Пятница, вечер. Я как обычно накрывала на стол – салат оливье, котлеты, пюре. Дима любит, когда его встречают горячим ужином. Нарезала огурцы и слушала, как за стеной соседи ссорятся из-за ремонта. Домофон звякнул ровно в семь, как всегда. Я нажала кнопку, не глядя, и продолжила резать.
В прихожей послышались голоса. Два голоса. Дима о чём-то говорил, и ему отвечал высокий, визгливый женский. Я замерла с ножом в руке. Тамара Павловна. Свекровь. Без предупреждения.
– Леночка, принимай гостей! – крикнул Дима из коридора, и я услышала, как мать уже шуршит пакетами.
Я вытерла руки, поправила фартук и вышла. Свекровь стояла посреди прихожей и оглядывала вешалку.
– А это что за куртка висит? Новая? Опять деньги тратите? – она ткнула пальцем в мою демисезонную куртку, которую я купила на распродаже ещё в прошлом месяце.
– Здравствуйте, Тамара Павловна, – сказала я, стараясь улыбаться. – Проходите, мы как раз ужинать собираемся.
– Ну, проходи так проходи, – она скинула сапоги прямо на коврик, даже не нагнувшись, и протопала в комнату. Дима за ней, с виноватой улыбкой. – А чего это у вас пол не мыт? Я по ламинату прошла – нога скрипит. Песка нанесли с улицы.
– Мы сегодня утром мыли, – тихо ответила я.
– Плохо мыли, значит, – отрезала свекровь и уселась за стол. – Оливье? Магазинный майонез? Ох, Лена, ну сколько можно, сделала бы свой, домашний. Димочка, сынок, садись, устал небось.
Дима чмокнул меня в щеку и плюхнулся на своё место. Я молча положила ему котлету. Нож всё ещё был в руке, и я машинально крутила его, чувствуя, как внутри закипает раздражение.
– А ты чего с ножом стоишь? – свекровь прищурилась. – Ужинать с нами не будешь? Или боишься, что я тебя отравлю?
– Сейчас дорежу салат, – ответила я и вернулась к разделочной доске. Пальцы слегка дрожали, когда я брала помидор.
За столом повисла тишина. Слышно было только, как вилки звякают о тарелки. Я села на свободный стул, поджав под себя ноги.
– А где хлеб? – спросила свекровь, оглядывая стол. – Чёрный хлеб есть? Дима любит с чёрным.
– Есть, – я встала, достала хлебницу.
– Тёплый хоть? – она понюхала кусок. – Вчерашний. Ладно, сойдёт.
Дима жевал, уткнувшись в тарелку. Я поняла, что он специально молчит, пережидает. Всегда так: мать наезжает, а он в сторону.
– Мы тут с Димой поговорить хотели, – начала свекровь, отодвинув тарелку. – Дело у меня к вам.
Я подняла глаза.
– Я в Турцию собралась, в конце месяца путёвка горящая, пансионат хороший, здоровье поправить, – она выдержала паузу. – Но у меня сейчас финансовая заминка, пенсию задержали. Вы же мне поможете, дети?
– Конечно, мам, – быстро сказал Дима, даже не глядя на меня. – Сколько нужно?
– Семьдесят тысяч, – свекровь сложила руки на груди. – С вас, как с молодых. А я потом отдам, когда пенсия придёт.
У меня внутри всё похолодело. Семьдесят тысяч. Те самые, что мы с Димой копили три месяца на стиральную машину – наша старая совсем разваливалась, и ещё на подарки племянникам на день рождения.
– Тамара Павловна, – начала я осторожно. – Мы, вообще-то, эти деньги откладывали на стиралку. И у племянников скоро праздники…
– Ах, на стиралку? – перебила свекровь, и её голос стал ледяным. – Значит, моё здоровье для вас не важно? Я, значит, могу без отдыха? Вы молодые, здоровые, а я старый человек. Дима, ты слышишь?
Дима молчал, глядя в тарелку.
– Дим, – позвала я. – Ты же знаешь, мы копили…
– Мама просит, – буркнул он, не поднимая глаз. – Надо помочь. Стиралка подождёт.
Я сжала вилку. Огурец под ножом хрустнул так громко, что свекровь вздрогнула.
– Осторожнее, Лена, порежешься, – ядовито заметила она. – Нервы лечить надо. Или мужа своего слушать. Он глава семьи, а не ты.
Я положила нож на доску и медленно выдохнула.
– Тамара Павловна, мы не можем просто взять и отдать семьдесят тысяч. У нас бюджет, у нас планы.
– Планы у них, – свекровь встала из-за стола, одёрнула кофту. – Ясно. Я для вас чужая. Сынок, провожай меня. Видно, не ко времени я пришла.
Дима поднялся, виновато посмотрел на меня.
– Мам, подожди, давай обсудим…
– Нечего обсуждать, – она направилась в прихожую. – У тебя нет жены, Дима. У тебя – кассирша. Которая считает каждую копейку, а на мать ей плевать.
Она обулась, громко хлопнула дверью. Дима остался стоять в прихожей, глядя на закрытую дверь. Потом медленно повернулся ко мне.
– Ты чего, совсем? – спросил он тихо, но в голосе звенела злость. – Маму обидела.
– Я обидела? – я вышла из кухни. – Дима, это наши общие деньги. Ты не спросил меня, сразу согласился.
– Она моя мать! – повысил он голос. – Имеет право!
– А я твоя жена. Или уже нет?
Дима сжал кулаки, но промолчал. Прошёл в комнату, включил телевизор. Я осталась в прихожей, глядя на вешалку, где всё ещё висела её куртка. Та, которую она критиковала. Внутри всё дрожало – от обиды, от злости, от страха. Я посмотрела на свои руки: на пальце выступила капля крови. Порезалась всё-таки, когда слушала про Турцию. Провела пальцем по фартуку, оставляя красный след, и пошла за аптечкой.
В комнате орал телевизор. Дима даже не спросил, что с рукой.
Суббота началась с гнетущей тишины. Дима спал на самом краю кровати, отвернувшись к стене. Я встала рано, хотя обычно по выходным мы нежились в постели до обеда. На кухне я долго смотрела на разделочную доску – вчерашний порезанный палец пульсировал под пластырем. Заварила кофе, села у окна.
Дима вышел через час. Молча налил себе чай, молча взял бутерброд. Я смотрела, как он ест, и ждала хоть слова. Он демонстративно уткнулся в телефон.
– Дима, – начала я тихо. – Давай поговорим.
– О чём? – буркнул он, не поднимая глаз.
– О вчерашнем. О твоей маме.
Он резко отложил телефон и уставился на меня. Взгляд был тяжёлый, чужой.
– А что говорить? Ты её выставила. Унизила. Она пришла с миром, попросила помощи, а ты…
– Я не выставляла, – перебила я. – Я просто сказала, что у нас нет лишних семидесяти тысяч. Мы копили на стиральную машину, ты сам знаешь. И на подарки племянникам.
– Племянники подождут. Стиралка постирает и старая, – отрезал Дима. – Мама не чужая. Она меня растила, одна поднимала. А ты… ты просто не хочешь помочь.
Я сжала кружку. Кофе остыл, но я сделала глоток, чтобы не сорваться.
– Я не против помогать. Но у нас должен быть план, бюджет. Мы не можем каждый раз бросать всё, когда твоей маме что-то понадобится.
– Каждый раз? – он вскочил. – Да она в первый раз попросила! Первый раз за полгода!
– За полгода? – я тоже встала. – А два месяца назад она просила десять тысяч на «зубы», забыл? А ещё раньше – на ремонт в её квартире, хотя у неё ремонт был год назад. И каждый раз ты говорил: «Надо помочь, мама же».
Дима махнул рукой и ушёл в комнату. Через минуту оттуда донёсся звук телевизора – он включил футбол на полную громкость.
Я осталась на кухне. Пальцы дрожали. Достала телефон, написала подруге Ире.
«Привет. У нас скандал. Свекровь требует 70 тысяч на турцию, муж за неё горой. Что делать?»
Ира ответила быстро: «Ты серьёзно? 70 тысяч? А стиралка?»
«Он говорит, стиралка подождёт. Мама обиделась, ушла. Теперь он со мной не разговаривает.»
«Лен, это красный флаг. Ты уверена, что он на твоей стороне когда-нибудь был?»
Я отложила телефон и уставилась в окно. За стеклом моросил дождь. Вспомнила, как год назад свекровь подарила мне на Новый год набор дешёвой косметики – помаду, тени, всё в ярких коробочках, но внутри откровенное барахло. Я тогда улыбнулась, поблагодарила. А она сказала при всех: «Тебе, Леночка, и это сойдёт, ты у нас простая, не привередливая». Дима сидел рядом и молчал.
Весь день мы ходили по квартире как чужие. Я пыталась затеять разговор – он отмалчивался или уходил в другую комнату. К вечеру я не выдержала, села рядом с ним на диван.
– Дима, ну сколько можно? Мы взрослые люди, давай решать проблемы.
Он выключил телевизор, повернулся ко мне.
– Хорошо. Давай решать. – Он говорил спокойно, но в глазах была сталь. – Маме нужны деньги. Я считаю, мы должны помочь. Она не просто так просит, у неё здоровье.
– У нас нет таких денег сейчас.
– Занять можно. У Иры, у моих знакомых. Потом отдадим.
Я покачала головой.
– А если она не отдаст? Она же сказала «потом отдам, когда пенсия придёт». Но мы знаем, что она никогда не отдаёт. Помнишь, прошлым летом занимала на дачу? Где те деньги?
Дима дёрнул плечом.
– Мама – не чужой человек. Неудобно с неё требовать.
– А с меня удобно требовать? – я встала. – Моя зарплата идёт в общий котёл. Я тоже имею право голоса.
– Твоя зарплата… – он усмехнулся. – Лен, ты получаешь почти столько же, сколько я. Мы всё делим пополам. Но я мужчина, я отвечаю за семью. И если я решил помочь маме, ты должна поддержать.
– Поддержать? – я почувствовала, как закипаю. – А ты поддерживаешь меня? Когда твоя мать называет меня кассиршей, ты молчишь. Когда она критикует мою стряпню, ты молчишь. Когда она лезет в нашу жизнь, ты молчишь.
Дима встал, лицо потемнело.
– Не смей так о маме.
– Я говорю правду.
Мы стояли друг напротив друга, и между нами будто выросла стена. Я развернулась и ушла в спальню. Закрыла дверь. Легла лицом в подушку и долго лежала, глотая слёзы.
В воскресенье повторилось то же самое. Утром я вышла на кухню – Дима уже завтракал. На столе стояла пустая чашка, тарелка с крошками. Он собирался уходить.
– Ты куда? – спросила я.
– К маме. – он даже не посмотрел на меня. – Она плохо себя чувствует после вчерашнего. Надо проведать.
Я промолчала. Когда за ним закрылась дверь, села на табуретку и долго смотрела в одну точку. Потом снова написала Ире.
«Ушёл к маме. Я одна. Что мне делать?»
«Лен, соберись. Ты должна понять: если он сейчас поставит тебя перед фактом, то так будет всегда. Ты готова всю жизнь терпеть?»
«Нет. Но я боюсь. Боюсь остаться одной, боюсь развода, боюсь всего.»
«А бояться не надо. Надо думать головой. Какие у тебя варианты?»
Я перечитала сообщение и задумалась. Вариантов было немного. Уступить – и тогда свекровь сядет на шею окончательно. Не уступить – и брак трещит по швам. Я вспомнила, как мы с Димой познакомились, как он ухаживал, какие цветы дарил. Тогда мне казалось, что он самый лучший. А теперь…
Телефон звякнул. Ира прислала ещё одно сообщение: «Кстати, а кто владелец квартиры? Твоя бабушка оставила, да?»
«Да, моя. Я вступила в наследство пять лет назад.»
«Тогда вообще не бойся. Это твоя территория. Имущество добрачное. Если до развода дойдёт, он ничего не получит. Помни об этом.»
Я убрала телефон. В голове прояснилось. Ира права – у меня есть крыша над головой, есть работа, есть подруги. Я не пропаду.
Дима вернулся вечером. Бросил ключи на тумбочку, прошёл в комнату, включил телевизор. Я ждала, что он подойдёт, скажет что-то. Но он просто сидел и смотрел в экран. Я тоже молчала. Ложились спать – он опять на краю, спиной ко мне.
Ночь я почти не спала. Ворочалась, думала. Вспоминала все обиды, все мелочи, которые копились годами. Как свекровь звонила каждый вечер и требовала отчёта, что мы ели. Как она приходила без приглашения и переставляла мои чашки в серванте. Как Дима никогда не защищал меня, только повторял: «Это мама, она хочет как лучше».
К утру я приняла решение. Не знала, к чему оно приведёт, но чувствовала, что дальше так жить нельзя.
Понедельник начался как обычно. Будильник зазвенел в семь. Я встала, умылась, оделась. Дима тоже поднялся – молча прошёл на кухню. Я слышала, как он гремит посудой. Когда я вышла, он сидел за столом с чашкой кофе.
Я налила себе кофе, села напротив. Тишина висела в воздухе густая, как кисель.
– Дима, – сказала я. – Нам надо поговорить перед работой.
Он поднял глаза.
– О чём?
– О деньгах для твоей мамы. Ты всё ещё считаешь, что мы должны отдать семьдесят тысяч?
Он поставил чашку.
– Считаю. И не только считаю. Я решил. Мама купила путёвку, внесла предоплату. Остальное надо доплатить до конца недели. Если мы не поможем, она потеряет деньги. Ты этого хочешь?
– Я хочу, чтобы мы решали вместе. Но ты уже всё решил за нас двоих.
– Потому что ты не идёшь навстречу. – он встал, опёрся руками о стол. – Лена, я ставлю вопрос ребром. Либо ты переводишь маме деньги, либо…
Он замолчал. Я ждала.
– Либо что?
Дима выпрямился. Лицо его стало каменным.
– Либо мы подаём на развод. Ты меня слышала? Я серьёзно. Мама у меня одна, а жены могут быть разные.
У меня перехватило дыхание. Эти слова прозвучали как пощёчина. Я смотрела на него и не верила, что это говорит тот самый человек, с которым я прожила шесть лет.
– Ты… ты правда готов развестись из-за денег?
– Из-за принципа, – поправил он. – Ты должна понять: семья – это моя мама в первую очередь. А ты… ты должна уважать мои решения.
Я встала, чувствуя, как дрожат колени. Но голос прозвучал твёрдо:
– Хорошо. Я поняла.
Он, видимо, ожидал другой реакции – слёз, уговоров, истерики. А я просто взяла сумку, надела туфли и вышла из квартиры. За спиной хлопнула дверь.
На лестнице я остановилась, прислонилась к стене. Сердце колотилось где-то в горле. В голове билась одна мысль: «Развод. Он сказал – развод». Я достала телефон, набрала Иру.
– Ир, привет. Ты на работу?
– Да, скоро выхожу. А что?
– Он поставил ультиматум. Или деньги маме, или развод.
Ира присвистнула.
– И ты?
– Я сказала «хорошо» и ушла.
– Молодец. Не вздумай сдаваться. Лен, слушай меня внимательно. Сейчас главное – не паниковать. Ты идёшь на работу, занимаешься делами. А вечером решим. Но никаких денег никому не переводи, поняла?
– Поняла.
Я спустилась по лестнице, вышла на улицу. Утро было серое, моросил дождь. Я раскрыла зонт и пошла к остановке. В голове крутились слова Димы: «Жены могут быть разные». Значит, я для него просто одна из. Заменимая.
Весь день на работе я не могла сосредоточиться. Перед глазами стояло его каменное лицо. Несколько раз порывалась написать ему, позвонить – но останавливала себя. Ира права: нельзя показывать слабость.
В обеденный перерыв я зашла в подсобку, чтобы побыть одной. Написала Ире: «Он не звонит. Молчит. Что делать вечером?»
«Вечером иди домой как обычно. Посмотри, как он себя поведёт. Если начнёт давить – не поддавайся. И помни: ты сильная. Мы всё обсудим потом».
Я убрала телефон и посмотрела на свои руки. Палец с порезом заживал, но под пластырем всё ещё саднило. Как и внутри.
К вечеру я собралась с духом. Решила: будь что будет. Если он действительно готов разрушить семью из-за прихоти матери – значит, не такая уж это и семья.
Домой я зашла в начале десятого. Дима сидел в кресле, уставившись в телефон. Даже не поднял головы, когда я вошла. Я разделась, прошла на кухню. На плите пусто, в раковине грязная посуда. Он даже не поел.
Я села за стол, положила руки перед собой. Дима появился в дверях.
– Ну что? – спросил он. – Надумала?
Я посмотрела на него. Спокойно, прямо.
– Надумала.
Он ждал.
– Я не буду переводить деньги твоей маме, – сказала я. – Мы копили их на конкретные нужды. И я не позволю, чтобы мной манипулировали с помощью развода.
Дима усмехнулся.
– Значит, выбираешь развод?
– Я выбираю себя, – ответила я. – А ты выбирай.
Он долго смотрел на меня, потом развернулся и ушёл в комнату. Я слышала, как он снова включил телевизор.
Я сидела на кухне, сжимая кружку с остывшим чаем, и чувствовала, как внутри растёт холодная решимость. Если он думает, что я испугаюсь и побегу за ним – он ошибается. Всё, что можно было испугаться, я уже пережила за эти выходные.
Я достала телефон, написала Ире: «Я сказала ему, что не дам денег. Он ушёл в телевизор. Что дальше?»
«Дальше, подруга, готовься к бою. Но ты молодец. Держись. И помни: чемодан на лестничной клетке – это не стыдно. Стыдно терпеть то, что терпишь ты».
Я улыбнулась сквозь слёзы. Ира умела поддержать.
Остаток вечера мы провели в разных углах квартиры. Я сидела в спальне, читала новости, бездумно листала ленту. Дима смотрел футбол. В двенадцать ночи он лёг на диване в гостиной – впервые за долгое время не пришёл в спальню.
Я лежала одна и смотрела в потолок. В голове прокручивала сценарии: что будет завтра, послезавтра. Боялась, но где-то глубоко внутри уже знала: как бы ни сложилось, это будет лучше, чем жить с человеком, который ставит ультиматумы и не считает меня равной.
Утро понедельника должно было стать решающим. Я чувствовала это кожей.
Я проснулась в половине седьмого. За окном всё так же моросил дождь, серое небо нависало над городом. Несколько минут лежала, глядя в потолок, прислушиваясь к тишине. В квартире было пусто и холодно – не топографически, а душевно. Дима спал в гостиной на диване, я слышала через стену его тяжёлое дыхание.
Встала, накинула халат, вышла в коридор. Дверь в гостиную была приоткрыта. Дима лежал лицом к спинке дивана, укрывшись пледом. На полу валялся телефон, на журнальном столике – пустая кружка. Я постояла секунду, разглядывая его затылок, и пошла на кухню.
Кофе сварила молча, стараясь не греметь посудой. Села у окна, обхватила кружку ладонями. Палец с порезом всё ещё ныл, пластырь намок от воды, я сменила его, бросив старый в мусорное ведро. За окном дворники гребли метлами, где-то лаяла собака. Обычное утро обычного понедельника. Только внутри всё перевернулось.
В восемь Дима вышел на кухню. Вид у него был помятый, невыспавшийся. Он прошёл к плите, налил себе чай, сел напротив. Я смотрела, как он размешивает сахар, как стучит ложкой о стенки кружки. Тишина висела между нами тяжёлая, как мокрое одеяло.
– Лен, – сказал он наконец, не поднимая глаз. – Ты всё решила?
Я отставила кружку.
– Решила.
Он поднял голову. В глазах – усталость и надежда, что я одумалась, что сейчас скажу: «Ладно, переведу».
– Я не дам денег, Дима. Это окончательно.
Он дёрнулся, будто я ударила его.
– Ты понимаешь, что мама уже внесла предоплату за путёвку? Шестьдесят тысяч, понимаешь? Шестьдесят! Если мы не доплатим остальное, эти деньги сгорят. Ты этого добиваешься?
– Я ничего не добиваюсь, – ответила я спокойно. – Это твоя мама внесла предоплату, не посоветовавшись с нами. Почему я должна расхлёбывать последствия её решений?
Дима вскочил, стул чуть не упал.
– Ты невыносима! Она надеялась на нас! На семью!
– Семья – это мы с тобой, – я тоже встала. – Твоя мама – это родственница, но не часть нашей ячейки. У неё своя жизнь, свои доходы. Она получает пенсию, у неё есть сбережения. Почему она не может сама оплатить свой отпуск?
– Потому что пенсию задержали! – заорал он. – Ты вообще слушаешь?
– Слушаю. И слышу только одно: твоя мама хочет в Турцию, а платить должны мы.
Дима сжал кулаки, шагнул ко мне. Я не отступила, смотрела прямо в его злые глаза.
– Не смей так говорить о маме.
– А ты не смей орать на меня в моей же квартире.
Он замер. Я видела, как в нём борются ярость и осознание, что я права. Квартира моя, добрачная, бабушкина. Он здесь просто прописан, но не собственник. Это был запрещённый приём, но я устала быть удобной.
– Значит, так, – Дима отступил, провёл рукой по лицу. – Ты выбираешь развод. Хорошо. Я поеду на работу, а вечером мы решим, как делить имущество.
– Удачи, – ответила я.
Он вышел из кухни, через минуту хлопнула входная дверь. Я осталась одна, прислонилась к стене и выдохнула. Сердце колотилось, но внутри было странное облегчение. Словно я наконец перестала притворяться.
На работу я шла пешком, хотя обычно ездила на автобусе. Хотелось проветрить голову, разогнать туман. Моросил дождь, но я не раскрывала зонт – капли стекали по лицу, смешивались со слезами, которых я даже не замечала. Люди спешили мимо, каждый со своими заботами, а я вдруг остро почувствовала одиночество. Не пустоту, а именно одиночество – холодное, колючее, но почему-то не страшное.
В офисе я погрузилась в работу. Отчёты, звонки, встречи – это спасало, не давало думать. В обед Ира пришла ко мне в кабинет с бутербродами и чаем.
– Ну как ты? – спросила она, присаживаясь на краешек стола.
– Держусь. Утром он снова орал.
– И ты?
– Я сказала, что это моя квартира. Он психанул и ушёл.
Ира присвистнула.
– Жёстко. Но правильно. Лен, ты главное не отступай. Сейчас или никогда.
– Я знаю. Но страшно, Ир. Шесть лет вместе, а теперь…
– А теперь ты увидела его настоящее лицо. Лучше сейчас, чем через двадцать лет, когда ипотека, дети, общее имущество. Представь, что было бы, если бы вы взяли кредит на эту его маму.
Я кивнула. Ира была права, как всегда. Она вообще была моим якорем в этом шторме.
– Слушай, – она понизила голос. – Ты документы подготовь. Свидетельство о браке, о праве собственности на квартиру. Если дойдёт до суда, всё это понадобится.
– Думаешь, дойдёт?
– А ты думаешь, он отступится? Он уже в раж вошёл. Мать на уши встанет, будет его натравливать. Готовься к худшему, надейся на лучшее.
Я допила чай и вернулась к работе. Но мысли то и дело ускользали к вечеру, к тому моменту, когда мы снова встретимся в пустой квартире.
К вечеру дождь усилился. Я задержалась на работе до половины девятого – переделала все дела, какие могла, лишь бы не идти домой. Но идти всё равно пришлось.
В квартире горел свет. Дима сидел в гостиной в кресле, смотрел телевизор. На столике стояла пустая бутылка пива. Он даже не обернулся, когда я вошла. Я разделась, прошла на кухню. На плите пусто, в раковине прибавилось грязной посуды. Он не поел, не помыл за собой.
Я налила воды, выпила стакан залпом. Стояла, глядя в окно на мокрые улицы, на огни машин. Где-то там, в других квартирах, люди ужинали, смотрели фильмы, разговаривали. А у нас – холодная война.
– Лен, – раздалось из гостиной. – Подойди.
Я вздохнула и пошла на голос. Дима сидел всё так же, даже не повернув головы. Телевизор работал, но звук был выключен.
– Что? – спросила я, остановившись в дверях.
– Я звонил маме. Она плачет. Говорит, что мы её предали.
Я промолчала.
– Ты хоть понимаешь, что наделала? – он наконец повернулся. Глаза были красные, усталые. – У мамы давление подскочило, скорая приезжала. Из-за тебя.
У меня внутри всё похолодело. Но я заставила себя говорить спокойно.
– Из-за меня? Дима, это ты устроил скандал из-за денег. Ты поставил ультиматум. Ты сказал про развод. Я лишь отказалась платить за чужой отпуск.
– Она не чужая!
– Для меня – да, чужая, – вырвалось у меня. – Она никогда не была мне матерью, ты сам знаешь. Все эти годы она только критиковала, унижала, лезла. А ты молчал. Ты всегда молчал, когда она называла меня кассиршей, когда говорила, что я плохо готовлю, плохо убираю, плохо выгляжу. Ты ни разу не заступился.
Дима встал, лицо перекосилось.
– Не смей так говорить! Она мать! Она меня одна поднимала, после того как отец ушёл. Я всем ей обязан!
– А мне ты ничем не обязан, да? – я повысила голос. – Я шесть лет готовила, убирала, стирала, в общий котёл деньги складывала. Я терпела её визиты, её советы, её хамство. И ради чего? Чтобы сейчас услышать, что жены могут быть разные?
– Заткнись!
– Не заткнусь! – я шагнула к нему. – Ты хочешь развод? Хорошо. Будет тебе развод. Но сначала я кое-что сделаю.
Он опешил, не понял. А я уже шла в спальню. Открыла шкаф, достала с антресолей старый чемодан – тот самый, с которым Дима приехал ко мне шесть лет назад. Поставила на кровать, щёлкнула замками.
Дима появился в дверях спальни.
– Ты чего? – спросил он растерянно. – Бельё перебираешь?
– Собираю, – ответила я, не оборачиваясь. Открыла его полку, начала доставать вещи.
Первый полетел серый костюм, который я покупала ему на первую годовщину. Следом – джинсы, свитера, футболки. Я складывала быстро, методично, не глядя на него.
– Лена, ты с ума сошла? – Дима подошёл ближе, попытался схватить меня за руку. – Прекрати!
– Не трогай меня, – я вырвала руку. – Ты хотел развод? Получай. Иди к маме, раз она у тебя одна.
– Ты не выгонишь меня! Это моя квартира тоже!
– Ошибаешься, – я остановилась и посмотрела ему прямо в глаза. – Квартира моя. Бабушка оставила её мне, когда мы ещё не были знакомы. Добрачное имущество. Ты здесь только прописан. Если хочешь, могу напомнить статьи Семейного кодекса.
Он побелел.
– Ты… ты что, уже к юристам ходила?
– Не ходила. Но Ира подсказала. И я начиталась. Так что, Дима, собирай вещи. Спокойно и без скандала.
Я отвернулась и продолжила. Рубашки, носки, его любимый свитер с оленями, который связала ему мама. Его игровая приставка, которую он купил в прошлом году, хотя мы договаривались копить на машину. Набор гелей для душа, подаренный свекровью на прошлый Новый год – она тогда сказала: «Пусть пользуется, чтобы не забывал, чей он сын».
Дима стоял и смотрел, как я методично опустошаю шкаф. Растерянность сменилась злостью.
– Ты пожалеешь, – прошипел он. – Ты без меня никто. Кому ты нужна, старая дева?
– Тридцать два года – ещё не старость, – спокойно ответила я, застёгивая чемодан. – А вот тебе без меня придётся несладко. Кто тебе готовить будет? Стирать? Убирать? Мама?
Он дёрнулся, будто я плюнула в душу.
Я открыла второй чемодан – тот, что поменьше, спортивный. Туда полетели кроссовки, тапки, зонт, шапки. Всё его.
– Лена, остановись, – голос его вдруг дрогнул. – Давай поговорим. Может, я погорячился.
– Поздно, Дима. Ты сказал – развод. Значит, развод. Я не хочу жить с человеком, который в любой момент может шантажировать меня разводом из-за денег.
– Но это мама! – закричал он. – Понимаешь? Мама!
– А я – жена, – я застегнула второй чемодан. – Или уже нет.
Я выпрямилась, оглядела комнату. На кровати стояли два чемодана, на полу валялась сумка, которую я тоже заполнила. Остались мелочи, но их можно собрать позже.
Часы показывали половину одиннадцатого. Я взглянула на Диму – он стоял, прислонившись к косяку, и выглядел совершенно потерянным. Злость ушла, осталась только усталость.
– Помоги вынести, – сказала я.
– Куда?
– В подъезд.
Я взялась за большой чемодан, покатила его к выходу. Дима не двигался. Тогда я сама открыла дверь, выкатила чемодан на лестничную клетку. Вернулась за вторым. За сумкой.
Он вышел за мной, встал в дверях, глядя на груду своих вещей под тусклой лампочкой.
– Ты серьёзно? – спросил он тихо.
– Абсолютно.
Я занесла обратно его куртку, которая висела в прихожей, и бросила сверху на чемодан.
– Лена, ну пожалуйста…
– Дима, уходи. Ты хотел развод? Вот твой чемодан. Иди к маме, она тебя примет. Всегда мечтала, чтобы сыночек жил с ней.
Он шагнул ко мне, но я отступила за порог.
– Не входи. Я вызову полицию, если надо.
– Ты не посмеешь.
– Посмею, – я смотрела на него и чувствовала странное спокойствие. – Я устала бояться, Дима. Устала терпеть. Иди.
Мы стояли друг напротив друга несколько секунд, которые длились вечность. Потом он шагнул к вещам, подхватил чемодан, сумку. Повернулся и пошёл к лифту. Не обернулся.
Я смотрела, как лифт открывается, как он затаскивает туда вещи, как двери закрываются. Цифры на табло побежали вниз. Первый, цокольный.
Я зашла в квартиру, закрыла дверь. Повернула замок, накинула цепочку. Прислонилась спиной к дереву и сползла на пол.
И тут меня прорвало. Слёзы хлынули сами, я зажимала рот рукой, чтобы не завыть в голос. Плечи тряслись, в груди разрывалось что-то важное. Я сидела на полу в прихожей, обхватив колени, и плакала так, как не плакала много лет.
Не знаю, сколько прошло времени. Минут десять, может, пятнадцать. Когда слёзы кончились, я поднялась, прошла на кухню. Налила воды, выпила. Посмотрела на свои руки – палец с порезом болел, пластырь сбился. Я сняла его, выбросила, помыла руки под краном.
В квартире было тихо. Телевизор в гостиной всё ещё работал без звука, мелькали картинки. Я выключила его. Прошла в спальню – на кровати осталась только моя подушка, его половина опустела. Шкаф наполовину пустой, вешалки сиротливо торчали.
Я легла на кровать, прямо в одежде, и закрыла глаза. В голове билась одна мысль: «Я сделала это. Я сделала». Страх смешивался с облегчением, боль с надеждой.
Телефон звякнул. Я взяла его, посмотрела. Дима: «Ты пожалеешь. Мама права – ты холодная, расчётливая тварь».
Я стёрла сообщение, не отвечая. Потом написала Ире: «Всё. Чемодан в подъезде. Он ушёл».
Она ответила почти мгновенно: «Держись. Я горжусь тобой. Завтра созвонимся. Отдыхай».
Я убрала телефон, накрылась одеялом и долго смотрела в потолок. За окном шумел дождь, где-то сигналила машина. А я вдруг поняла, что впервые за много лет мне не нужно прислушиваться, дышит ли он рядом, не нужно бояться разбудить, не нужно подстраиваться. Кровать была большой и пустой, но почему-то это не пугало. Это освобождало.
Где-то внизу хлопнула дверь подъезда. Наверное, Дима наконец поймал такси и уехал к маме. Я представила, как Тамара Павловна встречает его с чемоданами, как ахает, как начинает причитать. И вдруг мне стало смешно. Горько, больно, но смешно. Она добилась, чтобы сыночек жил с ней. Вот только вряд ли она рассчитывала, что он явится среди ночи с двумя чемоданами и сумкой.
Я повернулась на бок, подложила руку под щёку и закрыла глаза. Спать. Завтра новый день. Что бы он ни принёс, я справлюсь. Я уже справилась с самым страшным – сказала «нет» и не сломалась.
Я проснулась от собственного крика. Сердце колотилось где-то в горле, простыня взмокла, прилипла к телу. Приснилось, что Дима стоит надо мной с чемоданом в руке и молчит, просто смотрит пустыми глазами. Я села на кровати, часто дыша, и несколько секунд не могла понять, где я и что случилось.
За окном серело. Часы на тумбочке показывали шесть утра. Я провела рукой по лицу – щёки мокрые, то ли от пота, то ли от слёз. Прислушалась. В квартире было тихо, только холодильник гудел на кухне да где-то за стеной соседи уже вставали.
Я откинулась на подушку и уставилась в потолок. Вчерашнее всплывало кусками: чемодан, его лицо в дверях, лифт, увозящий вещи. И потом – я одна на полу в прихожей. Я зажмурилась, пытаясь прогнать картинки, но они лезли и лезли.
Телефон зажужжал. Я потянулась за ним, думая, что это Ира или будильник. Но на экране высветилось: «Свекровь». Я замерла, глядя на имя. Тамара Павловна звонила. В шесть утра.
Я сбросила звонок. Через минуту – снова. Ещё раз сбросила. И тут же пришло сообщение.
«Ты совсем обнаглела, нищая! Куда ты моего сына выставила? У тебя совесть есть? Ну и сиди одна, мы посмотрим, как ты сдохнешь в одиночестве!»
Я перечитала два раза. Пальцы дрожали, когда я делала скриншот. Потом открыла чат с Ирой и отправила ей. Без комментариев, просто картинку.
Ира ответила через минуту: «Охренеть. Ты как?»
«Не знаю. Только проснулась. Она уже атакует.»
«Не отвечай. Ни в коем случае. И сохрани всё. Пригодится.»
Я отложила телефон и закрыла глаза. Спать больше не хотелось. Я встала, накинула халат и побрела на кухню. Кофе, вода, пустой холодильник – я смотрела на всё это и чувствовала себя роботом. Тело двигалось само, а мысли где-то далеко.
Села у окна с чашкой. За окном начинался день. Солнце пыталось пробиться сквозь тучи, дворники уже гребли листву, бабка с нижнего этажа выгуливала таксу. Всё как всегда. И только у меня внутри война.
Телефон снова зажужжал. На этот раз Дима.
«Лен, давай поговорим спокойно. Мама, конечно, погорячилась, но ты тоже… Забери вещи обратно?»
Я смотрела на сообщение и чувствовала, как внутри закипает злость. «Мама погорячилась». То есть её сообщение про «сдохнешь в одиночестве» – это просто погорячилась? А его ультиматум – тоже погорячился?
Я написала: «Нет. Развод так развод. Ты сам выбрал.»
Он ответил не сразу. Я уже допила кофе, помыла чашку, когда пришло новое сообщение.
«Ты не понимаешь. Мама в больнице. У неё сердце прихватило после вчерашнего. Из-за тебя.»
Я замерла с тряпкой в руке. Сердце ёкнуло, но тут же я вспомнила её сообщение, полное яда. Если у неё сердце прихватило, она бы не строчила такие эсэмэски.
«Дима, я не верю. Она только что писала мне оскорбления. Если бы ей было плохо, она бы не думала про меня.»
«Она писала, потому что переживает за меня! А ты её довела!»
«Я довела? Это ты вчера орал на меня, это ты ставил ультиматумы, это ты сказал про развод. Я просто согласилась.»
«Ты выставила меня за дверь среди ночи!»
«Ты сам ушёл. Я предложила – ты пошёл. Мог остаться, если бы захотел поговорить нормально.»
Дальше была тишина. Минут десять я смотрела в экран, но он не отвечал. Тогда я написала Ире.
«Дима пишет, что свекровь в больнице из-за меня. Говорит, сердце.»
«Враньё, – ответила Ира. – Если бы она была в больнице, он бы не сидел в телефоне, а носился бы по врачам. Не ведись.»
«А если правда?»
«Лен, она тебе полчаса назад желала сдохнуть. У людей с сердечным приступом другие приоритеты. Держись, не звони, не пиши. Пусть сами разбираются.»
Я убрала телефон и заставила себя собраться на работу. Душ, одежда, макияж – всё на автомате. Глядя в зеркало, увидела серое лицо, круги под глазами. Пришлось наложить тональник плотнее, чем обычно. Не хватало ещё, чтобы коллеги спрашивали, что случилось.
В офисе я погрузилась в дела, но мысли то и дело ускользали. Несколько раз ловила себя на том, что смотрю в одну точку и не вижу отчёта. В обеденный перерыв зашла в подсобку, набрала Иру.
– Ну как ты там? – спросила она.
– Держусь. Но внутри всё дрожит.
– Это нормально. Ты большой шаг сделала. Организм в стрессе. Главное – не срывайся, не пиши ему первой.
– А если он напишет?
– Тогда думай головой. Помни, зачем ты это сделала. Ты не захотела жить с человеком, который ставит тебя перед выбором: его мама или ты. Это правильный выбор.
– Ир, а вдруг я пожалею? Вдруг зря?
– Послушай, – она понизила голос. – Ты шесть лет терпела. Шесть лет его мать лезла в вашу жизнь, а он молчал. И в первый же серьёзный конфликт он выбрал её. Не тебя. Это о чём-то говорит?
Я молчала, потому что знала ответ.
– Вот именно, – продолжила Ира. – Ты не зря это сделала. А если он одумается, если правда поймёт, что был неправ, – тогда можно будет думать. Но не сейчас. Сейчас он под маминым влиянием. Пусть перебесится.
Я повесила трубку и вернулась к работе. Вечером задержалась – специально, чтобы не сидеть одной в пустой квартире. Домой пришла около девяти. В прихожей было пусто, вешалка наполовину пустая, нет его куртки, его обуви. Я включила свет и долго стояла, глядя на это.
Прошла в спальню. Кровать не заправлена – утром не успела. Его тумбочка опустела, я сама вчера выгребла оттуда всё. На полу валялась забытая им зарядка. Я подняла, положила на стол. Наверное, надо выбросить, но рука не поднялась.
Телефон звякнул. Дима.
«Ты даже не спросила, как мама. Бессердечная ты.»
Я сжала телефон. Пальцы зачесались набрать его, спросить, ответить, оправдаться. Но я вспомнила слова Иры и отложила телефон. Не отвечу.
Через пять минут новое сообщение.
«Она в реанимации. Из-за тебя. Если с ней что-то случится, ты себя не простишь.»
Я замерла. Реанимация? Это уже серьёзно. Или нет? Я металась по комнате, не зная, что делать. Позвонить? Написать? Узнать правду?
Решила позвонить сестре Димы, Кате. Мы не были близки, но иногда общались. Номер нашёлся в телефоне. Я нажала вызов.
Катя ответила после третьего гудка.
– Лена? – голос удивлённый.
– Кать, привет. Извини, что беспокою. Скажи, что с мамой? Дима пишет, что она в реанимации.
Катя молчала несколько секунд, потом вздохнула.
– Лен, она не в реанимации. Она дома. Сидит, пьёт чай с валерьянкой. Дима преувеличивает, как всегда.
У меня отлегло от сердца, но тут же пришла злость.
– То есть он врёт?
– Ну, не то чтобы врёт, – Катя говорила тихо, будто боялась, что кто-то услышит. – У мамы действительно давление подскочило вчера. Она шумела, орала, вызывала скорую. Скорая приехала, померила давление, сказала пить таблетки и успокоиться. Никакой реанимации. Дима просто драматизирует. И мама его накручивает.
Я села на кровать.
– Кать, а ты как? Ты на чьей стороне?
Она снова вздохнула.
– Лен, я тебе скажу честно. Я давно уже не на чьей стороне. Я просто живу свою жизнь. Мама, она… сложная. Ты знаешь. Дима у неё под каблуком с детства. Я думала, может, ты его вытащишь, но…
– Но я не смогла.
– Не ты не смогла. Он сам не захотел. Ему так удобно: есть мама, которая решает за него, и есть ты, которая обеспечиваешь быт. А самому отвечать не надо.
Я молчала, переваривая.
– Кать, а ты почему не вмешивалась?
– А кто бы меня слушал? – горько усмехнулась она. – Я для мамы всегда была второй сорт. Дима – сыночек, золотой мальчик. А я так, приложение. Она и мою жизнь пыталась строить, но я сбежала замуж рано, лишь бы подальше. Только брак неудачный оказался. Но это другая история.
Я слушала и вдруг поняла, что мы с Катей в чём-то похожи. Обе пытались выжить рядом с этой женщиной, только разными способами.
– Кать, а ты как думаешь, он одумается?
– Дима? – она хмыкнула. – Не знаю. Если мама отпустит – может быть. Но она не отпустит. Ты для неё враг, который увёл сына. Теперь, когда ты его выгнала, она будет праздновать победу. А через месяц поймёт, что сынок на шее сидит, и начнёт пилить его. Тогда, может, и до него дойдёт.
– То есть ждать?
– Не знаю, Лен. Я бы на твоём месте не ждала. Живи свою жизнь. Если он захочет – сам найдёт дорогу обратно. Но приползёт он только тогда, когда поймёт, что мама – не вся его жизнь. А это может быть никогда.
Я поблагодарила Катю и положила трубку. Долго сидела на кровати, глядя в стену. Потом встала, подошла к шкафу. Его половина пустая. Вешалки сиротливо висят. Я закрыла дверцу, чтобы не видеть.
На кухне снова заварила чай. Включила телевизор для фона – лишь бы не тишина. Листала ленту, натыкалась на посты счастливых пар и злилась. Потом наткнулась на статью о разводе и разделе имущества. Стала читать.
Статья подтверждала то, что говорила Ира: добрачное имущество не делится. Квартира моя, машина моя, купленная на деньги от продажи бабушкиной дачи. Даже счета в банке, если я докажу, что деньги поступили до брака или были подарены. Я вздохнула с облегчением. По крайней мере, в этом плане я защищена.
Ночью спала плохо. Ворочалась, просыпалась, снова засыпала. Под утро приснился Дима, который стоял на коленях и просил прощения. Я проснулась в слезах и долго лежала, глядя, как светлеет небо.
Во вторник на работе было легче. Дела отвлекали, люди отвлекали. В обед Ира забежала с пирожками.
– Держи, – сунула мне пакет. – Ешь. На нервной почве худеть нельзя, организм ослабнет.
Я жевала пирожок и чувствовала, как тепло разливается внутри. Не от еды – от заботы.
– Он писал? – спросила Ира.
– Писал. Про реанимацию врал. Я Кате звонила, сестре его. Свекровь дома, давление скакнуло, но всё норм.
– Молодец, что проверила. А он ещё писал?
– Пока нет.
– И не надо. Пусть переваривает.
После работы я поехала не домой, а в торговый центр. Просто бродила между рядами, разглядывала витрины. Купила себе новые джинсы – давно хотела, но Дима говорил, что дорого. Теперь сама решаю. Потом зашла в кафе, заказала кофе и пирожное. Сидела у окна, смотрела на людей и чувствовала странное спокойствие. Больно, страшно, но спокойно. Потому что я сама.
Домой вернулась в девять. В прихожей – тишина. Включила свет, разделась, прошла в комнату. На телефоне пропущенный от Димы и сообщение.
«Лен, я приду сегодня забрать остальное. Ключи у меня ещё есть.»
Я замерла. Ключи. У него остались ключи. Я совсем забыла про это.
«Когда?» – написала я.
«Через час.»
Я заметалась по квартире. Не хотелось, чтобы он заходил, когда меня нет. Но и ждать его одной – тоже не хотелось. Я набрала Иру.
– Ир, он едет за вещами. Что делать?
– Будь дома. Встреть его. Но не одна. Я приеду.
– Ты? Зачем?
– Затем, что свидетель. И поддержка. Вдруг он буянить начнёт. Я буду через сорок минут.
Я выдохнула. Ира – скала. С ней не страшно.
Через полчаса она позвонила в домофон. Я впустила, открыла дверь. Ира влетела с большой сумкой.
– Там пицца, – сказала она, ставя сумку на тумбочку. – И кола. Будем ждать и есть. А то на голодный желудок нервничать вредно.
Мы сидели на кухне, жевали пиццу и болтали о пустяках. Я почти успокоилась, когда в дверь позвонили.
Ира вопросительно посмотрела на меня.
– Я открою, – сказала я и пошла в прихожую.
Посмотрела в глазок. Дима стоял один, с пустыми руками. Я открыла.
– Заходи, – сказала я сухо. – Вещи в спальне.
Он вошёл, увидел Иру, и лицо его перекосилось.
– А она тут зачем?
– Подруга, – ответила я. – Имею право приглашать.
Дима хмыкнул, но промолчал. Прошёл в спальню. Я пошла за ним, Ира осталась в прихожей, но дверь не закрыла – наверное, чтобы слышать.
В спальне Дима открыл шкаф, начал собирать мелочи, которые я вчера не упаковала: книги, документы, коробку с инструментами. Я стояла в дверях и смотрела.
– Лен, – сказал он, не оборачиваясь. – Ты уверена?
– В чём?
– В разводе. Может, не надо? Я поговорю с мамой, утрясу.
Я усмехнулась.
– Дима, ты сам сказал: «жены могут быть разные». Я запомнила.
Он обернулся. В глазах была усталость, может, даже сожаление.
– Я погорячился. Нервы. Мама давила.
– А я не давлю? – я скрестила руки на груди. – Я шесть лет терпела её давление. И твоё молчание. А теперь, когда я сказала «нет», ты готов всё отменить? Потому что тебе некуда идти?
Он дёрнулся, будто я ударила.
– Не потому. Я тебя люблю.
– Любишь? – я не сдержалась, голос дрогнул. – Любишь – и ставишь ультиматум? Любишь – и позволяешь матери называть меня кассиршей? Любишь – и молчишь, когда она лезет в нашу жизнь?
Он молчал, глядя в пол.
– Дима, иди. Собери вещи и иди. Если захочешь поговорить по-человечески, без мамы, без ультиматумов – приходи. Но не сейчас. Сейчас я тебе не верю.
Он долго смотрел на меня, потом кивнул. Молча собрал оставшееся, вышел в прихожую. Ира посторонилась, пропуская его. У двери он обернулся.
– Ключи, – сказала я, протягивая руку.
Он помедлил, потом достал из кармана связку, снял наш ключ и положил мне в ладонь. Металл был тёплым от его тела.
– Пока, Лен, – сказал он тихо.
– Пока, Дима.
Дверь закрылась. Я стояла, сжимая ключ в кулаке, и чувствовала, как по щеке ползёт слеза. Ира подошла, обняла за плечи.
– Ты молодец, – сказала она. – Очень молодец. Справилась.
Я уткнулась носом в её плечо и разрыдалась. Впервые за эти дни – не от страха, а от облегчения. Потому что самое страшное позади. Потому что я сказала всё, что думала. Потому что он ушёл, а я осталась. И это моя победа.
После того как Дима ушёл во второй раз, забрав остатки вещей, я чувствовала себя выжатой как лимон. Три дня я жила как в тумане: работа, дом, редкие разговоры с Ирой, бессонные ночи. Телефон молчал. Ни звонков, ни сообщений. Тишина.
В пятницу вечером я сидела на кухне, пила чай и смотрела в окно. За стеклом моросил дождь, такой же, как в тот день, когда я выставила чемодан. Прошла всего неделя, а казалось – вечность. Я уже начала привыкать к пустоте в шкафу, к тишине в прихожей, к тому, что никто не гремит посудой по ночам.
Телефон зажужжал. Я взглянула – незнакомый номер. Обычно я не беру такие, но что-то дёрнуло ответить.
– Алло?
– Лена, это Катя, – голос сестры Димы звучал взволнованно, даже испуганно. – Ты можешь встретиться? Мне очень нужно поговорить.
Я удивилась. Мы с Катей никогда не были близки, виделись только на семейных праздниках, перекидывались парой фраз. И вдруг – такой звонок.
– Что-то случилось? – спросила я осторожно.
– Случилось. Но не по телефону. Давай завтра, в кафе, в городе. Я всё расскажу. Пожалуйста.
Я согласилась. Назвала кафе недалеко от своего офиса, договорились на двенадцать. После звонка долго сидела, глядя на телефон. Что ещё могло произойти? Неужели с матерью что-то серьёзное? Или Дима?
Ночь прошла беспокойно. Я ворочалась, думала, гадала. Под утро приснилась свекровь – она стояла на пороге моей квартиры и смеялась, показывая пальцем. Я проснулась в холодном поту и больше не уснула.
Утром субботы я собралась, оделась попроще, но аккуратно. В кафе пришла за десять минут. Заказала кофе, села у окна. Катя появилась ровно в двенадцать – запыхавшаяся, с красными глазами, будто плакала.
– Привет, – сказала она, садясь напротив. – Спасибо, что пришла.
Я кивнула, рассматривая её. Катя всегда казалась мне тенью своей матери – такая же высокая, худощавая, с теми же резкими чертами лица. Но сегодня в ней не было той жёсткости, которую я привыкла видеть. Наоборот – она выглядела растерянной и несчастной.
– Что случилось? – спросила я, когда она заказала чай.
Катя помолчала, собираясь с мыслями. Потом подняла на меня глаза.
– Лен, я ушла от мужа. Окончательно.
Я опешила. Мы с Катей никогда не обсуждали её семейную жизнь, я только знала, что она замужем лет пять, есть ребёнок, маленький мальчик.
– Кать, я… мне очень жаль. Или не жаль? Я не знаю, что сказать.
– И не надо ничего говорить, – она усмехнулась горько. – Ты тут ни при чём. Просто… я смотрела на тебя, на то, как ты решилась, как выставила Диму, и поняла: я так не могу. Я терплю уже пять лет. И больше не хочу.
Она замолчала, отпила чай. Я ждала.
– Ты знаешь, почему я вышла замуж? – спросила она вдруг. – Потому что мама сказала: «Пора, все подруги уже с детьми, а ты всё в девках сидишь». Познакомила меня с Серёжей, сыном своей подруги. Сказала: «Хороший парень, работящий, бери». Я и взяла. А он… он пить начал через полгода. Сначала по чуть-чуть, потом каждый день. А когда пьяный – злой становится. Руки распускает.
У меня внутри всё похолодело.
– Кать… он тебя бил?
Она отвела взгляд, кивнула.
– Не сильно, поначалу. Пару раз по лицу, потом за волосы таскал. Я молчала, терпела. Маме говорила – она отмахивалась: «Сама виновата, не умее с мужем обращаться, доводишь мужика». Диме говорила – он плечами пожимал: «Сами разбирайтесь, это ваше семейное».
Я слушала и чувствовала, как внутри закипает злость. На свекровь, на Диму, на весь этот семейный уклад, где женщина должна терпеть.
– А недавно он при сыне замахнулся, – голос Кати дрогнул. – Мальчик испугался, заплакал. И я поняла: хватит. Не знаю, как, но хватит. Я собрала вещи, взяла ребёнка и уехала к подруге. Вчера подала заявление на развод.
Я протянула руку через стол, сжала её ладонь.
– Кать, ты молодец. Это правильное решение.
Она подняла на меня глаза, полные слёз.
– Правильное? А мама говорит, что я дура. Что разведённая с ребёнком никому не нужна. Что Серёжа исправится, если я буду лучше стараться. Приезжала вчера ко мне, орала на всю квартиру, при подруге. Сказала, что я позорю семью, что Дима вон как хорошо живёт, а я всё порчу.
Я усмехнулась.
– Дима хорошо живёт? Он же у тебя ночевал, когда я его выгнала. Как он там?
Катя вытерла слёзы салфеткой.
– У мамы. Живёт у мамы. Она, конечно, рада – сыночек вернулся. Кормит его, поит, рубашки гладит. Но я слышала, как они ссорятся. Вчера вечером он кричал на неё: «Ты виновата, ты меня развела, из-за тебя Лена ушла». А она ему: «Я для тебя старалась, а ты неблагодарный». Весь дом слушал.
Я представила эту картину и почему-то не почувствовала злорадства. Только усталость.
– А он ко мне не приходил, не звонил, – сказала я. – Только в первые дни, а потом замолчал.
– Придёт, – Катя покачала головой. – Куда он денется? Мама его уже пилит, что он без работы сидит – он же уволился? Нет?
Я удивилась.
– Уволился? Нет, он на работу ходил в понедельник и вторник, вроде.
– А в среду уволился, – Катя вздохнула. – Сказал, что нервы ни к чёрту, не может работать. Мама в бешенстве – она рассчитывала, что он будет ей помогать, а он теперь на её шее сидит. И ещё требует, чтобы она ему на карманы давала.
Я молчала, переваривая новости. Дима уволился? Этого я не ожидала. Он всегда гордился своей работой, говорил, что без работы не может.
– Кать, а зачем ты мне это рассказываешь? – спросила я прямо. – Мы никогда особенно не дружили.
Она посмотрела на меня, и в глазах её была такая боль, что мне стало не по себе.
– Потому что ты единственная, кто меня поймёт. Ты тоже через это прошла. Ты знаешь, каково это – когда тебя не слышат, не видят, когда ты просто приложение к мужу и его матери. Я смотрела на тебя все эти годы и думала: «Как она терпит? Как она молчит?» А когда ты выставила Диму, я вдруг поняла: можно не терпеть. Можно сказать «нет». И я сказала.
Она расплакалась, уткнувшись в салфетку. Я сидела рядом, не зная, что делать. Просто положила руку ей на плечо и ждала.
Когда Катя успокоилась, она продолжила:
– Я хочу, чтобы ты знала: я не осуждаю тебя. Наоборот. Ты дала мне пример. Я теперь всем говорю: «Моя невестка – герой. Она смогла, и я смогу». Мама, конечно, бесится. Говорит, что я тебя слушаю, а ты мне не указ. Но я не слушаю – я просто вижу, что можно жить иначе.
Я улыбнулась сквозь подступившие слёзы.
– Кать, спасибо. Мне очень важно это слышать. Я тоже сомневалась, тоже боялась. До сих пор боюсь по ночам. Но знаешь, когда я просыпаюсь и понимаю, что не надо прислушиваться, дышит ли он рядом, не надо подстраиваться под его настроение – это стоит всех страхов.
Мы просидели в кафе больше двух часов. Катя рассказала о своей жизни, о сыне Мишке, о том, как муж в запое пропивал их сбережения. Я слушала и удивлялась, сколько боли может вмещать один человек. А ведь мы почти не общались – я считала её просто частью той семьи, от которой хотела убежать. А она оказалась такой же заложницей, как и я.
– Слушай, – сказала я, когда мы уже собрались уходить. – Если нужна будет помощь – юридическая, или просто поговорить, или с Мишкой посидеть – обращайся. Я серьёзно.
Катя кивнула, снова вытирая слёзы.
– Лен, а ты бы не хотела… ну, если Дима вернётся? Если поймёт?
Я задумалась. Этот вопрос я задавала себе каждую ночь.
– Не знаю, Кать. Честно. Я его любила, наверное, до сих пор люблю. Но той любовью, которая была раньше. Сейчас… я не представляю, как можно вернуться к тому, что было. Если он изменится, если правда поймёт, что мама – это не вся его жизнь, тогда может быть. Но для этого ему нужно вырваться из-под её влияния. А это, сама знаешь, почти невозможно.
– Да уж, – вздохнула Катя. – Мама – это диагноз. Она нас с детства строила, ломала. Диму особенно – он же мальчик, наследник, на него все надежды. А я так, девочка, выйду замуж и ладно.
Мы распрощались у кафе. Катя уехала на такси к подруге, а я побрела домой пешком. Дождь кончился, солнце пробивалось сквозь тучи, на душе было странно – тяжело и светло одновременно.
Дома я долго сидела на кухне, думала. В голове не укладывалось: столько лет я считала Катю частью враждебного лагеря, а она оказалась почти сестрой по несчастью. И её слова о том, что я дала ей пример, грели изнутри.
Вечером позвонила Ира.
– Ну как ты? – спросила она. – Что-то давно не писала.
– Встречалась сегодня с Катей, сестрой Димы.
– Ого. Зачем?
Я рассказала. Ира слушала молча, только иногда цокала языком.
– Ничего себе, – сказала она, когда я закончила. – Вот это семейка. Сын – маменькин, дочь – жертва домашнего насилия, мать – тиран. А ты туда вписалась шесть лет назад и думала, что будет всё хорошо.
– Я не думала, – вздохнула я. – Я просто влюбилась. А потом уже поздно было.
– Поздно не бывает, – отрезала Ира. – Ты вон вырвалась. И Катя теперь вырвется. Может, и Дима когда-нибудь очухается. Хотя вряд ли.
– Почему?
– Потому что мужики, которых матери с детства долбят, редко становятся самостоятельными. Им удобно, чтобы за них решали, за них думали, за них бабу выбирали. Ты для него была удобной – готовила, убирала, терпела. А как перестала терпеть – он сразу к маме. Там же всё готовенькое.
Я знала, что Ира права, но внутри всё равно что-то болело.
Ночью мне снова приснился Дима. На этот раз он стоял на пороге моей квартиры, держа в руках букет моих любимых ромашек. «Прости, – говорил он. – Я всё понял». А я смотрела на него и не знала, что ответить. Проснулась в слезах и долго лежала, глядя в потолок.
Утром воскресенья я заставила себя встать, сделать зарядку, приготовить нормальный завтрак. Решила, что не буду больше сидеть и ждать у моря погоды. Жизнь продолжается. У меня есть работа, подруги, теперь ещё и Катя, с которой можно поговорить. И целая квартира, которую можно обустроить по-своему.
Я достала из кладовки старые вещи, которые Дима запрещал ставить в гостиной – говорил, что они портят интерьер. Разложила, переставила мебель. Комната сразу стала другой – более уютной, что ли. Моей.
В обед позвонила Катя.
– Лен, привет. Я это… хотела спросить. Ты не против, если мы с Мишкой приедем к тебе в гости? Просто посидеть, чай попить. Надоело у подруги сидеть, хочется своего угла, а у тебя…
Я улыбнулась.
– Приезжайте. Диктуй адрес.
Через час они уже звонили в домофон. Я открыла, встретила в дверях. Катя выглядела уставшей, но более спокойной, чем вчера. Мишка – мальчик лет четырёх, светловолосый, с большими испуганными глазами – жался к матери.
– Проходите, – я взяла пакет с продуктами, который Катя принесла. – Зачем это? Я бы накормила.
– Ну что ты, неудобно в гости с пустыми руками, – Катя разулась, помогла Мишке снять куртку.
Мы прошли на кухню. Я поставила чайник, достала печенье. Мишка сначала стеснялся, сидел на стуле, не шевелясь, но потом, когда я дала ему раскраски и карандаши, немного расслабился.
– Хорошо у тебя, – сказала Катя, оглядывая кухню. – Уютно. И тихо.
– Тишина теперь моё всё, – усмехнулась я. – Привыкаю.
Мы пили чай, разговаривали. Катя рассказала, что подала документы на развод, что Сергей звонил, просил прощения, обещал закодироваться. Но она не верит.
– Я ему уже сто раз верила, – вздохнула она. – А он каждый раз срывался. Хватит.
Мишка рисовал за столом, иногда поглядывая на нас. Вдруг он спросил:
– Тётя Лена, а дядя Дима здесь живёт?
Я и Катя переглянулись.
– Нет, Миш, – ответила я мягко. – Дядя Дима теперь живёт в другом месте.
– А почему? – не унимался мальчик. – Он плохой?
Катя хотела шикнуть на него, но я остановила.
– Он не плохой, Миш. Просто мы решили, что нам лучше жить отдельно. Так бывает.
Мальчик кивнул, будто понял, и вернулся к рисунку.
– Ты с детьми умеешь, – удивилась Катя.
– Не знаю, – я пожала плечами. – Просто честно говорю. Они же чувствуют фальшь.
Мы просидели до вечера. Катя с Мишкой ушли около восьми. Я закрыла за ними дверь и вдруг поняла, что впервые за долгое время не чувствую одиночества. Наоборот – тепло на душе от того, что кому-то нужна, что могу помочь.
Ночью я спала спокойно. Без снов, без кошмаров. Просто спала, как давно не спала.
А утром понедельника, собираясь на работу, я нашла в почтовом ящике конверт. Обычный белый конверт без обратного адреса. Внутри – записка, написанная от руки. Димин почерк.
«Лена, я хочу поговорить. Серьёзно. Без мамы, без скандалов. Если согласна – приду во вторник в семь. Просто поговорить. Дима».
Я долго держала записку в руках, перечитывая строчки. Сердце колотилось где-то в горле. Он хочет поговорить. Значит, не всё потеряно. Или наоборот – значит, мама его достала, и он ищет, куда бы приткнуться.
Я не знала, что ответить. Просто сунула записку в карман и пошла на работу. Весь день думала об этом. Ира говорила: «Не ходи, не надо тебе это». Катя, наоборот, советовала встретиться, хотя бы чтобы поставить точку.
К вечеру я решила. Пусть приходит. Я выслушаю. А там видно будет.
Вторник выдался суматошным. С утра на работе аврал – отчёты, совещания, бесконечные звонки. Я носилась по офису, решала какие-то вопросы, но краем сознания всё время держала мысль о сегодняшней встрече. Семь вечера. Дима придёт.
В обед Ира забежала ко мне в кабинет с пирожками и своим фирменным встревоженным взглядом.
– Ну что, решила? – спросила она, усаживаясь на стул.
– Решила. Пусть приходит. Поговорю.
– И что ты ему скажешь?
Я пожала плечами.
– Не знаю. Послушаю сначала. Может, он действительно хочет что-то изменить.
Ира покачала головой.
– Лен, только не поддавайся на уговоры. Помни, как он тебя называл? «Кассирша». Помнишь его ультиматум? Если он сейчас приползёт, потому что у мамы под крылышком неуютно, – это не любовь. Это поиск халявы.
– Я помню, Ир. Всё помню. Но я должна его выслушать. Чтобы потом не жалеть, что не дала шанса.
– Шанса? – Ира усмехнулась. – Лен, он тебе шесть лет шансов не давал. Молчал, когда мать тебя поливала. И это после одного раза – шанс?
Я не ответила. Ира вздохнула, встала.
– Ладно, твоя жизнь. Но я на связи. Если что – звони в любое время. Даже среди ночи.
Она ушла, а я осталась смотреть на недоеденный пирожок. Аппетита не было.
Домой я пришла пораньше, в шесть. Решила прибраться, хоть и так было чисто. Переставила вазу на столе, поправила шторы. Зачем-то достала из шкафа его фотографию, которая ещё стояла на полке, посмотрела, убрала обратно. Не надо.
В без пятнадцати семь я села на кухне с чашкой чая и стала ждать. Сердце колотилось, как у школьницы на первом свидании. Глупо, конечно. Прожили шесть лет, а сейчас трясёт, будто в первый раз.
Ровно в семь раздался звонок в домофон. Я вздрогнула, поставила чашку, пошла открывать. Нажала кнопку, не спрашивая – знала, что он.
Минута – и стук в дверь. Я открыла.
Дима стоял на пороге. Похудевший, небритый, в той самой куртке, которую я покупала ему два года назад. В руках – букет ромашек. Моих любимых. Тот самый сон.
– Привет, – сказал он тихо.
– Привет, – ответила я, отступая в сторону. – Заходи.
Он вошёл, огляделся. Я видела, как он смотрит на прихожую – пустую вешалку, где раньше висела его куртка, пустую полку для обуви. Потом перевёл взгляд на меня.
– Ты хорошо выглядишь.
– Спасибо. Проходи на кухню, – я закрыла дверь и пошла первой, чтобы не стоять и не разглядывать его.
На кухне он сел на тот же стул, где всегда сидел. Я налила ему чай, поставила перед ним. Села напротив.
Ромашки лежали на столе между нами. Я смотрела на них и молчала.
– Лен, – начал он. – Я пришёл извиниться.
Я подняла глаза.
– За что именно?
Он смешался.
– За всё. За тот разговор, за ультиматум, за маму… Я был неправ.
– Конкретнее, – сказала я спокойно. – За что именно ты был неправ?
Дима помолчал, покрутил чашку в руках.
– За то, что поставил тебя перед выбором. Это было глупо. Я погорячился.
– А мама твоя? Она тоже погорячилась, когда желала мне сдохнуть в одиночестве?
Он дёрнулся, будто я ударила.
– Она не то имела в виду. Она просто переживала за меня.
– Дима, – я подалась вперёд. – Твоя мать написала мне сообщение, где желала смерти. Ты это видел? Я тебе показывала скриншот.
– Видел, – он опустил голову. – Но она же не всерьёз. На эмоциях.
– На эмоциях люди говорят правду, – отрезала я. – То, что у них внутри. А у неё внутри – ненависть ко мне. И ты это всегда знал. Но предпочитал не замечать.
Он молчал, глядя в чашку.
– Ты зачем пришёл, Дима? – спросила я устало. – Просто извиниться? Или вернуться?
Он поднял глаза. В них было что-то, чего я раньше не видела – растерянность, может, даже страх.
– Я хочу вернуться, Лен. Я понял, что без тебя плохо. У мамы невыносимо. Она меня пилит с утра до ночи, командует, требует денег, хотя знает, что я уволился. Я не могу там жить.
Я усмехнулась.
– То есть ты хочешь вернуться, потому что у мамы плохо? А если бы у неё было хорошо, ты бы и не вспомнил обо мне?
– Нет! – он вскочил. – Ты не так поняла. Я по тебе скучаю. Я люблю тебя.
– Любишь? – я тоже встала. – А где была твоя любовь, когда она называла меня кассиршей? Где была твоя любовь, когда ты ставил ультиматум? Где была твоя любовь, когда ты ушёл к маме и даже не позвонил неделю?
Он подошёл ближе, попытался взять меня за руку. Я отдёрнула.
– Лена, пожалуйста. Дай мне шанс. Я изменюсь. Я поговорю с мамой, поставлю её на место. Обещаю.
– Ты обещал это шесть лет назад, – сказала я тихо. – Когда мы только начинали жить вместе. Помнишь? Я тогда сказала, что её визиты без предупреждения меня напрягают. Ты пообещал, что поговоришь. И не поговорил.
Он молчал.
– А через год, – продолжила я, – когда она заявилась в новогоднюю ночь и устроила скандал, потому что мы не позвали её за стол, ты снова обещал. И снова не поговорил.
– Я пытался…
– Ты не пытался, Дима. Ты делал вид, что проблемы нет. А проблемы были. И есть. Твоя мама – это не просто родственница. Это человек, который всю нашу жизнь лез в неё, командовал, унижал меня. А ты молчал. И сейчас молчишь. Ты пришёл не потому, что понял это. Ты пришёл, потому что тебе плохо у мамы.
Он смотрел на меня, и я видела, как в его глазах мелькает злость. Та самая, знакомая.
– То есть ты не дашь мне шанса? – спросил он жёстко.
– Я не знаю, – честно ответила я. – Может быть, если бы ты пришёл не через неделю, а сразу, если бы ты не врал про реанимацию, если бы ты хоть раз в жизни заступился за меня перед матерью… Но ты не заступился. Ты выбрал её.
– Я не выбирал! – закричал он. – Ты сама меня выгнала!
– Я выгнала? – я повысила голос. – Ты поставил ультиматум! Ты сказал: или деньги маме, или развод! Я выбрала развод. Это ты сделал выбор, Дима. Не я.
Мы стояли друг напротив друга, тяжело дыша. Кухня вдруг стала маленькой, душной.
– Значит, всё? – спросил он тихо. – Конец?
– Я не знаю, – повторила я. – Я не готова сейчас ничего решать. Мне нужно время.
– Время? – он усмехнулся горько. – А что изменится через время? Ты просто тянешь.
– Я не тяну. Я пытаюсь понять, могу ли я тебе верить. Ты врёшь мне, врёшь себе, врёшь матери. Ты уволился с работы и сидишь у неё на шее. Что ты можешь мне предложить, кроме обещаний?
Он дёрнулся, будто я плюнула в душу.
– Я найду работу. Я всё исправлю.
– Найди сначала. Исправь сначала. А потом приходи.
В этот момент зазвонил мой телефон. Я взглянула – Катя. Сбросила. Но через секунду снова звонок. И ещё.
– Извини, – сказала я и ответила. – Кать, я перезвоню.
– Лена, – голос Кати был испуганный. – Он здесь. Сергей. Пришёл к подруге, где мы живём, ломится в дверь, требует, чтобы я вышла. Я боюсь, Лен. Мишка плачет.
У меня внутри всё оборвалось.
– Ты вызвала полицию?
– Вызвала, но они едут долго. А он орёт, дверь пинает. Что мне делать?
Я метнулась взглядом на Диму. Он стоял, наблюдая за мной.
– Катя, слушай меня. Не открывай, ни в коем случае. Запритесь в дальней комнате с Мишкой. Я сейчас приеду. Держись.
Я сбросила, начала лихорадочно искать ключи.
– Что случилось? – спросил Дима.
– Твой бывший зять ломится к Кате. С Мишкой. Она в панике.
Он побледнел.
– Серёга? Пьяный?
– Наверное. Я еду.
– Я с тобой.
Я посмотрела на него. Не до споров сейчас.
– Пошли.
Мы выбежали из квартиры, я захлопнула дверь, вызвала лифт. Дима молчал, но я видела, как он сжимает кулаки.
В такси я набрала Катю снова.
– Как вы?
– Он ушёл, – выдохнула она. – Соседи вышли, припугнули. Но он сказал, что вернётся. Я боюсь, Лен. Очень боюсь.
– Мы едем. Я и Дима. Держись.
Мы приехали через полчаса. Квартира подруги Кати находилась в старом панельном доме на окраине. Подъезд вонял краской, лифт не работал, поднимались пешком. На площадке перед дверью валялась пустая бутылка – видимо, Сергей оставил.
Я позвонила. Катя открыла сразу, впустила нас. Лицо у неё было заплаканное, руки дрожали.
– Где Мишка? – спросила я.
– В комнате, с подругой. Он напуган, не могла его успокоить.
Мы прошли в комнату. На диване сидела незнакомая женщина, рядом с ней – Мишка, закутанный в одеяло, с красными глазами. Увидев нас, мальчик всхлипнул.
– Дядя Дима! – он вскочил и бросился к нему.
Дима растерялся, но присел, обнял племянника. Я смотрела на это и видела другого человека – не того, который ставил ультиматумы, а того, за которого я выходила замуж. Мягкого, заботливого.
– Всё хорошо, Миш, – бормотал он. – Я здесь. Никто тебя не тронет.
Катя стояла рядом, кусая губы.
– Что теперь делать? – спросила она. – Он ведь вернётся. Он всегда возвращается.
– Заявление ты подала? – спросила я.
– Да, на развод. Но это же не защитит, если он придёт.
– А охранный ордер? – подал голос Дима, поднимаясь. – Можно же попросить, чтобы ему запретили приближаться.
Катя удивлённо посмотрела на брата.
– Ты откуда знаешь?
– В интернете читал, – он пожал плечами. – Когда Лена меня выгнала, я много читал про разводы, про права.
Я промолчала, но внутри что-то дрогнуло.
Мы просидели у Кати до поздней ночи. Дима ходил по квартире, проверял замки, закрыл окна, хотя этаж был пятый. Потом позвонил в полицию, уточнил, приняли ли заявление. К удивлению, говорил спокойно, толково, записывал что-то в телефон.
Я смотрела на него и не узнавала. Где был этот человек все шесть лет? Почему он включался только в чужой беде, а в нашей семье молчал?
Около двенадцати Мишка уснул прямо на диване, укрытый пледом. Катя с подругой пили чай на кухне, тихо переговариваясь. Я вышла в коридор, где стоял Дима, глядя в окно на ночной город.
– Спасибо, – сказала я тихо. – Ты помог.
Он обернулся.
– Это мой племянник. Моя сестра. Я должен.
– Должен, – повторила я. – А мне ты тоже должен был. Шесть лет.
Он молчал, глядя на меня. В глазах – боль и усталость.
– Я понял, Лен. Кажется, только сейчас понял. Я всё время думал, что семья – это мама. А она… она нас с Катей сломала. Просто по-разному. Меня сделала тряпкой, её – жертвой. И я даже не замечал.
Я прислонилась к стене.
– Поздно заметил.
– Надеюсь, нет, – он шагнул ко мне. – Я не прошу вернуться сейчас. Я прошу дать мне шанс доказать, что я могу быть другим. Не для тебя – для себя. Для Кати. Для Мишки. А ты просто посмотри.
Я долго смотрела на него. На этого почти чужого человека, с которым прожила шесть лет. И вдруг поняла, что, может быть, впервые вижу его настоящего. Не маминого сынка, а мужчину, который пытается стать сильным.
– Посмотрю, – сказала я. – Но жить вместе пока не будем. Тебе нужно сначала разобраться с собой. И с мамой.
Он кивнул.
– Я знаю. Я поговорю с ней завтра. По-настоящему поговорю.
Утром мы ушли от Кати. Дима поехал к матери, я – домой. На прощание он взял меня за руку.
– Лен, спасибо, что позволила прийти вчера. И что выслушала сегодня.
– Увидимся, – ответила я.
Дома я рухнула на кровать и проспала до вечера. Проснулась от звонка Кати.
– Лен, ты не поверишь. Дима сейчас у мамы был. Я от соседки знаю – он там такое устроил! Сказал, что она разрушила ему жизнь, что из-за неё он потерял жену, работу, себя. Кричал на неё. Впервые в жизни.
Я села на кровати.
– И что мама?
– Молчала сначала, а потом в слёзы. Говорит, что он неблагодарный, что она для него старалась. А он собрал вещи и ушёл. К другу, кажется. Сказал, что пока не наладит жизнь, не вернётся.
Я молчала, переваривая.
– Лен, ты слышишь? Он сделал это. Ради тебя.
– Не ради меня, – поправила я. – Ради себя. Но это хорошо.
Прошёл месяц. Дима нашёл работу – не ту, что раньше, попроще, но работу. Снял маленькую комнату. Иногда звонил, писал. Мы встретились пару раз – пили кофе, говорили о погоде, о Кате, о Мишке. О нас – молчали.
Катя подала на развод, суд назначили на декабрь. Сергей затих – то ли полиция припугнула, то ли сам понял. Она переехала в маленькую съёмную квартиру, я помогала с переездом, с вещами. Мы стали почти сёстрами.
Свекровь звонила мне один раз. Я сбросила. Она написала сообщение: «Ты сломала мою семью, гадина». Я удалила, не ответив. Пусть живёт со своей правдой.
А я… я купила новую стиральную машину. Ту самую, на которую мы копили с Димой. Она стоит в ванной, новенькая, блестящая, и каждый раз, когда я загружаю бельё, я улыбаюсь. Маленькая победа.
Сегодня суббота. Я сижу на кухне, пью кофе и смотрю в окно. За стеклом – солнце, редкое для ноября. На подоконнике – ромашки, те самые, что Дима принёс. Они уже завяли, но я не выбросила. Наверное, пора.
Телефон звякает. Дима: «Привет. Можно зайти вечером? Просто поговорить».
Я смотрю на экран, потом на засохшие цветы. Потом на свои руки – шрам от пореза зажил, осталась только тонкая белая полоска.
«Можно, – пишу я. – В семь. Приходи».
Я не знаю, что будет дальше. Может, мы снова будем вместе. Может, нет. Но я точно знаю одно: я больше никогда не позволю себя не слышать, не видеть, не уважать. И если Дима действительно изменился – он придёт не с ромашками, а с собой настоящим. А если нет – я справлюсь. Я уже справилась с главным – перестала бояться.
Встаю, подхожу к окну. За стёклами – город, люди, машины. Где-то там Катя ведёт Мишку в парк, где-то Дима едет на своей старой машине, где-то свекровь сидит одна в пустой квартире. А здесь – я. Свободная. Живая. Готовая к новой главе.
P.S. Стиральная машина, кстати, отличная. Стоит в ванной, ждёт, когда я наконец перестану писать грустные посты и займусь бельём. Но сегодня можно и отдохнуть. Сегодня я просто буду пить кофе и смотреть на солнце. Заслужила.
— Денег на вашу квартиру я не дам! — заявила Вера свекрови и свёкру; услышав это, муж побледнел, а золовка опустила голову