что это ожидаемо, шансов у них мало, но процесс затянется еще на пару месяцев.

Анна вернулась к обычной жизни. Работа, дом, редкие встречи с подругами. Она старалась не думать о матери, но мысли возвращались снова и снова.

В конце января позвонил отец. Впервые за долгое время.

— Аня, — голос у него был тихий, больной. — Ты можешь приехать?

— Пап? Что случилось?

— Мать в больнице. Инсульт.

Анна замерла. Трубка дрожала в руке.

— Когда?

— Вчера вечером. Инна вызвала скорую. Сейчас в реанимации.

— Я приеду.

Она бросила трубку и начала одеваться. Виктор смотрел на нее.

— Я с тобой.

— Нет. Я сама. Если она увидит тебя, ей хуже станет.

Виктор хотел возразить, но промолчал. Только обнял на прощание.

Анна приехала в больницу. Реанимация, строгая тетка на входе, бахилы, халат. Мать лежала в палате одна, подключенная к аппаратам. Лицо перекошено, глаза закрыты.

— Мам, — тихо позвала Анна.

Мать не открывала глаза. Только веки дрогнули.

— Мам, это я. Аня.

Молчание. Потом мать чуть приоткрыла глаза. Посмотрела мутным взглядом.

— Уйди, — прошептала она еле слышно. — Не надо.

— Мам, я пришла помочь. Я не враг тебе.

— Враг. Ты враг. Уйди.

Анна постояла еще минуту, потом вышла. В коридоре сидела Инна. Увидела сестру, вскочила.

— Ты зачем пришла? Чтобы добить?

— Я проведать пришла.

— Проведать? Ты ее в могилу свела, а теперь проведать? Убирайся отсюда.

— Ина, замолчи. Я имею право.

— Никакого права у тебя нет. Ты для нас чужая. Слышишь? Чужая.

Подошла медсестра.

— Женщины, прекратите. Здесь больница.

Инна отвернулась. Анна посмотрела на нее и пошла к выходу. На улице она долго стояла, глядя на окна реанимации. Где-то там лежала мать. Живая или нет — неизвестно. И видела ли она, что дочь приходила? Или правда не хотела видеть?

Через три дня мать умерла. Инна позвонила сама. Голос был холодный, чужой.

— Мама умерла. Похороны в субботу. Если хочешь прийти — приходи. Но лучше не приходи.

И бросила трубку.

Анна стояла с телефоном в руке и смотрела в стену. Мать умерла. Мамы больше нет. И последние слова, которые она сказала Анне, были: «Уйди, ты враг».

Виктор подошел, обнял. Анна уткнулась лицом ему в плечо и заплакала. Впервые за долгое время — навзрыд, как в детстве.

Похороны были в субботу. Анна пришла. Стояла в стороне, не подходила к гробу. Инна смотрела волком, но молчала. Отец стоял как каменный, не двигался. Тетя Валя подошла, обняла.

— Держись, дочка. Ты не виновата.

— Она меня прокляла, теть Валь. Перед смертью прокляла.

— Глупая она была. Гордая. Не надо было ей квартиру делить. Все бы живы были.

Анна смотрела на гроб и думала: а могло ли быть по-другому? Если бы она тогда промолчала? Если бы не пошла в суд? Мать бы жила? Или всё равно бы случилось?

Ответа не было.

После похорон Инна подошла к ней.

— Наследство делить будем? — спросила она с вызовом.

— Какое наследство?

— Квартира. Та, где родители жили. Твоя, между прочим. Мать с отцом там прописаны были, но квартира твоя. Ты теперь хозяйка. Только отец там живет. Выгонять будешь?

Анна смотрела на сестру. Та стояла, скрестив руки на груди, и ждала ответа.

— Никого я выгонять не буду. Пусть живет.

— А деньги? Те два миллиона, что суд присудил? Ты их тоже простишь?

— Нет. Деньги ты мне отдашь. По суду.

Инна усмехнулась.

— Ну-ну. Посмотрим, как ты их получишь. У меня ни работы, ни денег. Дети, ипотека. В тюрьму меня посадишь?

— Ина, я не хочу с тобой враждовать. Я просто хочу, чтобы справедливость была.

— Справедливость? — Инна засмеялась. — Нет справедливости. И не было никогда. Ты мать убила — вот твоя справедливость.

Она повернулась и ушла. Анна осталась стоять у кладбищенской ограды.

Домой она вернулась поздно. Виктор ждал с ужином, но есть не хотелось. Анна сидела на кухне и смотрела в темное окно.

— Вить, — сказала она. — А я правда виновата?

— В чем?

— В том, что мать умерла.

— Аня, прекрати. У матери инсульт случился, потому что у нее давление было и нервы. Она сама себя накрутила. Ты здесь ни при чем.

— Но если бы я не подала в суд…

— Если бы ты не подала в суд, они бы тебя и дальше обирали. А ты бы молчала и мучилась. Мать все равно болела. Это не ты ее убила.

Анна вздохнула. Слова мужа успокаивали, но камень на душе остался.

Через месяц пришло решение апелляционной инстанции. Областной суд оставил решение районного суда без изменения. Инна проиграла.

Сергей Петрович позвонил с новостью:

— Поздравляю. Апелляцию отклонили. Теперь у вас на руках исполнительный лист. Можете обращаться к приставам.

— Спасибо, — сказала Анна.

— Не за что. Это была хорошая работа. И вы молодцы, что не сдались.

Анна положила трубку и посмотрела на Виктора.

— Всё. Конец.

— Конец? — Виктор покачал головой. — Это только начало. Тебе теперь с Инной разбираться. И с отцом.

— С отцом не надо. Он хороший.

— Он молчал, когда тебя обманывали. Хорошие так не делают.

Анна промолчала. Отец… Она не знала, что о нем думать. Он всегда был тихим, незаметным. Мать всем заправляла. Может, он и не виноват? А может, виноват, что не заступился?

В воскресенье она поехала к отцу. Впервые после похорон. Открыл он не сразу. Долго гремел замком, потом приоткрыл дверь.

— Аня, — сказал он удивленно. — Ты?

— Я, пап. Пустишь?

Он посторонился. Анна вошла. В квартире было холодно, пахло запустением. На столе пустые тарелки, в раковине гора посуды.

— Ты как тут? — спросила Анна.

— Нормально. Живу.

— Есть что?

— Есть. Инна привозит иногда.

— Ина? Она приезжает?

— Приезжала. После похорон два раза была. Сейчас реже.

Анна прошла на кухню, включила чайник. Отец сел на табуретку, смотрел на нее.

— Пап, ты прости меня, если можешь.

— За что?

— За суд. За маму.

Отец молчал долго. Потом сказал:

— Мать сама виновата. Я ей говорил: не надо так с Аней. А она не слушала. Она всегда Инну больше любила. Ты младшая, говорила, слабенькая. А ты сильная, ты выдюжишь.

Анна сжала губы.

— А ты?

— А я молчал. Тоже виноват. Прости, дочка.

Он заплакал. Тихо, без всхлипов, просто слезы текли по щекам. Анна подошла, обняла его.

— Пап, я не держу зла. Ты живи. Я помогать буду.

— Не надо, Аня. Я сам. Я виноват перед тобой. Дай теперь сам.

— Пап, перестань. Мы семья.

— Какая семья? Нет семьи. Мать умерла, Инна сама по себе. Ты одна у меня осталась. И я тебя чуть не потерял.

Анна гладила его по голове, как маленького. А он плакал и плакал, и не мог остановиться.

Вечером она уехала домой. Договорилась, что будет приезжать по выходным, привозить продукты, помогать по хозяйству. Отец кивал, вытирал глаза.

Виктор встретил ее вопросом:

— Ну как он?

— Плохо. Но жить будет.

— А ты?

— А я… не знаю, Вить. Кажется, я устала. Очень устала.

— Отдыхай. Завтра выходной.

— Завтра к Инне поеду. Надо поговорить.

— Зачем?

— Исполнительный лист у меня. Надо решать, как деньги отдавать будет. Если не договоримся, приставы придут.

Виктор покачал головой.

— Не договоритесь вы. Она же злая.

— Попробовать надо.

Утром Анна поехала к Инне. Та жила в спальном районе, в двушке, которую снимала с мужем и детьми. Дверь открыла сама, в халате, с растрепанными волосами.

— Чего приперлась?

— Поговорить надо.

— Не о чем нам говорить.

— Ина, я по делу. Исполнительный лист у меня. Два миллиона триста семьдесят пять тысяч. Плюс судебные расходы. Как отдавать будешь?

Инна засмеялась.

— Никак. Нет у меня денег. И не будет.

— Тогда приставы придут. Опишут имущество. Машину вашу заберут, технику.

— Машина не моя, мужнина. А техника — детям надо. Не имеешь права.

— Имею. По суду имею.

Инна смотрела на нее с ненавистью.

— Ты чудовище, Аня. Мать убила, теперь меня без штанов оставить хочешь.

— Я хочу свои деньги. Которые ты получила, продав мою квартиру.

— Я не продавала. Я сдавала.

— И сдавала, и пользовалась. Это неважно. Ты должна.

Инна вдруг заплакала. Села прямо на пол в коридоре и завыла.

— Что ж ты делаешь? У меня дети! Муж работу потерял, ипотека, кредиты. Ты нас на улицу выгонишь!

Анна смотрела на нее и чувствовала… ничего. Пустота. Раньше бы пожалела, помогла бы. А сейчас — пустота.

— Ина, вставай. Не позорься.

— Ты не пожалеешь? Совсем?

— А ты меня жалела, когда квартиру забирала? Когда мать на меня натравливала? Когда в соцсетях гадости писала?

Инна замолчала. Поднялась, вытерла лицо рукавом.

— Чего ты хочешь?

— Договориться. График платежей. Будешь платить понемногу каждый месяц. Или сразу найдешь деньги.

— Сколько понемногу?

— По двадцать тысяч в месяц. За десять лет отдашь.

— Десять лет! Я что, каторжница?

— Выбирай: или десять лет платить, или приставы все заберут сейчас.

Инна смотрела в пол. Молчала долго. Потом сказала:

— Я подумаю.

— Думай. Через неделю позвоню.

Анна вышла из подъезда и глубоко вздохнула. На душе было гадко. Она заставила сестру плакать, унижаться. Но разве Инна не заслужила? Разве она не унижала Анну все эти годы?

Вечером позвонил Сергей Петрович.

— Анна, я тут подумал. Вы с сестрой не договоритесь. Она будет тянуть, а потом вообще исчезнет. Надо к приставам обращаться.

— Я ей предложила график платежей. Сказала подумать.

— Не поверю, что согласится. Инна не из тех, кто отдает.

— А если нет — обратимся.

— Добро. Держите меня в курсе.

Через неделю Анна позвонила Инне. Телефон был отключен. Позвонила через день — снова отключен. Написала в соцсетях — сообщение не доставлено, страница заблокирована или ее больше нет.

— Вить, — сказала Анна. — Она сбежала.

— Кто?

— Инна. Телефон отключен, страницы нет. Испарилась.

— Ну и что будешь делать?

— К приставам пойду. Пусть ищут.

Она пошла к приставам. Написала заявление, отдала исполнительный лист. Пристав, молодая женщина с усталым лицом, посмотрела документы.

— Будем искать. Если она сменила место жительства, это время займет.

Может, месяц, может, полгода.

— А если найдут?

— Тогда будем взыскивать. Опишем имущество, обратим взыскание на счета, если есть. Но если у нее ничего нет — процесс затянется.

Анна кивнула. Она понимала, что легкой жизни не будет.

Прошло полгода. Инну нашли в соседней области. Она переехала к мужниным родителям, устроилась на работу продавцом. Приставы наложили арест на ее зарплату — пятьдесят процентов уходило Анне. Двадцать тысяч в месяц. Как она и предлагала.

Инна звонила, ругалась, угрожала. Анна клала трубку. Ей было всё равно.

Отец жил один. Анна приезжала к нему каждую неделю, возила продукты, помогала с уборкой. Он постарел, сгорбился, но держался.

— Ты прости меня, дочка, — говорил он часто. — За всё прости.

— Пап, я давно простила.

— А себя я не прощу. Мать погубили, тебя обидели. Эх…

Анна обнимала его и молчала. Что тут скажешь?

Прошел год. Инна исправно платила по двадцать тысяч. На работе у Анны всё было стабильно. Виктор получил повышение. Жизнь налаживалась.

Но иногда ночами Анна просыпалась и долго лежала с открытыми глазами. Вспоминала мать. Её лицо в реанимации. Слова: «Уйди, ты враг». И думала: а правильно ли она поступила? Может, надо было простить? Может, не надо было в суд идти?

Ответа не было. И не будет уже никогда.

Год прошел с тех пор, как Анна последний раз видела сестру. Инна платила исправно, двадцатого числа каждого месяца на карту приходили двадцать тысяч. Без открыток, без звонков, без единого слова. Просто цифры в банковском приложении.

Анна привыкла. Работа, дом, отец, редкие встречи с подругами. Жизнь вошла в колею, ровную и спокойную. Виктор говорил, что ей нужно больше отдыхать, но Анна не умела отдыхать. С детства привыкла крутиться, работать, заботиться.

В конце ноября позвонил пристав.

— Анна Викторовна, здравствуйте. По вашему исполнительному производству есть новости.

— Слушаю.

— Должница Петрова Инна Викторовна подала заявление об уменьшении размера удержаний. Ссылается на тяжелое материальное положение, рождение третьего ребенка. Будет суд. Вам нужно явиться.

Анна помолчала.

— Третий ребенок? У нее же двое было.

— Значит, родила. Дело не в этом. Суд будет рассматривать ее заявление. Если удовлетворят, могут уменьшить платежи до десяти тысяч. Или вообще освободить на время.

— А я?

— А вы будете возражать. Соберите документы, подтверждающие ваши расходы, долги, если есть. Покажите, что вам эти деньги нужны.

— Хорошо. Когда суд?

— Десятого декабря. Явка обязательна.

Анна положила трубку и долго сидела, глядя в одну точку. Третий ребенок. Инна родила третьего. Значит, жизнь продолжается. А она даже не знала.

Вечером рассказала Виктору.

— И что думаешь? — спросил он.

— Не знаю. Наверное, на суд пойду.

— Уменьшат ведь. Судьи всегда на сторону матерей.

— Может, и уменьшат. Но я попробую возражать.

— Аня, ты уверена? Опять суды, опять нервы. Может, проще согласиться? Десять тысяч тоже деньги.

— Вить, она мне два миллиона должна. По двадцать тысяч в год — это сто лет платить. А если уменьшат — вообще никогда не расплатится.

— Ну и что? Жить без этих денег будешь?

— Буду. Но дело не в деньгах. Дело в справедливости. Она квартиру получила, она ею пользовалась, она сдавала ее, деньги получала. А теперь пусть отвечает.

Виктор вздохнул.

— Дело твое. Я с тобой.

Десятого декабря Анна приехала в суд. Тот же районный суд, тот же зал, даже судья была та же — Воронцова. Анна усмехнулась про себя: опять мы с ней встретились.

В коридоре ждала Инна. С ней был муж, Сережа, и маленький ребенок в коляске. Инна выглядела уставшей, постаревшей. Под глазами круги, волосы тусклые, одежда дешевая.

Увидела Анну, отвернулась. Сережа посмотрел волком, но промолчал.

— Здравствуй, Ина, — сказала Анна.

Инна не ответила.

В зал зашли. Судья Воронцова посмотрела на стороны, вздохнула — видимо, тоже вспомнила прошлое дело.

— Слушается заявление должницы Петровой Инны Викторовны об уменьшении размера удержаний по исполнительному производству. Должница, ваши пояснения.

Инна встала, вытерла глаза платком.

— Ваша честь, у меня тяжелое положение.

Муж работу потерял, я в декрете с третьим ребенком. Старшие дети в школе, нужны деньги на форму, на питание. Мы еле сводим концы с концами. А она, — Инна кивнула на Анну, — у нее муж работает, у нее квартира своя, машина. Зачем ей мои кровные?

Судья слушала внимательно.

— У вас есть документы, подтверждающие тяжелое материальное положение?

— Да, вот. — Инна протянула папку. — Справка о доходах мужа, справка о моем декретном, свидетельства о рождении детей, квитанции по кредитам.

Судья изучала документы.

— Взыскательница, ваше мнение.

Анна встала. Сердце колотилось, но голос звучал ровно.

— Ваша честь, я возражаю. Должница должна мне два миллиона триста семьдесят пять тысяч рублей по решению суда. Это деньги, которые она получила незаконно, пользуясь квартирой, в которую я вложила средства. Она сдавала эту квартиру, получала доход, а теперь просит уменьшить платежи.

— У нее дети, — заметила судья.

— У меня тоже есть обязательства. Я содержу отца, который остался один после смерти матери. У меня ипотека, хотя это неважно. Главное — решение суда должно исполняться. Если уменьшить платежи, она будет платить вечно.

Судья посмотрела на Инну.

— Должница, вы пытались трудоустроиться?

— Я в декрете, ваша честь. С ребенком кто сидеть будет?

— Муж?

— Муж работает, когда есть работа. Сейчас нет.

Судья задумалась. Потом сказала:

— Суд удаляется для вынесения решения. Объявление через пятнадцать минут.

Все вышли в коридор. Инна сразу закурила, хотя в здании курить было нельзя. Сережа держал коляску, раскачивал ее.

— Чего добилась? — Инна выпустила дым в сторону Анны. — Мать угробила, теперь меня добиваешь.

— Я не добиваю. Я хочу, чтобы закон соблюдался.

— Закон? Ты про закон вспомнила? А про совесть не хочешь вспомнить?

— А ты про совесть вспомни, когда квартиру переписывала.

Инна засмеялась.

— Ты так и не поняла. Квартиру мне мать сама отдала. Сама! Я не просила. Она хотела, чтобы у меня всё было. Потому что я ее любила, а ты только деньги считала.

— Я деньги считала? А кто у мамы последние годы копейки просил? Кто на курорты ездил за ее счет?

— Врешь!

— Тише вы, — шикнул Сережа. — Сейчас судья выйдет.

Судья вышла ровно через пятнадцать минут. Все зашли в зал.

— Решение оглашается, — сказала Воронцова. — Суд, изучив материалы дела, учитывая тяжелое материальное положение должницы, наличие на иждивении троих несовершеннолетних детей, отсутствие постоянного дохода, постановил: уменьшить размер удержаний по исполнительному производству с пятидесяти процентов до двадцати пяти процентов от дохода должницы, но не более десяти тысяч рублей в месяц. В остальной части заявления отказать.

Инна всплеснула руками.

— Десять тысяч? Это же копейки! Я за квартиру столько плачу!

— Решение может быть обжаловано в течение месяца, — закончила судья и вышла.

В коридоре Инна набросилась на Анну.

— Довольна? Десять тысяч! Тысячу лет мне платить!

— Ина, это решение суда. Не я его принимала.

— А кто мать в суд потащил? Кто ее в могилу свел? Ты! И теперь радуешься.

Она схватила коляску и пошла к выходу. Сережа поплелся за ней.

Анна осталась одна в пустом коридоре. Села на скамью и закрыла глаза. Голова гудела.

Домой она вернулась поздно. Виктор ждал с ужином.

— Ну что?

— Уменьшили до десяти тысяч.

— Ну и ладно. Хоть так.

— Вить, она опять про мать говорила. Что я ее убила.

— Аня, не слушай ты ее. Она специально. Чтобы тебя размазать.

— Я знаю. Но всё равно противно.

Легла спать, но долго не могла уснуть. Ворочалась, смотрела в потолок. Мысли лезли в голову одна за другой.

В январе позвонил отец.

— Аня, приезжай. Плохо мне.

Анна сорвалась с работы, примчалась. Отец лежал на диване, бледный, руки тряслись.

— Пап, что случилось?

— Давление, дочка. Скорую вызывал, укололи, отпустило. Но слабость.

— В больницу надо.

— Не хочу в больницу. Там помру.

— Пап, не глупи.

Она вызвала скорую сама. Врач посмотрел, сказал, что нужно обследование. Отец согласился, только когда Анна сказала, что поедет с ним.

В больнице его оставили на неделю. Анна ездила каждый день, возила еду, лекарства, разговаривала с врачами.

Те говорили, что состояние серьезное, сердце изношено, нужен постоянный уход.

— Пап, переезжай к нам, — предложила Анна. — У нас комната свободная.

— Не, дочка. Не хочу вам мешать.

— Не помешаешь. Мы с Виктором только рады будем.

Отец долго отказывался, но потом сдался. В феврале он переехал к ним. Анна освободила комнату, купила кровать, поставила телевизор. Отец сидел целыми днями, смотрел новости, иногда выходил на кухню, пил чай.

— Хорошо у вас, — говорил он. — Спокойно.

— Ты не скучаешь по дому?

— По какому дому? Там теперь Инна живет.

Анна замерла.

— Как Инна? Где?

— А я не сказал? Она переехала в нашу квартиру. Ну, в ту, где мы с матерью жили. С мужем и детьми. Свою сдала, чтобы деньги были. А там живут.

— Пап, это моя квартира.

— Знаю, дочка. Но я пустил. Она пришла, плакала, просилась. Говорила, что у них тяжело, что дети болеют. Я и пустил. Ты не сердись.

Анна молчала. В голове не укладывалось. Инна живет в ее квартире. В квартире, которую Анна купила, которую оплачивала, за которую платит налоги. Живет и, наверное, даже спасибо не говорит.

— Давно? — спросила она.

— С декабря. Я думал, ты знаешь.

— Не знала. Она не звонила.

Отец виновато смотрел в пол.

— Аня, я не хотел тебе говорить. Думал, сама узнаешь.

— Пап, ты имел право пустить. Это твой дом был. Но теперь там моя собственность. Я должна была знать.

Вечером она позвонила Инне. На удивление, та взяла трубку.

— Чего тебе?

— Ты в моей квартире живешь?

— В какой твоей? В родительской.

— Которая моя. По документам.

— Ну и что? Отец пустил. Он там прописан, имеет право.

— Он имеет право. А ты нет.

— А я с ним живу. Ухаживаю. Помогаю. А ты где была, когда он болел? Я его в больницу возила, я лекарства покупала. Только приезжала, когда уже всё случилось.

Анна сжала трубку.

— Ина, я забираю отца. Он уже у меня живет. Так что квартиру освобождай.

— Чего? — Инна засмеялась. — Ты меня выселить хочешь? С тремя детьми? На улицу?

— Я хочу, чтобы в моей квартире жили те, кого я пускаю. А я тебя не пускала.

— Иди в суд, — сказала Инна и бросила трубку.

Анна сидела и смотрела на телефон. Опять суд? Опять тяжбы? Сколько можно?

Но на этот раз она решила иначе. На следующий день поехала в квартиру сама.

Дверь открыл Сережа. Увидел Анну, нахмурился.

— Чего надо?

— Поговорить. С Инной.

— Нет ее.

— Тогда с тобой.

Она вошла без приглашения. В квартире было грязно. На полу разбросаны игрушки, на кухне гора посуды, пахнет едой и еще чем-то кислым. Стены, которые Анна красила своими руками, были в детских рисунках и грязных разводах.

— Вы здесь живете? — спросила Анна.

— Живем, — Сережа набычился. — А что?

— Это моя квартира.

— Твоя? А ордер у тебя есть?

— Свидетельство о собственности. Показать?

Сережа замолчал. Из комнаты вышли дети, старшие, мальчик и девочка. Смотрели на Анну испуганно.

— Теть Аня? — спросила девочка. — Вы наша тетя?

— Да, — сказала Анна. — Я ваша тетя.

— А вы нас выгонять пришли?

Анна посмотрела на детей, на грязь, на Сережу. И вдруг поняла, что не может. Не может выгнать их на улицу. Не потому, что Инна заслужила, а потому что дети не виноваты.

— Нет, — сказала она. — Не выгонять. Позови маму.

Инна вышла из спальни с маленьким на руках. Увидела Анну, напряглась.

— Ты что здесь делаешь?

— Смотрю. И думаю.

— Думаешь, как нас выселить?

— Думаю, что делать.

Инна молчала. Дети жались к ней.

— Слушай, — сказала Анна. — Я не буду вас выселять. Пока. Но при одном условии.

— При каком?

— Ты перестанешь меня ненавидеть. И детям своим скажешь, что у них есть тетя. И мы будем общаться. По-человечески.

Инна смотрела на нее долго. Потом опустила глаза.

— Ты серьезно?

— Серьезно. Я устала воевать. Мать умерла. Папа старенький. У тебя дети. Хватит.

Инна села на табуретку, прижимая к себе ребенка. Молчала. Потом слезы потекли по щекам.

— Я не знаю, как с тобой разговаривать, — сказала она. — Я столько плохого тебе сказала.

— И я тебе. Давай забудем.

— А деньги? Ты простишь?

— Деньги плати. По решению суда. Но живи здесь пока. Только квартиру убери. И стены отмой. Я их сама красила.

Инна кивнула, вытирая слезы.

Вечером Анна вернулась домой и долго рассказывала Виктору.

— Ты сумасшедшая, — сказал он. — Она тебя ненавидит, а ты ее пускаешь.

— Она не ненавидит. Она боится. И устала так же, как я.

— Думаешь, получится?

— Не знаю. Но попробовать надо.

Прошел месяц. Анна иногда звонила Инне, спрашивала, как дела. Инна отвечала коротко, но уже не бросала трубку. Один раз Анна приехала в гости, привезла детям подарки. Инна испекла пирог. Сидели на кухне, пили чай, говорили о чем-то неважном.

— А помнишь, — вдруг сказала Инна, — как мы маленькие были? Ты меня в школу водила?

— Помню. Ты боялась, я за руку держала.

— А ты меня никогда не бросала. Потом уже… когда выросли, всё испортилось.

— Исправим, — сказала Анна.

Инна кивнула.

За окном темнело. Дети играли в комнате, пахло пирогом, было тихо и спокойно. Впервые за много лет.

Прошло два года с того дня, как Анна в последний раз была в суде. Два года тихой, спокойной жизни. Инна платила по десять тысяч каждый месяц, исправно, двадцатого числа. Анна эти деньги не трогала, складывала на отдельный счет. Сама не знала зачем. Просто лежали.

Отцу стало лучше. Он окреп, перестал жаловаться на сердце, даже начал выходить гулять во двор. Соседи здоровались, спрашивали, как дела. Он отвечал, что хорошо, что дочь заботится.

Виктор получил повышение, они наконец сделали ремонт в своей квартире. Анна сама выбирала обои, краску, плитку. Рабочие удивлялись: редко, говорят, хозяйки так въедливо всё контролируют. А она не могла иначе. После той истории с ремонтом в родительской квартире она знала цену каждой мелочи.

В марте позвонила Инна. Не двадцатого числа, а просто так, в среду.

— Ань, привет. Ты занята?

— Привет. Нет, на работе. А что?

— Слушай, тут такое дело. Сережа работу нашел, хорошую. Мы теперь можем больше платить. Я хочу долг закрыть. Весь сразу.

Анна опешила.

— Весь? Там еще миллион шестьсот примерно.

— Знаю. Мы с Сережей посчитали. У нас накопления есть, плюс машину продадим старую, плюс я выхожу на работу скоро, дети в сад пойдут. В общем, хотим рассчитаться и начать новую жизнь.

— Ина, ты уверена?

— Уверена. Ты только не думай, что я откупиться хочу. Я просто… задолжала тебе. И не только деньгами.

Анна молчала. В горле стоял ком.

— Приезжай в субботу, — сказала Инна. — Посидим, поговорим. Детей увидишь.

В субботу Анна поехала к сестре. Квартира встретила чистотой. Стены сияли свежей краской — Инна перекрасила их в спокойный бежевый. На полу новый линолеум, на окнах занавески. Дети причесанные, в чистой одежде.

— Садись, — Инна указала на кухню. — Чай будешь?

— Буду.

Сидели, пили чай с пирогом. Инна испекла сама, яблочный, по маминому рецепту.

— Помнишь, мама такой пекла? — спросила Инна.

— Помню. По воскресеньям всегда.

— Я научилась. По ее тетрадке. Там рецепт записан.

Анна откусила кусочек. Вкус детства. Теплый, сладкий, чуть с кислинкой.

— Хороший пирог, — сказала она.

— Ань, я тут вот что думаю, — Инна помешивала чай, не поднимая глаз. — Мама неправильно сделала. С квартирой этой. Я тогда не понимала, думала, так и надо. А теперь понимаю.

— Что именно?

— Что ты права была. Ты деньги вложила, ты старалась. А мы с мамой тебя просто использовали. Я использовала. Мне стыдно.

Анна смотрела на сестру. Инна похудела, повзрослела, в глазах появилось что-то новое. Раньше там была только злость и обида, а теперь — грусть и усталость.

— Ина, прошлое не вернешь.

— Знаю. Но будущее можно изменить. Я хочу, чтобы мы были сестрами. По-настоящему.

— А я и не переставала быть.

Инна подняла глаза, в них блестели слезы.

— Правда?

— Правда.

Они обнялись через стол. Дети заглянули в кухню, засмеялись.

— Мам, а тетя Аня останется? — спросила старшая, Катя.

— Останется, — сказала Инна. — Тетя Аня теперь будет часто приходить.

Анна кивнула. И вдруг поняла, что это правда. Будет приходить. Будет частью этой семьи. Наконец-то.

Через неделю Инна перевела деньги. Полтора миллиона шестьсот тысяч — ровно столько оставалось. Анна посмотрела на уведомление в телефоне и долго не могла поверить. Всё. Долг закрыт.

Она позвонила Инне.

— Получила.

— Ну и хорошо. Свободна я теперь.

— Ты и так была свободна.

— Нет, Ань. Я от тебя свободна. От чувства вины. Теперь по-другому.

Вечером Анна сказала Виктору:

— Вить, я эти деньги на детей Инны положу. Пусть учатся.

— Хочешь?

— Хочу. Они мне не нужны. А им пригодятся.

— Дело твое.

Анна открыла вклад в банке на имя Кати и маленького Паши. Положила миллион. Остальное оставила на всякий случай.

В мае отец слег. Сердце сдало окончательно. Анна дежурила в больнице, Инна приезжала с детьми, привозила еду. Они менялись, чтобы никто не уставал.

— Пап, держись, — говорила Анна. — Мы тебя вытащим.

Отец смотрел на нее мутными глазами и улыбался.

— Хорошая ты у меня, дочка. Прости меня.

— Ты уже просил прощения. Хватит.

— Нет, не хватит. Я за мать прошу. Она неправа была, а я молчал. Мне за это ответ держать.

— Никто не держит. Ты живи.

Отец прожил еще две недели. Умер тихо, во сне. Анна пришла утром, а он уже холодный. Сидела рядом, держала за руку, и не плакала. Слезы пришли потом, дома, когда Виктор обнял ее.

Инна приехала сразу, как узнала. Обняла Анну, и они стояли так долго-долго, две сестры, у которых больше нет родителей.

Похороны были скромные. Тетя Валя приехала, соседи, несколько старых друзей отца. Инна держалась, командовала, чтобы всё было правильно. Анна просто стояла и смотрела.

После поминок Инна сказала:

— Ань, я переезжаю. Сережа нашел дом за городом, недорого. Будем там жить.

— А квартира?

— Твоя квартира. Освободим на следующей неделе. Приезжай, принимай.

— Ина, не надо. Живите.

— Нет, Аня. Хватит. Ты нам и так помогла больше, чем мы заслужили. Мы свое отжили. Теперь ты хозяйка.

Анна не спорила. Чувствовала, что это правильно. Не потому, что квартира нужна, а потому что справедливость должна быть до конца.

Через неделю Инна с семьей съехала. Анна пришла в пустую квартиру. Ходила по комнатам, трогала стены. Вспоминала, как красила их, как выбирала цвет, как спорила с матерью, которая хотела дешевые обои.

Теперь здесь было чисто и пусто. Инна оставила порядок — вымыла полы, вынесла мусор, даже цветы на подоконнике оставила.

Анна села на подоконник и долго смотрела во двор. Там играли дети, бегала собака, старушки сидели на лавочке. Обычная жизнь.

Она достала телефон, набрала Инну.

— Привет. Спасибо за порядок.

— Пожалуйста. Как тебе?

— Хорошо. Странно только. Пусто.

— Привыкнешь. Сдавай, если хочешь.

— Не знаю. Подумаю.

Они помолчали.

— Ань, — сказала Инна. — Давай в субботу к нам приезжай. Дом посмотришь. Дети соскучились.

— Приеду.

— И Виктора бери. Шашлык сделаем.

— Договорились.

Анна положила трубку и улыбнулась. Впервые за долгое время легко и свободно.

В субботу они поехали за город. Дом оказался небольшим, но уютным. Свой участок, сарай, даже баня. Дети носились по двору, собака лаяла, Сережа жарил мясо.

— Нравится? — спросила Инна.

— Очень, — сказала Анна. — Хорошо у вас.

— Мы стараемся. Теперь по-другому будем.

Они сидели за столом на веранде, пили чай с мятой. Солнце садилось, птицы пели. Виктор с Сережей о чем-то говорили, дети играли в прятки.

— Ань, — тихо сказала Инна. — Я маме памятник поставила. На кладбище. Скромный, но нормальный.

— Я тоже хотела. Давай вместе скинемся?

— Не надо. Я сама. Это мой долг.

Анна кивнула. Понимала.

— Ты заезжай к ней, — сказала Инна. — Она бы хотела.

— Заеду.

Вечером, когда уже смеркалось, Анна пошла прогуляться по участку. Инна догнала ее.

— Ань, постой.

Остановились у забора. Вдалеке догорал закат.

— Я тебе сказать хочу, — Инна мялась. — Ты меня прости за всё. За маму, за суд, за слова плохие. Я дура была.

— Ина, хватит. Всё уже.

— Нет, не всё. Я знаю, что ты отца забрала, что ты за ним ухаживала. А я даже не приезжала почти. Стыдно.

— Ты детьми занята была. Я понимаю.

— Понимаешь, а я себя не понимаю. Как я могла так с тобой?

Анна обняла сестру.

— Выросли мы, Ина. Поумнели. Главное, что теперь вместе.

Инна уткнулась лицом в плечо и заплакала. Тихо, без всхлипов. Анна гладила ее по голове.

— Ну чего ты? Всё хорошо.

— Хорошо, — сквозь слезы сказала Инна. — Теперь хорошо.

Вернулись за стол.

Сережа разлил чай, дети притихли, устав за день. Виктор рассказывал что-то смешное. Анна смотрела на них и чувствовала тепло в груди.

Поздно вечером поехали домой. В машине молчали. Уже подъезжая к дому, Виктор спросил:

— Ну как ты?

— Хорошо, Вить. Всё хорошо.

— Помирились?

— Помирились.

— И правильно. Хватит враждовать.

Анна посмотрела в окно. Город спал, горели фонари, редкие машины проезжали мимо. Обычный вечер. Обычная жизнь.

Но внутри было что-то новое. Спокойствие. Мир. Наконец-то.

Через месяц Анна продала ту самую квартиру. Нашлись покупатели, молодая семья с ребенком. Долго смотрели, спрашивали про ремонт, про соседей. Анна рассказывала, показывала. Внутри было странное чувство — будто прощается с кем-то близким.

— Хорошая квартира, — сказала женщина. — Видно, что с душой делали.

— Да, — ответила Анна. — С душой.

Оформили сделку быстро. Деньги пришли на счет. Анна сидела в банке, смотрела на цифры и думала, что делать дальше.

Позвонила Инне.

— Ина, я квартиру продала.

— Ого. Быстро. И сколько?

— Хорошо продала. Я часть тебе переведу.

— Зачем? Не надо.

— Надо. На детей. На дом ваш. Вы там еще не обустроились.

— Ань, не надо, правда.

— Ина, не спорь. Я так решила.

Она перевела сестре три миллиона. Половину от продажи. Инна долго звонила, кричала, что не возьмет, но Анна сказала:

— Это не тебе. Это детям. И мамина память. Пусть у них всё будет хорошо.

Инна замолчала. Потом тихо сказала:

— Спасибо, сестра.

На том и порешили.

Остальные деньги Анна положила в банк. На черный день, как говорила мама. Только черных дней больше не хотелось.

В воскресенье они с Виктором поехали на кладбище. Мать и отец лежали рядом. Анна прибрала могилы, поставила цветы. Долго стояла, глядя на фотографии.

— Мам, — сказала она тихо. — Ты прости меня, если сможешь. Я не хотела тебе зла. Я просто справедливости хотела. А вышло как вышло.

Ветер шевелил траву. Где-то пели птицы.

— Мы с Иной помирились, — продолжала Анна. — Она хорошая, просто слабая. Ты за нее не бойся. Я помогу.

Она постояла еще минуту, потом пошла к машине. Виктор ждал, не мешал.

— Всё? — спросил он.

— Всё.

Они поехали домой. За окном мелькали поля, деревни, редкие машины. Анна смотрела и думала о том, как странно устроена жизнь. Была семья — и не было. Не стало семьи — и появилась снова.

Вечером позвонила Инна.

— Ань, приезжай завтра. Катя в школе выступает, стихи читает. Хочет, чтобы ты пришла.

— Приеду, — сказала Анна. — Обязательно приеду.

Она положила трубку и улыбнулась. За окном темнело, зажигались фонари. Виктор возился на кухне, пахло ужином.

— Вить, — сказала Анна. — А давай детей заведем?

Виктор выглянул из кухни.

— Чего?

— Детей, говорю, давай заведем. Поздно уже, но вдруг получится.

Виктор подошел, обнял ее.

— Получится, — сказал он. — Обязательно получится.

Анна прижалась к нему и закрыла глаза. Впервые за много лет ей не хотелось ни о чем думать. Ни о деньгах, ни о судах, ни о прошлом. Только о будущем.