— Ты мне невестку больше не защищай, Сергей, слышишь? — рявкнула Ольга Петровна с порога так, что в серванте жалобно звякнули рюмки. — Я не для того шестьсот тысяч отдала, чтобы потом кашу через трубочку прихлёбывать и слушать сказки про «сложный случай»!
Сергей, стоявший у плиты с ножом и огурцом, так и замер.
— Мам, ну ты хоть пальто сними сначала.
— Сниму я, когда мне челюсть обратно прикрутят как положено! — отрезала Ольга Петровна, швыряя сумку на пуфик. — Где твоя Лиза?
— На работе. Смена до семи.
— Отлично. Значит, я успею тебе объяснить, что у тебя дома происходит саботаж семейного масштаба.
Сергей медленно положил нож, вытер руки о полотенце и уже по одному только тону понял: вечер с котлетами отменяется, начинается фирменный спектакль «все против Ольги Петровны», акт сто сорок восьмой.
— Мам, по-человечески. Что случилось?
— По-человечески? — переспросила Ольга Петровна, опускаясь в кресло и тут же ойкая. — По-человечески было месяц назад сделать мне протез нормально! А не как ваши столичные умники: деньги взяли, улыбнулись, бумажки подписали — и гуляй, женщина, радуйся новой жизни. А у меня новая жизнь такая, что хоть на стенку лезь.
— Тебе сегодня что врач сказал?
— Сегодня мне сказал другой врач, не тот красавец в дорогих часах, который меня уговаривал на эту конструкцию. Молоденький, но хоть глаза не стеклянные. Смотрит снимки и говорит: «Есть вопросы к установке, Ольга Петровна. Надо разбираться». Надо разбираться! Спасибо, милый, сама бы не догадалась. Я, говорит, жевать так не должна, и болеть так не должно. Ты слышишь? Не должно!
— И что теперь?
— Переделывать. Сначала комиссия, потом коррекция, потом ещё что-нибудь. А кто мне вернёт деньги, время и нервы? Пушкин? Или твоя Лиза с её «не переживайте, там лучшие специалисты»?
Сергей тяжело выдохнул.
— Лиза не ставила тебе протез.
— А направила кто? Я, что ли, сама в эту «Дента-Элит» с улицы влетела? Она мне полгода в уши пела: «Ольга Петровна, там оборудование, там подход, там гарантия». Подход я вижу. Особенно к пенсионерке с накоплениями.
В прихожей щёлкнул замок. Лиза вошла быстро, устало, в пуховике, с пакетом из «Пятёрочки» и тем лицом человека, который надеялся хотя бы дома не отбиваться.
— Я дома, — сказала она и сразу поняла по тишине после слов, что дома уже война.
— Очень вовремя, — сухо произнесла Ольга Петровна, поворачиваясь к ней всем корпусом. — Расскажи-ка мне, специалист, почему после твоей хвалёной клиники я ем как воробей и говорю как после трёх стаканов у стоматолога?
Лиза поставила пакет на тумбу, сняла шарф.
— Здравствуйте. Что сказал врач на осмотре?
— Не прикидывайся. Ты всё прекрасно понимаешь.
— Я спрашиваю, что именно сказал врач, — устало повторила Лиза, расстёгивая пуховик. — Не пересказ в жанре «все негодяи», а конкретно.
— Конкретно? — Ольга Петровна подалась вперёд. — Конкретно он сказал, что работа сделана плохо. Конкретно мне теперь это переделывать. Конкретно я заплатила шестьсот тысяч. И конкретно ты мне эти деньги сейчас вернёшь или добьёшься, чтобы клиника вернула.
Лиза даже не сразу ответила. Только медленно посмотрела на Сергея — тот уже привычно сделал вид человека, который мечтает стать табуреткой.
— Я вам ничего не должна, — сказала Лиза наконец спокойно. — Я не хирург, не ортопед и не касса клиники. Я зубной техник. Я не оперирую.
— О, началось, — фыркнула свекровь. — Когда надо было заманить — ты была «своя, всё решим». А как отвечать — ты уже «не тот отдел». У вас там что, каждый только чай пьёт и руками разводит?
— У нас там каждый отвечает за свою работу, — отрезала Лиза. — И если есть претензия, её решают официально: документы, экспертиза, претензия руководству, при необходимости — суд. Это и есть нормальный путь.
— Суд! — Ольга Петровна всплеснула руками. — Ты слышишь, Сергей? Она меня в суд отправляет. Меня! В моём возрасте! Против её же начальства! Чтобы я там по коридорам ползала, пока они кофе пьют из бумажных стаканчиков!
— Я не отправляю. Я говорю, как это делается по закону.
— По закону? А по совести как делается?
Лиза криво усмехнулась.
— По совести, Ольга Петровна, вы бы сначала перестали делать из меня козла отпущения. У вас в последнее время что ни беда — всё я. Суп пересолён — я виновата. Внук в худи ходит — я виновата. Сергей задержался — опять я. Теперь ещё и протез.
— Не передёргивай! — повысила голос Ольга Петровна. — Ты прекрасно знаешь, что я говорю не про суп. Я говорю про отношение. Тебе плевать.
— Мне? — Лиза скинула сапоги и уже не старалась быть мягкой. — Это вы мне сейчас про плевать рассказываете? Я вам трижды записывала консультации, выбивала окно у врача, просила скидку, искала материалы дешевле, чем у вас в договоре было. А вы потом всем родственникам рассказали, что я вас «по блату протащила, чтобы план выполнить». Очень душевно.
— Потому что так и выглядело!
— Так выглядело в вашей голове! — резко сказала Лиза. — Где я всегда, всегда в чём-то виновата.
— Девочки, прекратите, — тихо бросил Сергей.
Обе повернулись к нему так, будто он был не человеком, а плохо настроенным радио.
— А ты молчи, — хором сказали они.
Сергей закрыл глаза.
Ольга Петровна поднялась, опираясь рукой о подлокотник.
— Значит так. Или ты идёшь со мной к руководству и решаешь вопрос, или я сама напишу жалобу куда только можно. В Росздравнадзор, в Роспотребнадзор, хоть в спортлото. И в суд подам тоже. И там уже расскажу, как сотрудники приводят родственников в свою клинику.
— Идите, — холодно сказала Лиза. — Это ваше право.
— Ах, право! Ты мне ещё Конституцию процитируй!
— Не надо Конституцию, — буркнул Сергей. — Нам бы хотя бы до ужина дожить.
— Ужин! — зло рассмеялась Ольга Петровна. — Конечно. У вас же главное — чтобы суп не остыл. А что мать в пятьдесят девять лет по копейке откладывала и потом осталась с кривой работой — это мелочи.
Лиза вздрогнула.
— Пятьдесят девять — не девяносто. Вы взрослый человек, не беспомощный. И меня вашими накоплениями шантажировать не надо.
— Я тебя шантажирую?
— Да. И Сергея тоже. Всегда одной и той же песней: «Я всю жизнь на тебя положила, а вы…» Вы нас этой фразой как лопатой по голове бьёте.
Ольга Петровна побледнела.
— Вот как. Значит, я уже и мать плохая. Спасибо. Очень красиво.
— Я не говорила, что вы плохая мать, — сквозь зубы ответила Лиза. — Я говорю, что вы не имеете права требовать с меня шестьсот тысяч за чужую работу.
— А ты не имеешь права так со мной разговаривать!
— Имею, когда меня в лоб обвиняют в мошенничестве.
Ольга Петровна шагнула к ней, Лиза не отступила. Между ними было полметра и десять лет накопленной злости.
— Ещё слово, — процедила свекровь, — и я тебе…
— Что? — тихо спросила Лиза. — По лицу дадите? Очень по-семейному.
Сергей рванулся между ними.
— Всё, хватит! Обе назад!
Ольга Петровна отдёрнула руку от его плеча.
— Не трогай меня. Я сама уйду. Раз у вас тут закон, права и свободные люди.
Она натянула пальто резкими движениями, подхватила сумку.
— Мама, подожди, я тебя отвезу, — сказал Сергей.
— Не надо. Я ещё не настолько никчёмная.
Дверь закрылась так, что снова звякнул сервант.
Лиза села прямо на банкетку в прихожей и вдруг засмеялась коротко, нервно.
— Ну всё. Поздравляю. Опять вечер мечты.
— Тебе обязательно было её добивать? — устало спросил Сергей.
— А ей обязательно было вешать на меня свой протез, свою злость, свою старость и, на всякий случай, мировой заговор?
— Она напугана.
— А я что, на курорте? — Лиза подняла на него глаза. — Я на работе с людьми целый день, потом дома экзамен на терпение. У твоей мамы любимая забава — ставить меня к стенке и смотреть, когда моргну.
Сергей сел на табурет.
— Ты же понимаешь, что ей правда страшно. Деньги большие.
— Понимаю. Но я не банкомат и не громоотвод.
Он молчал. На кухне тихо убегала вода из кастрюли. Из пакета с продуктами торчал батон и пакет молока — всё как в обычный вторник, если не считать того, что у них в прихожей только что чуть не случилась семейная драка.
На следующий день Сергей поехал к матери. Ольга Петровна сидела на кухне в халате, в очках, перед ней лежали договор, чеки, снимки, ручка и старый калькулятор.
— Ты чего, бухгалтерию открыла? — попытался пошутить Сергей.
— Считаю, сколько стоит моя наивность, — сухо ответила она. — Проходи.
— Мам, давай нормально. Без вчерашнего.
— А вчера что было? Праздник урожая? — она хмыкнула. — Садись. Вот договор. Вот чеки. Вот выписка. Я уже соседке Зое дала почитать. Она сказала: «Не вздумай молчать». И правильно сказала.
Сергей взял бумаги.
— Соседка Зоя у нас, конечно, Верховный суд.
— Зато голова на месте. Не то что у некоторых.
Он пролистал договор.
— Слушай… а почему тут стоит «индивидуальная конструкция премиум-класса»? Ты же говорила, тебе врач советовал средний вариант.
Ольга Петровна отвела глаза.
— Ну… он сказал, что этот надёжнее. И эстетика лучше.
— Мам, эстетика тебе зачем на шестьсот тысяч?
— А что, мне уже и выглядеть прилично нельзя? — резко ответила она. — Или если пенсионерка, так пусть сидит в байковом халате и улыбается тем, что осталось?
Сергей мягче сказал:
— Да можно всё. Просто надо понимать, за что платить.
— Я и понимала. Мне сказали: будет удобно, красиво, надолго. Я поверила.
Он посмотрел на мать и вдруг увидел не грозную Ольгу Петровну, а женщину, которая очень не хотела стареть. Которая накопила деньги не от хорошей жизни. Которая, может, первый раз в жизни решила сделать что-то не «по скромности», а «по-человечески».
— Ладно, — сказал он. — Поехали в клинику. Официально. Без крика.
— А твоя?
— Не начинай.
— Я только спросила.
— Лиза, скорее всего, тоже поедет, — выдохнул Сергей. — Потому что с ней или без неё вопрос всё равно решать надо.
Ольга Петровна долго молчала, потом буркнула:
— Только пусть не строит из себя директора мира.
В клинике их встретили холодной вежливостью. Белые стены, стойка администратора, запах кофе и антисептика — всё как везде, где за большие деньги обещают не больно и красиво.
Лиза подошла через пять минут в рабочем костюме, собранная, с планшетом.
— Я записала нас к заместителю главврача, — сказала она деловым тоном. — Говорить будем спокойно. Перебивать друг друга не надо. Все документы у вас?
— Есть, — ответила Ольга Петровна, поджав губы. — Спасибо, начальник штаба.
— Не за что, — ровно бросила Лиза.
В кабинете замглавврача сидел гладкий мужчина лет сорока пяти с выражением лица «я очень занят, но ради вашего скандала найду минуту».
— Ольга Петровна, давайте разберёмся, — сказал он. — Нам важно ваше состояние.
— Конечно важно, — усмехнулась Ольга Петровна. — Особенно после оплаты.
Лиза положила перед ним бумаги.
— Пациентка жалуется на дискомфорт, боли при жевании и нарушения фиксации. Мы просим выдать копии всей документации, организовать врачебную комиссию и рассмотреть вопрос об устранении недостатков за счёт клиники.
Замглавврача посмотрел на неё внимательнее.
— Елизавета Андреевна, вы здесь как родственник или как сотрудник?
— Как сотрудник, которому не всё равно, что происходит с пациентом, которого сюда привели по её рекомендации, — жёстко сказала Лиза. — И как родственник тоже.
Ольга Петровна фыркнула, но промолчала.
Замглавврача нажал кнопку вызова, попросил пригласить ортопеда и юриста клиники. Разговор затянулся на час. Говорили много, по кругу, с медицинскими терминами, от которых у Сергея начинала болеть голова.
— Мы не признаём вину до комиссии, — сказал юрист.
— А пациентка не обязана молчать до второго пришествия, — парировала Лиза.
— Прошу без эмоций.
— Без эмоций — это когда людям табуретку продали как кресло, — сухо заметила Ольга Петровна. — А тут рот, извините.
Вышли они уставшие, но с результатом: клиника назначала повторную диагностику за свой счёт, комиссию и при подтверждении дефектов — переделку без доплат.
— Спасибо, — сказала Ольга Петровна уже в коридоре, не глядя на Лизу.
— Не мне спасибо. Бумагам и тому, что вы всё сохранили, — ответила Лиза.
— Ты всё равно могла не ехать.
— Могла.
— Но поехала.
— Не делайте из этого мелодраму, — устало сказала Лиза. — Я просто люблю, когда всё по-человечески и без цирка.
— Поздно, цирк уже приехал, — буркнул Сергей.
На этом можно было бы поставить точку и выдохнуть. Но в семьях точки ставятся редко. Обычно там запятые, многоточия и чей-нибудь крик из кухни.
Через две недели комиссия подтвердила: конструкцию нужно переделывать. Клиника согласилась сделать всё за свой счёт и вернуть часть денег за первоначальный этап. Ольга Петровна получила это письмо и, казалось бы, должна была успокоиться. Но вместо мира началось другое.
Она стала звонить Сергею по три раза в день.
— Ты заедешь?
— После работы, мам.
— После работы ты всегда усталый. А мне кран опять капает.
Или:
— Сергей, у меня интернет пропал.
— Мам, роутер перезагрузи.
— Я тебе кто, айтишница?
Или:
— Лиза дома?
— Дома.
— Тогда я не поеду. У меня нет настроения.
Лиза сначала делала вид, что ей всё равно. Потом перестала.
— Ты заметил, — сказала она однажды вечером, нарезая салат, — что твоя мама теперь каждый вопрос решает через тебя, даже если может сама?
— Она после этой истории нервная.
— Она всегда была нервная. Просто теперь у неё официальный повод.
— Лиз…
— Нет, послушай. Я не про кран и не про интернет. Я про то, что она тебя обратно к себе тянет. Тихо, аккуратно, под видом беспомощности. И ты ведёшься.
— Я её сын.
— А ещё мой муж. И отец нашего сына, между прочим, которому ты третий выходной обещаешь шкаф собрать.
Сергей сел, потёр переносицу.
— Я разрываюсь.
— Так перестань разрываться молча. Потому что молча ты всегда выбираешь не меня. Ты выбираешь того, кто громче.
Эта фраза повисла тяжело.
— Неправда, — тихо сказал он.
— Правда. Просто неприятная.
Он хотел возразить, но не нашёл чем. За окном моросил мартовский дождь, во дворе кто-то материл машину, не заводившуюся с третьего раза. На плите шипела сковорода. У нормальных людей в такое время спорят про цены, про школу, про путёвки на лето. А у них всё крутилось вокруг одного и того же: кому Сергей должен больше.
Через месяц клиника начала переделку. Ольга Петровна стала спокойнее внешне, но колючее внутри. Лиза держала дистанцию. Сергей лавировал между ними, как маршрутка между ямами: трясёт, шумно, а деваться некуда.
И тут в историю, как это обычно бывает, вмешались деньги ещё раз.
В субботу Ольга Петровна приехала без звонка. В руках — коробка с пирожками и лицо человека, который «просто мимо проходил», но заранее готовился к бою.
— У вас дверь почему не смазана? — спросила она вместо здрасьте. — Скрипит, как моя совесть после кредита на холодильник в девяносто восьмом.
— Проходите, — сухо сказала Лиза.
За столом сидел их взрослый сын Илья, приехавший из Подольска на выходные. Двадцать семь лет, борода, ипотека, вечный цинизм молодого мужчины, который уже понял, что скидки для взрослых не предусмотрены.
— О, бабушка, — обрадовался он. — Ты как?
— Лучше всех, конечно. Особенно когда меня тут любят.
Илья посмотрел на родителей.
— Началось?
— Ещё нет, — пробормотал Сергей. — Но мотор уже прогрет.
Пили чай. Ольга Петровна принесла пирожки, Илья рассказал про работу, Лиза молча ставила чашки. И вдруг Ольга Петровна как бы невзначай сказала:
— Я, между прочим, решила дачу продать.
Сергей поднял голову.
— Какую дачу?
— Нашу, в Кратово. Что ты так смотришь? Я туда второй год почти не езжу. Сил нет, автобус неудобный, соседи шумные. А деньги нужны.
— На что? — спросил Илья.
— На жизнь. На зубы. На себя. Или мне у вас разрешение спрашивать?
Лиза медленно поставила чайник.
— Это ваша дача, — сказала она. — Разрешение не нужно. Просто странно, что вы раньше говорили: «Это Сергею потом останется».
— Потом — это когда? Когда я сама себе уже чай не налью? — съязвила Ольга Петровна. — Очень удобно выстроились все вокруг моего «потом».
Сергей нахмурился.
— Мам, я ни разу не просил у тебя дачу.
— Конечно. Ты вообще у меня ничего не просишь. Ты только молчишь, когда тебе удобно.
— Что это значит?
— А то, — отрезала она. — Мне Зоя вчера сказала, что видела Лизу в МФЦ.
В комнате повисла пауза.
— И что? — спросила Лиза.
— А то, что, может, ты уже по моей даче справки собираешь? Очень шустро.
Илья даже поперхнулся чаем.
— Бабуль, ты сейчас серьёзно?
Лиза медленно выпрямилась.
— Я была в МФЦ, потому что подавала документы на перерасчёт по квартире. На вашей даче свет клином не сошёлся.
— А мне откуда знать? После всей этой истории я уже ничему не удивлюсь.
— Зато я удивлюсь, — сказала Лиза, и голос у неё стал опасно тихим. — До какой степени можно жить подозрением и делать из всех воров.
— Не начинай.
— Нет, это вы не начинайте. То я вас в клинику заманила, то на дачу покушаюсь. Может, сразу скажете, что я и дождь в Подмосковье организую, чтобы вам суставы крутило?
— Лиза, — одёрнул Сергей.
— Нет, пусть договорит, — с горькой усмешкой сказала Ольга Петровна. — У неё язык хорошо подвешен.
И тут неожиданно заговорил Илья.
— А можно я? — спросил он и постучал ложкой по чашке. — Раз уж у нас тут семейное ток-шоу без рекламы.
Все замолчали.
— Бабушка, ты правда думаешь, что мама на твою дачу охотится? На шесть соток, где туалет на улице и забор держится на честном слове?
— Илья!
— Что «Илья»? — он развёл руками. — Давайте уже честно. У нас в семье все ходят вокруг да около, как будто правда заразная. Бабушка боится остаться одной и без контроля. Мама устала быть виноватой. Папа вообще чемпион мира по уклонению от прямой речи. А потом все удивляются, откуда скандалы.
Сергей покраснел.
— Очень взрослый стал, смотрю.
— Пришлось, пап. У вас тут либо взрослеть, либо сойти с ума от намёков.
Ольга Петровна отвернулась к окну.
— Я никого не держу. Хотите — живите как хотите.
— Да? — Илья наклонился к ней. — Тогда зачем ты папе звонишь по три раза в день? Зачем говоришь, что дача ему «потом останется», а теперь обижаешься, будто у тебя её уже отбирают? Ты не деньги защищаешь. Ты место своё защищаешь. Только делаешь это так, что все вокруг чувствуют себя подлецами.
Ольга Петровна резко встала.
— Вот спасибо, внучек. Дожила. Меня уже и молодёжь воспитывает.
— Не воспитывает, — спокойно сказал Илья. — Просто надоело смотреть, как вы друг друга жуёте годами. Хуже любого протеза.
Сергей невольно хмыкнул. Лиза тоже, несмотря на злость, дёрнула уголком рта.
Ольга Петровна оглядела их и вдруг села обратно, как будто из неё воздух выпустили.
— Я правда так выгляжу? — тихо спросила она.
Никто не ответил сразу.
— Да, — честно сказала Лиза. — Иногда именно так.
— Замечательно, — прошептала Ольга Петровна. — Всю жизнь старалась быть нужной, а вышло — навязчивая старая женщина с дачей и претензиями.
— Не с дачей и претензиями, — неожиданно мягко сказал Сергей. — А с обидой. Которую ты всё время прячешь за командный голос.
Она посмотрела на него долго, внимательно.
— А ты? Ты за чем прячешься?
Сергей усмехнулся без радости.
— За тишиной. Очень плохое укрытие, кстати.
Лиза села напротив свекрови.
— Давайте без театра, ладно? Никто у вас ничего не отбирает. И никто не хочет, чтобы вы сидели одна и считали таблетки. Но вы тоже должны понять: я не враг. Я не пришла в вашу жизнь, чтобы вас выжить. Я пришла жить со своим мужем. Это разное.
Ольга Петровна повела плечом.
— А мне всё казалось, что как только сын женится — мать автоматически становится лишней деталью. Как старая стиральная машина на даче: вроде выбросить жалко, а в квартиру уже не тащат.
— Мам, — вздохнул Сергей, — ну зачем ты всё сводишь к драме?
— Потому что без драмы вы меня не слышите, — честно сказала она.
И в этой фразе было столько голой правды, что всем стало неловко.
Молчание нарушил Илья:
— Ну вот. Наконец-то кто-то сказал нормальное предложение без подкола.
— Не привыкай, — буркнула Ольга Петровна.
Потом было ещё много слов. Уже не таких острых, но тяжёлых. Про то, как Ольга Петровна боялась, что после пятидесяти с лишним жизнь начнёт сужаться до кухни, аптек и телевизора. Про то, как ей хотелось хоть раз сделать что-то дорогое для себя и не чувствовать вины. Про то, как Лиза устала жить в режиме постоянной проверки на пригодность. Про Сергея, который двадцать лет подряд пытался всех не расстраивать и в итоге расстроил всех сразу.
Под конец Ольга Петровна вздохнула и сказала:
— Ладно. С дачей погорячилась. Не буду пока продавать. Тем более там яблоня в прошлом году только ожила. Жалко её.
— Вот и славно, — сказал Сергей.
— Но и обещать, что она тебе «останется», тоже не буду. Не люблю я эти разговоры заранее.
— И правильно, — вставила Лиза. — Это ваше имущество. По закону и по-человечески.
Ольга Петровна впервые за долгое время посмотрела на неё без колючек.
— Ты всё со своим законом.
— Потому что когда по закону, меньше поводов потом орать на кухне.
— А без ора на кухне скучно, — неожиданно сказала Ольга Петровна.
Илья рассмеялся.
— Ну всё, лед тронулся.
Через месяц клиника закончила переделку. Работу действительно исправили, часть денег вернули. Ольга Петровна сама, без подсказок, написала заявление, сходила за документами и даже умудрилась поставить на место администратора, который пытался разговаривать с ней сверху вниз.
— Учись, — сказала она потом Сергею по телефону. — Я теперь, между прочим, зубастая в переносном смысле тоже.
Лиза на это только закатила глаза, но без злости.
Мира, как в кино, не случилось. Они не бросились друг другу на шею, не стали печь общие пироги и выкладывать фотографии с подписью «семья — главное». Нет. Ольга Петровна по-прежнему могла уколоть, Лиза — ответить, Сергей — вздохнуть, как человек, которого в этой жизни назначили прокладкой между двумя плитами. Но что-то сдвинулось.
Во-первых, исчезла ложь. Та самая вязкая, бытовая, привычная ложь, когда говорят «всё нормально», а у самих внутри целый базар. Во-вторых, Сергей впервые за много лет начал говорить сразу, а не после катастрофы.
Однажды вечером он сказал матери:
— Я в субботу не приеду. Мы с Лизой едем выбирать шкаф Илье. И нет, это не значит, что я тебя бросил.
И мир не рухнул.
А в другой раз Лиза сказала Ольге Петровне:
— Если хотите, я дам контакт юриста по медспорам. Хороший, без разводов на деньги.
И это тоже не стало поводом для скандала.
Самое смешное случилось летом. Ольга Петровна всё-таки позвала всех на дачу — «на шашлыки, пока я не передумала». И когда Лиза приехала, увидела на калитке новую табличку, вырезанную кривовато, но с душой: «Посторонним вход воспрещён. Родственникам — по предварительному согласованию».
— Это вы сами придумали? — спросила Лиза.
— Нет, — гордо ответила Ольга Петровна. — С Ильёй. У него юмор дурацкий, у меня опыт.
— Подходит идеально, — сказала Лиза.
Они переглянулись и вдруг обе улыбнулись. Не сахарно, не по сериалу, а как люди, которые друг друга всё ещё не выбрали бы в подруги, но уже хотя бы перестали считать личным стихийным бедствием.
Сергей, глядя на них с мангалом в руках, тихо сказал:
— Господи, неужели дожил.
— Не радуйся раньше времени, — бросили они опять хором.
Илья захохотал так, что чуть не уронил шампуры.
В тот вечер никто не ругался. Почти. Только спорили, как мариновать мясо и почему внуки вечно едят один кетчуп. Но это был уже нормальный, человеческий спор. Без обвинений в предательстве, без подсчёта, кто кому сколько должен за любовь, за возраст, за прошлое.
Иногда семье не нужен большой подвиг. Иногда достаточно, чтобы каждый наконец перестал врать: один — что справляется, другая — что не обижена, третья — что злится только из-за денег. И когда всё это выговаривается, остаются не идеальные люди, а живые. Колючие, смешные, упрямые, местами невыносимые. Но свои.
А дверь в квартиру с тех пор Ольга Петровна старалась закрывать потише.
— Хрусталь жалко, — объясняла она.
Хотя все прекрасно знали: не хрусталь. Просто она наконец поняла, что грохот в семье слышнее всего не в серванте, а в сердце.
Конец.
— А с какой стати мои родители должны тогда покупать нам квартиру.. Расскажи, пожалуйста…