— Юля, ты опять этот майонез купила? В нём же сплошной крахмал и пальмовое масло, ложка стоит, как в цементе. Я же просила брать тот, в стеклянной банке, он хоть на продукт похож. Или тебе всё равно, чем мужа кормить?
Галина Петровна сидела за столом неестественно прямо, словно проглотила лом, и аккуратно, мизинцем отставляя край бумажной салфетки, ковыряла вилкой в свежем салате. Её маленькие, глубоко посаженные глазки сканировали кухню в поисках малейшего изъяна: пятна на скатерти, развода на бокале или крошки на полу. Она была здесь всего второй день, а казалось, что воздух в квартире уже стал плотным и вязким от бесконечных замечаний.
Юля, стоявшая у плиты спиной к свекрови, лишь коротко выдохнула через нос, сдерживая желание швырнуть половник в раковину. Она знала это правило: отвечать бесполезно. Любое слово будет вывернуто наизнанку и использовано как доказательство её, Юлиной, некомпетентности.
Андрей, сидевший напротив матери, устало потёр переносицу. Он только вернулся со смены, голова гудела, и меньше всего ему хотелось участвовать в кухонных баталиях.
— Мам, нормальный майонез. Обычный. Ешь, пожалуйста. Мы с работы уставшие, давай просто поужинаем без разбора химического состава продуктов.
— Я о твоём здоровье пекусь, сынок, — тут же парировала Галина Петровна, отправляя в рот крошечный кусочек огурца с таким видом, будто совершает подвиг. — У тебя желудок с детства слабый, я тебе всё на пару готовила, перетирала, ночей не спала. А жена твоя молодая, ей проще готового в магазине набрать, чем у плиты постоять. Кстати, Андрюша, ты хлеб купил? Я бородинский просила, а тут только этот батон ватный лежит.
Андрей машинально похлопал себя по карманам джинсов и чертыхнулся.
— Чёрт, забыл. В голове каша с этим отчётом. Ладно, сейчас сбегаю, тут магазин в доме до десяти работает, успею.
Он резко встал из-за стола, ножки стула противно скрипнули по ламинату. В прихожей было темно, горел лишь тусклый свет, падающий из кухни. Андрей начал шарить по привычным местам: полка под зеркалом, тумбочка, вешалка для ключей. Пусто. Он проверил карманы своей куртки — ничего.
— Юль! — крикнул он, не оборачиваясь. — Ты ключи мои не видела? Я их вроде на комод кидал, когда пришёл.
Вместо жены отозвалась мать. Её голос прозвучал как-то слишком услужливо, с ноткой приторной заботы, которая всегда настораживала Андрея, но сейчас он был слишком раздражён, чтобы анализировать интонации.
— Посмотри у Юли в пальто, сынок. Она вчера твоими ключами почту проверяла, я видела. Может, в карман сунула и забыла. Женщины, они же такие рассеянные, особенно когда голова другим забита. Своими делами, например.
Андрей хмыкнул и протянул руку к вешалке. Бежевое кашемировое пальто жены висело крайним. Он хорошо помнил, сколько оно стоило, и как Юля радовалась этой покупке. Он сунул руку в правый карман — пусто, только пачка влажных салфеток и старый чек с заправки.
— Нету тут, мам, — буркнул он, перекладывая руку в левый карман.
Пальцы наткнулись на что-то мягкое, тканевое, свернутое в тугой, небрежный комок. На ощупь это точно были не ключи. Скорее, какая-то тряпка или платок. Андрей, нахмурившись, потянул предмет наружу. Ткань зацепилась за подкладку, и ему пришлось дернуть сильнее.
В свете кухонной лампы он развернул находку. Это были трусы. Мужские семейные трусы-боксеры. Тёмно-синие, в дурацкую мелкую красную клетку. Размер был огромный — XL, если не больше, парашюты для необъятного зада. Андрей, который носил уверенный M и предпочитал строгое однотонное бельё, замер.
Он держал в руках чужое, дешёвое нижнее бельё, которое только что достал из кармана пальто своей жены. Ткань была новой, жесткой, ещё пахла магазинной пропиткой и крахмалом, этикетки на ней не было, но выглядела вещь так, словно её в спешке запихнули в карман, чтобы спрятать.
В прихожей повисла тяжёлая, звенящая пауза. Только холодильник на кухне привычно гудел, да тикали настенные часы, отмеряя секунды до взрыва. Андрей медленно поднял глаза на дверной проём. Там уже стояла Галина Петровна. Она смотрела на трусы с выражением брезгливого ужаса и шока.
— Это что такое? — тихо спросил Андрей, чувствуя, как кровь начинает горячей волной приливать к лицу, а в висках застучал пульс.
— Господи… — прошептала мать, прикрывая рот ладонью, её глаза округлились. — Андрюша… Это же мужские. Это же… совсем не твои. Откуда они у неё?
На шум вышла Юля, вытирая мокрые руки кухонным полотенцем. Она выглядела усталой, пряди волос выбились из хвоста.
— Андрей, ключи на тумбочке, я их просто журналом прикрыла случайно, когда убиралась… — она осеклась на полуслове, увидев застывшую позу мужа и странный предмет в его руках. — Что это? Ты чего застыл?
Андрей сделал шаг к ней, выходя из полумрака коридора на свет. Он грубо встряхнул клетчатую тряпку перед её лицом, словно предъявлял улику на месте преступления. Его лицо исказилось, превратившись в маску, которую Юля никогда раньше не видела.
— Это я у тебя хочу спросить, — голос его был низким, хриплым, в нём не было вопроса, только угроза. — Что это такое, Юля? Чьи это трусы в твоём кармане?
Юля непонимающе уставилась на синюю ткань. Она несколько раз моргнула, пытаясь осознать происходящее. Ситуация казалась настолько абсурдной, что первой реакцией было желание рассмеяться, но взгляд мужа был страшным.
— Я… я не знаю, — растерянно произнесла она, опуская полотенце. — Андрей, это какой-то бред. Откуда ты это взял?
— Из твоего кармана! — рявкнул он так, что Юля вздрогнула. — Мама сказала проверить карманы, и вот! Ты кого-то прятала? Или это подарок твоему… кому? Кому ты это купила? Или, может, кто-то забыл у тебя свои портки, а ты припрятала на память?
— Андрей, ты с ума сошёл? — Юля шагнула назад, упираясь поясницей в кухонный стол. — Какие портки? Я это пальто надевала последний раз три дня назад! Там ничего не было!
— Значит, появилось! — вмешалась Галина Петровна. Она больше не сидела за столом. Она стояла рядом с сыном, словно его тень, и её голос, обычно скрипучий, теперь звенел от негодования. — Само появилось? Ветром надуло? Ой, Юля, не ври хоть сейчас. Я же видела, как ты дергалась весь вечер, телефон из рук не выпускала. Всё смс-ки какие-то строчила. Думала, мы слепые? Я сыну давно говорила — присмотрись, Андрюша, присмотрись. Слишком уж она у тебя… свободная. Вот и присмотрелся.
Андрей швырнул синюю тряпку на стол. Она упала прямо в тарелку с недоеденным салатом, перекрыв собой кусочки огурцов и помидоров. Это выглядело настолько сюрреалистично и грязно, что Юля невольно отшатнулась, словно увидела на столе дохлую крысу.
— Я жду, — прошипел Андрей. Его лицо пошло красными пятнами, а вены на шее вздулись. — Ты молчишь, потому что придумываешь оправдание? Или потому что нечего сказать?
Юля перевела взгляд с мужа на свекровь. Галина Петровна стояла, поджав губы, и в её позе читалось торжество справедливости, смешанное с притворной скорбью. Она качала головой, словно говоря: «Я же предупреждала».
— Андрей, ты сейчас серьёзно? — голос Юли стал твёрдым и холодным. Шок прошёл, уступая место злости. — Ты веришь, что я хожу с чужими мужскими трусами в кармане? Зачем? Как сувенир? Или я, по-твоему, фетишистка? Это же бред сумасшедшего.
— Не смей называть сына сумасшедшим! — тут же вклинилась Галина Петровна. Она подошла к столу, но не села, а нависла над ним, опираясь руками о столешницу. — Факты, милочка, вещь упрямая. Вот они, факты, в майонезе лежат. А ты всё изворачиваешься. Я же молчала, Андрюша, не хотела тебя расстраивать раньше времени…
Андрей резко повернулся к матери: — О чём ты молчала?
Галина Петровна тяжело вздохнула, картинно приложив руку к груди.
— Да о том, сынок. Ты на работе сутками, деньги зарабатываешь, семью обеспечиваешь. А она? Ты думаешь, я не вижу? В прошлый вторник, когда ты в командировке был, я звонила ей в десять вечера. Городской не отвечал, мобильный — занят. Час занят, два занят. С кем можно два часа болтать? С мамой? Так у неё мать в деревне, там связь плохая. А потом она мне перезванивает, запыхавшаяся, голос дрожит. «Ой, я в душе была». Два часа в душе? Кожа не слезла?
— Я делала отчёт! — Юля повысила голос, чувствуя, как липкая паутина лжи начинает её опутывать. — Я разговаривала с начальником отдела, у нас горели сроки! Андрей, ты же знаешь, у нас закрытие квартала!
— Начальник, значит… — протянул Андрей, и в его глазах блеснул недобрый огонь. Ревность, которая всегда дремала в нём где-то глубоко, теперь, подпитанная словами матери и вещественным доказательством, вырвалась наружу, сметая логику. — А начальник у тебя, случайно, не шкаф под два метра? Судя по размеру этих парашютов, там мужик крупный. Не то что я, да?
Он с отвращением ткнул пальцем в синюю ткань.
— Тебе со мной скучно стало? Захотелось кого-то помощнее? Погрубее? Я для тебя стараюсь, ипотеку тяну, а ты мне рога наставляешь прямо в моей квартире?
— Да не было никого! — крикнула Юля. — Галина Петровна, что вы несёте? Зачем вы врёте? Вы же сами просили меня не звонить вам поздно, потому что у вас давление!
— Не смей на мать голос повышать! — рявкнул Андрей, ударив кулаком по столу. Посуда жалобно звякнула. — Она единственная здесь, кто обо мне думает! Она мне глаза открыла! Я, дурак, хожу, ничего не замечаю, цветы тебе дарю, а у тебя в карманах трусы любовников!
— Андрюша, успокойся, тебе нельзя волноваться, — запричитала мать, гладя его по плечу, но при этом не сводя злого, колючего взгляда с невестки. — Она того не стоит. Гнать её надо, сынок. Гнать поганой метлой. Такая если один раз предала, предаст и второй. Посмотри на неё, стоит, глазами хлопает, ни стыда, ни совести. Даже не плачет. Другая бы на коленях ползала, прощения вымаливала, а эта — королева! Гордая! Значит, точно рыльце в пуху.
Юля смотрела на мужа и не узнавала его. Человек, с которым она прожила три года, которого любила и считала своей опорой, сейчас превратился в чужого, злобного незнакомца. Он не хотел слушать. Он хотел верить в худшее. Ему было удобнее поверить в грязь, чем включить мозг.
— Ты правда веришь, что я способна на такое? — тихо спросила она, глядя ему прямо в глаза. — Андрей, включи логику. Если бы у меня был любовник, неужели я была бы настолько тупой, чтобы принести его бельё домой и положить в карман пальто, которое висит в общем коридоре?
— Преступники всегда прокалываются на мелочах, — философски заметила Галина Петровна. — Бог шельму метит. Забыла, поторопилась, может, выпившая была. Откуда мне знать, чем вы там занимались? Может, ты их стирать принесла, заботливая ты наша.
Андрей, казалось, не слышал аргументов жены. Он был уже там, в своей накрученной реальности, где Юля смеётся над ним с каким-то громилой.
— Убирайся, — вдруг сказал он. Тихо, но от этого слова прозвучали ещё страшнее.
Юля замерла. — Что?
— Собирай вещи и проваливай, — повторил он громче, с ненавистью глядя на неё. — Я не хочу тебя видеть. Не хочу дышать с тобой одним воздухом. Мне противно. Ты… ты просто грязь.
— Но, Андрей… Сейчас ночь на дворе. Куда я пойду? — Юля всё ещё не могла поверить, что это происходит на самом деле.
— А мне плевать! — заорал он, брызгая слюной. — Иди к своему толстозадому! К тому, чьи трусы ты носишь! Пусть он тебя кормит, поит и спать укладывает! Вон из моего дома! Сейчас же!
Галина Петровна довольно кивнула, поджав губы. — Правильно, сынок. Нечего заразу в доме держать. Пусть идёт. Квартира твоя, ты на неё заработал, а она здесь никто. Приживалка.
Юля медленно выдохнула. Внутри что-то оборвалось. Струна, которая держала её напряжение, лопнула, оставив после себя звенящую пустоту. Она больше не хотела оправдываться. Не перед кем было. Перед ней стояли два человека: один — ослеплённый ревностью и глупостью, другая — расчётливая интриганка, упивающаяся своей властью.
Она молча развернулась и пошла в спальню. Ни слёз, ни истерик. Только холодное презрение.
— Давай-давай, пошевеливайся! — крикнула ей в спину свекровь. — И ключи на тумбочку положи, не забудь! А то знаем мы таких, потом половину квартиры вынесут, пока хозяев нет.
Андрей тяжело опустился на стул, обхватив голову руками. Его плечи вздрагивали. Галина Петровна тут же подскочила к нему, наливая воды в стакан.
— Ничего, сынок, ничего, — ворковала она, гладя его по коротко стриженным волосам. — Переболит. Зато теперь ты свободен. Найдём тебе хорошую, домашнюю, нашу. А эта… пусть катится. Я сразу видела — не пара она тебе, не пара. Гнилая она внутри.
На кухне повисла тишина, нарушаемая лишь тяжёлым дыханием Андрея. Он смотрел на злополучные синие трусы в салате и чувствовал, как жизнь, которую он строил, рушится, оставляя во рту привкус пепла и дешёвого майонеза. Он ещё не знал, что разрушение только началось, и финал этой ночи будет куда страшнее, чем он мог себе представить.
В квартире повисла тишина, но это была не та тишина, которая дарит покой. Это была мёртвая, вакуумная пустота, какая бывает после разрушительного взрыва. Из спальни доносились лишь приглушённые звуки: шорох одежды, щелчок открываемого чемодана, звон вешалок. Юля не хлопала дверцами шкафа, не рыдала, не шмыгала носом. Она собиралась с пугающей методичностью, будто готовилась к этой эвакуации всю жизнь. И именно это спокойствие ранило Андрея сильнее, чем любые крики. Оно означало, что мосты не просто горят — они уже рухнули в пропасть.
Галина Петровна сидела за столом, победоносно выпрямив спину, но при этом старательно изображая вселенскую скорбь. Она маленькими глотками пила остывший чай, периодически охая и прикладывая ладонь к груди. В её взгляде, устремлённом на сына, читалась смесь жалости и торжества: «Видал? Я же говорила. Мать не обманет».
— Не переживай так, Андрюша, — затянула она свою песню, видя, как сын невидящим взглядом сверлит стену. — Всё, что ни делается — к лучшему. Господь отвёл. Представь, если бы дети пошли? Кого бы она воспитала? Таких же… гулящих. А ты молодой, видный, найдём тебе достойную. У тёти Вали дочка, Леночка, помнишь? Скромная, учительница, пироги печёт — ум отешь. Не то что эта… карьеристка.
Андрей молчал. В ушах стоял гул, а перед глазами всё ещё маячили те проклятые синие трусы, утонувшие в майонезе. Его тошнило. От ситуации, от себя, от запаха еды, который теперь казался запахом предательства.
— Ой, что-то мне совсем дурно, — вдруг сменила тональность Галина Петровна, скривившись и схватившись за сердце. — Закололо, прям кинжалом режет. Перенервничала я за тебя, сынок. Давление, наверное, скакнуло под двести. Андрюша, принеси мне таблетки, а? В сумке, в коридоре, на комоде стоит. Там косметичка маленькая, красная.
Андрей медленно, словно во сне, поднялся. Ноги были ватными. — Сейчас, мам.
Он вышел в коридор. Проходя мимо спальни, он мельком увидел Юлю. Она стояла у шкафа, сбрасывая свои блузки в раскрытый на кровати чемодан. Её лицо было каменным, абсолютно белым, губы сжаты в тонкую нитку. Она даже не повернула голову в его сторону. Андрей почувствовал укол совести, но тут же задавил его новой волной злости — ведь это она виновата! Она!
Он подошёл к комоду, где стояла массивная сумка матери из кожзама. Галина Петровна всегда возила с собой половину аптеки, запасные очки и кучу всякого хлама «на всякий случай». Андрей щёлкнул замком и раскрыл сумку. В нос ударил резкий запах корвалола, смешанный с ароматом старой пудры и мятных конфет.
— Ну где они там… — пробормотал он, раздвигая содержимое.
Косметичка нашлась на дне. Андрей достал её, выудил блистер с таблетками, но когда вынимал руку обратно, пальцы зацепили какой-то скомканный бумажный комок, лежавший в боковом кармашке, который был приоткрыт. Бумажка вывалилась на пол. Андрей, чертыхнувшись, наклонился, чтобы поднять её и выбросить в мусорку.
Это был чек. Обычный кассовый чек из супермаркета, длинный и мятый. Андрей уже занёс руку над ведром, но взгляд случайно зацепился за время, пробитое внизу жирным шрифтом: 19:45.
Он замер. Мать пришла к ним в восемь. Значит, она заходила в магазин буквально перед самым домом. Машинально, без всякой задней мысли, Андрей разгладил чек на ладони. Список покупок был коротким.
1. Хлеб «Бородинский» — 1 шт. 2. Вода негазированная 0.5 л — 1 шт. 3. Трусы муж. боксеры XL, кл., син/кр — 1 шт.
Буквы заплясали перед глазами. Андрей моргнул, думая, что ему померещилось. Он поднёс чек ближе к лицу, к свету лампы. Нет, не померещилось. Чёрным по белому, термопечатью выжжено: «Трусы мужские». Артикул. Цена — 399 рублей.
В голове что-то щёлкнуло, словно встал на место последний пазл в сложной головоломке, превращая хаос в чудовищно чёткую картину.
Андрей посмотрел на время на чеке. 19:45. Магазин в соседнем доме. Потом он вспомнил, как мать зашла в квартиру: «Ой, Андрюша, я тут хлебушка купила, свежего». Вспомнил, как она сразу же попросила Юлю сделать чай, а сама осталась в коридоре «снять сапоги». Вспомнил, как настойчиво она отправляла его искать ключи именно в карманах пальто жены. Вспомнил её «шок» и те самые трусы, которые лежали сейчас в тарелке с салатом. XL. Синие. В красную клетку. Новые, без этикетки, жёсткие.
Холод. Ледяной холод окатил его с головы до пят, вытесняя гнев на жену. На смену ему пришло ощущение такой гадливости, будто он только что искупался в помоях. Руки затряслись, но уже не от ярости, а от осознания бездны, в которую он только что заглянул.
— Андрюша! — донёсся из кухни капризный голос матери. — Ну ты где там? Мне совсем плохо!
— Иду, — хрипло отозвался он. Голос звучал чужим, незнакомым даже ему самому.
Андрей сжал чек в кулаке так, что побелели костяшки. Он медленно пошёл на кухню. Каждый шаг отдавался гулким ударом в висках. Он вошёл в помещение и увидел мать, которая всё так же сидела, картинно прижав руку ко лбу. При его появлении она страдальчески закатила глаза.
— Нашёл? Давай скорее, сердце выскакивает.
Андрей подошёл к столу. Он не дал ей таблетки. Он положил перед ней разглаженный, мятый чек. Прямо рядом с тарелкой, в которой покоилось вещественное доказательство её подлости.
— Что это? — Галина Петровна непонимающе уставилась на бумажку, щурясь без очков.
— Читайте, мама, — тихо сказал Андрей. В этом «вы» и «мама» было столько льда, что Галина Петровна невольно выпрямилась, убирая руку от «больного» сердца.
Она взяла чек, поднесла его к глазам. Секунда, другая. Андрей видел, как меняется её лицо. Сначала недоумение, потом — узнавание, и, наконец, — животный страх пойманного за руку вора. Краска отлила от её щек, делая лицо землистым. Рука с чеком дрогнула.
— Андрюша, это… это не то… — забормотала она, пытаясь скомкать бумажку. — Это я папе покупала… Да, папе! У него же бельё износилось, я и подумала…
— Папе? — перебил Андрей. Он говорил тихо, но каждое слово падало, как тяжёлый камень. — Папа умер пять лет назад, мама. Ты кому трусы купила? Призраку? Или ты забыла, что отца больше нет?
Галина Петровна замолчала, открывая и закрывая рот, как рыба, выброшенная на берег. Алиби рассыпалось в прах.
— Ты купила их сорок минут назад, — продолжил Андрей, чувствуя, как внутри поднимается волна ярости, но уже совсем другой — осознанной, страшной. — В магазине за углом. Пока я шёл домой. Ты пришла, отправила Юлю на кухню, сунула это дерьмо ей в карман, а потом разыграла спектакль.
— Я… я хотела проверить! — вдруг взвизгнула мать, понимая, что отпираться бесполезно, и переходя в атаку. — Я хотела убедиться, что ваша семья крепка! Если бы она была чиста, ты бы ей поверил! А раз ты поверил мне, значит, не всё у вас гладко! Я мать, я чувствую!
Андрей смотрел на неё и не узнавал. Перед ним сидела не та женщина, которая пекла ему пирожки в детстве. Перед ним сидел враг. Расчетливый, жестокий враг, который ради своего эго готов был сжечь его жизнь дотла.
Он набрал в грудь воздуха, чувствуя, как перехватывает горло от бешенства.
— Ты подложила в карман моей жены мужские трусы, чтобы я подумал, что у неё любовник! Я нашел чек на их покупку в твоей сумке! Ты хотела разрушить нашу семью и оставить будущих внуков без отца ради своей прихоти?! Это подлость высшего уровня, мама! Собирай свои вещи и уезжай в деревню. Я запрещаю тебе приближаться к моему дому и к моей жене!
В дверях кухни появилась Юля. Она стояла с чемоданом в руке, уже одетая в пальто. Она услышала последние фразы и теперь смотрела на свекровь не с ненавистью, а с брезгливостью, как смотрят на раздавленного таракана.
— Ты всё слышала? — спросил Андрей, не оборачиваясь к жене, но обращаясь к ней.
— Слышала, — тихо ответила Юля. — Я ухожу, Андрей. Мне неважно, что ты нашёл чек. Ты мне не поверил. Ты поверил тряпке и этой женщине. Этого достаточно.
— Нет, — Андрей резко повернулся к матери. Его глаза горели страшным огнём. — Никто никуда не уйдёт. Кроме тебя.
Он схватил сумку матери, которая стояла на стуле, и швырнул её к входной двери. Сумка ударилась о косяк, из неё высыпалась мелочь.
— Собирай свои вещи, я сказал! — прорычал он. — И уезжай в деревню! Прямо сейчас! Вон!
— Сынок! — взвыла Галина Петровна, вскакивая. — Ты мать выгоняешь?! Ночью?! Из-за какой-то девки?! Я же для тебя старалась! Я же жизнь положила!
— Заткнись! — заорал Андрей так, что стёкла в буфете задребезжали. — Не смей говорить о заботе! Ты не мать. Ты монстр. Ты хотела сделать меня одиноким и несчастным, чтобы я приполз к тебе и ел твой борщ до старости! Я запрещаю тебе приближаться к моему дому и к моей жене!
Он шагнул к ней, нависая всей своей массой.
— Вон отсюда. И чтобы я тебя больше не видел. У меня нет матери. Умерла она сегодня. Вместе с совестью.
Галина Петровна попятилась, прижимая руки к груди. В глазах сына она увидела то, чего никогда там не было — абсолютное, ледяное отчуждение. Это был не скандал. Это был приговор.
— Ты думаешь, я это для себя делала? — Галина Петровна вдруг перестала изображать сердечный приступ. Её лицо, только что искажённое наигранной болью, затвердело, превратившись в маску холодной, расчетливой ненависти. Она поняла: спектакль окончен, зрители разошлись, занавес оборвался. — Я тебя спасала, дурака!
Андрей не ответил. Он молча прошёл в коридор, схватил с вешалки пальто матери — тяжёлое, драповое, пахнущее нафталином и старой пудрой, — и швырнул его ей в лицо. Ткань глухо ударила женщину по плечу, но она даже не пошатнулась, словно вросла ногами в пол кухни, отстаивая свою территорию.
— Спасала? — переспросил он, и голос его был страшен своим спокойствием. Это был не крик, а скрежет металла по стеклу. — Ты подделала измену. Ты купила реквизит. Ты разыграла драму, чтобы я вышвырнул жену на улицу. Это не спасение, мама. Это диверсия. Ты террорист в собственном семье.
— Она тебя не достойна! — взвизгнула Галина Петровна, отшвыривая пальто. — Посмотри на неё! Стоит, как истукан! Ни слезинки не проронила! Нормальная баба бы в ногах валялась, а эта… гордячка! Я просто хотела ускорить неизбежное! Рано или поздно она бы тебе изменила, так лучше сейчас, пока детей нет, пока квартиру не распилили! Я мать, я сердцем чую гниль!
Андрей больше не слушал. Он действовал как робот, у которого перегорели предохранители, отвечающие за сыновьи чувства. Он подошёл к стулу, на котором висела сумка матери, и одним рывком вытряхнул всё её содержимое обратно внутрь. Расчёска, футляр для очков, початая пачка печенья — всё полетело в бездонное чрево кожзама вперемешку.
— Собирайся, — повторил он, кидая сумку ей под ноги. — У тебя две минуты. Если через две минуты ты не выйдешь за порог, я вынесу тебя вместе с этим стулом.
— Ты не посмеешь! — Галина Петровна задохнулась от возмущения, её щёки пошли багровыми пятнами. — Я тебя родила! Я ночей не спала! Я тебе жизнь дала, а ты меня на улицу, в ночь, из-за какой-то подстилки?!
— Эта «подстилка» — моя жена, — Андрей шагнул к ней вплотную, нависая скалой. — И она — единственный человек в этой комнате, у которого есть совесть. А ты… Ты сегодня потеряла сына. Ты сама, своими руками, вырезала себя из моей жизни. Вместе с этим чеком.
Он схватил её за локоть. Жёстко, без всякого почтения к возрасту. Пальцы сдавили мягкую ткань кофты. Галина Петровна испуганно ойкнула, впервые осознав, что физическая сила сейчас не на её стороне, и что её маленький Андрюша вырос и стал опасным чужим мужчиной.
— Пусти! Больно же! Ироды! — заголосила она, пытаясь вырваться, но Андрей тащил её к выходу, как нашкодившего кота.
В коридоре он сунул ей в руки сапоги. — Обувайся. Быстро.
Юля стояла в дверях спальни, всё ещё держась за ручку своего чемодана. Она наблюдала за этой сценой с выражением глубокой, смертельной усталости. Ей не было жаль свекровь. Ей было страшно от того, сколько грязи вскрылось за один вечер.
Галина Петровна, всхлипывая и проклиная всё на свете, кое-как натянула сапоги. Она пыталась застегнуть молнию дрожащими пальцами, но та заедала.
— Чтоб вам пусто было! — шипела она, брызгая слюной. — Живите! Грызитесь! Всё равно разбежитесь, помяни моё слово! Приползёшь ко мне, Андрюша, приползёшь на коленях, прощения просить будешь, а я дверь не открою! Я прокляну этот дом!
Андрей распахнул входную дверь. Холодный воздух с лестничной клетки ворвался в душную, пропитанную ненавистью квартиру.
— Вон, — коротко бросил он.
Галина Петровна схватила свою сумку, прижала её к груди, как щит, и шагнула на лестничную площадку. Обернувшись, она посмотрела на сына взглядом, полным яда.
— Подкаблучник, — выплюнула она. — Тряпка. Променял мать на дырку. Тьфу на тебя.
Андрей захлопнул дверь перед её носом. Грохот металла эхом разнёсся по подъезду, отсекая прошлое. Он дважды провернул замок, словно боялся, что этот кошмар может просочиться обратно через замочную скважину.
В квартире наступила тишина. Та самая, звенящая, давящая тишина, от которой закладывает уши. Слышно было только, как гудит холодильник и как тяжело, с хрипом, дышит Андрей, прислонившись лбом к холодной двери.
Он стоял так минуту, пытаясь успокоить бешено колотящееся сердце. Затем медленно повернулся и посмотрел на жену.
Юля всё так же стояла у стены. Её чемодан стоял рядом, как немой укор. Андрей выдохнул и сделал неуверенный шаг к ней. Ему казалось, что самое страшное позади. Он ведь сделал выбор. Он выгнал мать. Он защитил семью. Сейчас должно наступить облегчение и примирение.
— Юль… — он протянул к ней руку. — Всё. Её больше нет. Прости меня. Я был идиотом. Но я всё исправил. Распаковывай вещи.
Юля посмотрела на его протянутую руку, но не шелохнулась. В её глазах не было тепла. Там был лёд, ещё более холодный, чем тот, что был в глазах его матери.
— Ты ничего не исправил, Андрей, — тихо сказала она.
Он замер. — В смысле? Я же выгнал её. Я же увидел чек. Я понял, что она врала.
— Ты понял это только потому, что нашёл бумажку, — Юля горько усмехнулась. — А пять минут назад ты орал на меня, оскорблял и выгонял из дома. Ты поверил не мне, жене, с которой жил три года. Ты поверил грязным трусам и словам своей матери.
— Но улики были против тебя! — Андрей начал снова заводиться. Он ожидал благодарности, а получил новые претензии. — Любой бы на моем месте так подумал!
— Любящий бы не подумал, — отрезала Юля. — Любящий бы спросил. А ты… ты был готов уничтожить меня за секунду. Ты назвал меня грязью. Ты сказал, что тебе противно дышать со мной одним воздухом.
— Я был в состоянии аффекта! — крикнул Андрей, чувствуя, как земля уходит из-под ног. — Мать накрутила! Я же извинился! Что тебе ещё надо?
Юля взялась за ручку чемодана. Костяшки её пальцев побелели.
— Мне нужно знать, что мой муж — моя стена, а не флюгер, который поворачивается туда, куда дунет его мамаша. Сегодня ты нашёл чек. А если бы она была умнее и сожгла его? Ты бы вышвырнул меня, Андрей. Без сомнений.
— Так ты уходишь? — Андрей сжал кулаки. Внутри снова закипала злость. Он пожертвовал матерью ради неё, а она всё равно недовольна. — Я ради тебя мать родную из дома выгнал, а ты нос воротишь?
— Ты выгнал её не ради меня, — Юля покачала головой, глядя на него с жалостью. — Ты выгнал её, потому что она задела твое самолюбие. Она тебя обманула, и ты взбесился. Дело не во мне, Андрей. Дело всегда было только в тебе и твоих комплексах.
Она покатила чемодан к двери. Колёсики глухо стучали по ламинату.
— Стой! — рявкнул Андрей, преграждая ей путь. — Ты никуда не пойдешь. Хватит устраивать цирк! Мы семья, мы должны пережить это вместе!
— Нет больше никакой семьи, — Юля посмотрела ему прямо в глаза, и он отшатнулся от пустоты в её взгляде. — Твоя мать добилась своего. Она разрушила нас. Просто не так, как планировала. Она показала мне, кто ты такой на самом деле. Человек, который при первой же проблеме готов смешать меня с грязью.
— Если ты выйдешь за эту дверь, назад дороги не будет, — процедил Андрей сквозь зубы. Это была последняя попытка надавить, вернуть контроль.
— Я знаю, — кивнула Юля. — Я и не собираюсь возвращаться.
Она отодвинула его плечом, щёлкнула замком, который он только что запер, и вышла в подъезд. Туда, где ещё не развеялся запах дешёвых духов Галины Петровны и запах скандала.
Дверь закрылась.
Андрей остался один в квартире. На кухонном столе, в тарелке с заветренным салатом, всё так же лежали синие мужские трусы в красную клетку — нелепый памятник его разрушенной жизни. Он схватил тарелку и с размаху швырнул её в стену. Осколки брызнули во все стороны, майонез жирным пятном пополз по обоям. Но легче не стало. Впервые в жизни он понял, что остался совершенно один. И винить в этом, кроме себя и куска термобумаги из супермаркета, было некого…
— Ты отказался встречать меня из больницы после операции, потому что у тебя забронирован столик в баре с друзьями на такой-то тупой матч?