«Ой, я споткнулась какая жалость!» — воскликнула свекровь, швыряя мой торт на пол.

Я проснулась в шесть утра, хотя могла бы поспать ещё час. Степка обычно просыпался в половине восьмого, но сегодня я сама не спала. Лежала и смотрела в потолок, прокручивая в голове сегодняшний день. День рождения мужа. Диме исполнялось тридцать два.

Я привезла продукты ещё вчера. Три килограмма сливочного масла, шоколад «Барри» бельгийский, сливки жирностью тридцать три процента, орехи пекан, сгущёнка варёная, мука высшего сорта. Всё самое дорогое, самое лучшее. Мой торт «Сникерс» всегда получался идеальным. Я сама придумала этот рецепт: воздушные коржи безе, нежный шоколадный бисквит, карамель с орехами и сметанный крем с варёной сгущёнкой. Сверху шоколадная глазурь зеркальная, чтобы блестела, и орехи карамелизованные.

За два года, что я пекла на заказ, у меня появилось много клиентов. Я самозанятая, плачу налоги, всё официально. Родители помогли в начале: купили хорошую духовку, миксер планетарный, формы. Мама говорила: «Дочка, у тебя талант, надо развивать». А свекровь всегда кривилась: «Пирожки какие-то, тьфу, только время тратишь, лучше бы нормальную работу пошла искать».

Я тихонько встала, накинула халат и пошла на кухню. Степка спал, Дима тоже. На кухне я включила свет и начала колдовать.

Сначала коржи безе. Взбивать белки нужно долго, до пиков, чтобы стояли. Пока белки взбивались, я думала о том, что сегодня придёт Валентина Ивановна. Свекровь. Она звонила вчера вечером, и я слышала, как Дима разговаривал с ней.

– Мам, ну чего ты опять начинаешь? – говорил он тихо, чтобы я не слышала, но я слышала. Наша квартира маленькая, двушка, кухня смежная с комнатой. – Алина готовит, да. Нет, не заказывали, она сама печёт. Мам, ну пожалуйста, только без скандалов. У неё день рождения у меня, а не у тебя.

Я тогда сделала вид, что ничего не слышала. Потому что если начну реагировать на каждый её звонок, у меня нервов не хватит. Но внутри всё равно заныло.

К десяти утра коржи были готовы. Я собрала торт: промазала коржи кремом, выложила карамель с орехами, поставила в холодильник стабилизироваться. Осталось сделать глазурь и залить сверху. Самое сложное – залить ровно, чтобы потёки красивые были.

Степка проснулся в половине девятого, я его покормила, умыла, оставила с Димой. Дима сегодня выходной взял, специально. Он сидел в телефоне, когда я заглянула в комнату.

– Ты бы прибрался немного, – попросила я. – Скоро твоя мама придёт.

– А чего сразу я? – буркнул он, но телефон отложил. – Ладно, ща.

Я вернулась на кухню. Глазурь получилась идеальной: тёмно-коричневая, блестящая, как жидкое стекло. Я залила торт, поставила в холодильник застывать. Трёхъярусный красавец, высотой сантиметров сорок. Я сфотографировала его на телефон, отправила маме в Ватсап. Мама сразу ответила: «Красотища, дочка! Пусть Дима оценит».

Дима оценит. Я знала, что он любит этот торт. Он вообще сладкоежка, но от «Сникерса» всегда в восторге.

В двенадцать我开始 накрывать на стол. Салаты простые: оливье, селёдка под шубой, тарталетки с красной рыбой. Ничего сверхъестественного, но Дима любит по-простому. Свекровь, конечно, скажет, что оливье пересоленое, а селёдка не так порезана. Она всегда так говорит.

В начале второго позвонил домофон. Я вздрогнула. Дима пошёл открывать.

Я стояла у плиты, помешивала горячее, и слышала, как открывается дверь. Голос свекрови разнёсся по прихожей:

– Ой, Димочка, сыночек мой! С днём рождения, родной! А я тебе гостинчик привезла.

Я выглянула из кухни. Валентина Ивановна стояла в прихожей, яркая, накрашенная, в цветастом платье, в руках какой-то свёрток. Дима обнимал её, чмокнул в щёку.

– Проходи, мам, – сказал он. – Раздевайся.

Я вытерла руки и вышла в коридор.

– Здравствуйте, Валентина Ивановна, – сказала я как можно приветливее.

Она окинула меня взглядом с головы до ног. На мне были джинсы и футболка, я же на кухне, вся в муке чуть-чуть. Волосы убраны в пучок.

– Здравствуй, – процедила она. – Что это на тебе? Как на работу собралась, а не за стол. Дима, посмотри на свою жену. У тебя праздник, а она как чучело.

Я сглотнула.

– Я на кухне готовила, сейчас приведу себя в порядок.

– Да уж приведи, – она сняла туфли и, не дожидаясь приглашения, прошла в комнату. – Ой, а у вас тут что, игрушки везде разбросаны? Степка, иди к бабушке!

Степка сидел в манеже, играл в кубики. Он настороженно посмотрел на бабушку. Она редко к нам приходила, ребёнок её не очень знал.

– Иди, иди, чего сидишь? – свекровь подошла к манежу и протянула руки. – Дай бабушке тебя потискать.

Степка отодвинулся и заплакал.

– Ой, какой нервный, – фыркнула свекровь. – В кого такой? Весь в тебя, наверное, Алина. Вечно вы, современные матери, детей балуете, они и растут маменькиными сынками.

Я молча пошла на кухню, чтобы не взорваться. Дима зашёл за мной.

– Аль, ты не обращай внимания, – шепнул он. – Она же старая, чего ты.

– Я стараюсь, – ответила я, помешивая подливку.

– Я знаю. Ты молодец. Торт шикарный, я видел в холодильнике.

Я улыбнулась. Ради этого стоило стараться.

Через полчаса я накрыла стол. Свекровь сидела в кресле, пила чай и смотрела телевизор. На стол она даже не взглянула. Я позвала всех.

– Валентина Ивановна, садитесь, пожалуйста.

– Ой, сейчас, – она нехотя поднялась. – Что это у тебя? Оливье? А майонез свой или покупной? Я покупной не ем, там химия одна.

– Свой, – ответила я. – Сама делала.

– Ну, посмотрим.

Она села за стол, попробовала оливье.

– Солёное, – констатировала она. – Пересолила. Дима, ты ешь? Брось, давление подскочит.

Дима послушно отодвинул тарелку.

Я сжала вилку.

– Может, селёдку попробуете? – спросила я.

– Селёдку? А где ты брала? Я в прошлый раз в магазине брала, так она резиновая была.

– У нас на рынке хорошая, я всегда там беру.

– Ну давай, – снизошла она.

Попробовала.

– Нормально. Но у меня в деревне у сестры своя, домашняя, вот это да, а это так, закуска.

Я молчала. Дима смотрел в тарелку.

Степка сидел в стульчике для кормления, я дала ему пюре. Он ел аккуратно, почти не пачкался. Свекровь покосилась на него.

– А чего он в слюнявчике? Мужчина должен есть как мужчина, а то привыкнет, потом всю жизнь ходить будет как маленький.

– Ему год и восемь, – сказала я. – Он ещё маленький.

– В наше время дети в этом возрасте уже сами ложкой ели и ничего, без слюнявчиков обходились. А вы их всё опекаете.

Я посмотрела на Диму. Он молчал.

После обеда Дима с другом договорились встретиться. Друг должен был зайти, поздравить. Я знала, что это ненадолго, просто на полчаса.

– Я сейчас, – сказал Дима, вставая из-за стола. – Коля зайдёт, поздравит и уйдёт.

– Конечно, иди, сыночек, – закивала свекровь. – А мы тут с Алиной посидим, поболтаем. Давно не виделись.

У меня внутри всё сжалось. Остаться с ней наедине – это испытание.

Дима ушёл в прихожую ждать друга. Я начала убирать со стола. Свекровь сидела на диване и наблюдала.

– А торт когда будете есть? – спросила она. – Или ты его только для фотографии пекла?

– Будем, конечно. Я сейчас чайник поставлю, достану.

Я поставила чайник, пошла к холодильнику. Торт стоял на нижней полке, красивый, готовый. Я аккуратно достала его, поставила на поднос. Сверху ещё раз посмотрела: всё идеально.

В прихожей хлопнула дверь. Дима ушёл с Колей на лестничную клетку, наверное, разговаривают. Курить он бросил, но мог просто выйти поговорить.

Я взяла поднос с тортом и понесла в комнату, чтобы поставить на сервант, где мы обычно накрывали сладкое. Шла медленно, стараясь не наклонить.

И тут я услышала за спиной шаги. Торопливые, тяжёлые. И запах духов – «Красная Москва», приторный, резкий.

– Ой!

Я не успела обернуться. Что-то толкнуло меня под локоть. Сильно. Поднос выскользнул из рук, торт взлетел в воздух и рухнул на пол. Я смотрела, как он падает, как будто в замедленной съёмке. Грохот. Шлёпок. Крем брызнул во все стороны, орехи рассыпались. Мой идеальный торт лежал лицом вниз на полу, на ковре, шоколадная глазурь растеклась лужей.

– Ой, я споткнулась! – раздалось за моей спиной. – Какая жалость! Какая жалость, Алина!

Я медленно повернулась. Свекровь стояла в двух шагах от меня, прижимая руки к груди. Лицо у неё было испуганное, но глаза… Глаза смотрели на меня холодно и торжествующе.

Я не могла вымолвить ни слова. Смотрела на неё, потом на торт, потом снова на неё.

– Вы… – голос мой дрожал. – Вы специально.

– Что ты выдумываешь, милочка! – всплеснула руками свекровь. – Я же сказала: споткнулась. У тебя тут везде крошки на полу, вот я и поскользнулась. Надо было на кухне накрывать, как я просила! А ты всегда всё по-своему делаешь. Вот и результат.

Я смотрела на ковёр. Ковёр был светлый, почти бежевый. Теперь на нём красовалось огромное шоколадное пятно. Осколки тарелки, на которой лежал торт, валялись рядом.

– Я его шесть часов пекла, – прошептала я. – Шесть часов.

– Ой, да что ты переживаешь, – махнула рукой свекровь. – Подумаешь, торт. Диме полезно без сладкого, а то вон живот растёт. Собери сейчас, пока не впиталось. Тряпку возьми.

В этот момент в дверь зашли Дима и Коля. Дима увидел меня, стоящую над разбитым тортом, потом мать, потом пол.

– Что случилось? – спросил он.

– Сынок, – свекровь картинно схватилась за сердце и покачнулась. – Я чуть не разбилась насмерть! Поскользнулась на крошках, которые Алина везде рассыпала, еле удержалась. Хотела помочь ей донести торт, думала, она уронит, а она так на меня закричала! У меня сердце сейчас разорвётся.

Я смотрела на неё и не верила своим ушам. Крошки? Какие крошки? Я мыла пол сегодня утром. На кухне было чисто.

– Алина? – Дима посмотрел на меня с укором. – Ну зачем ты опять начинаешь? Мама же не специально. Видишь, ей плохо.

Коля, друг Димы, стоял в дверях, переминаясь с ноги на ногу. Ему было неловко.

– Я пойду, наверное, – сказал он. – С днём рождения, Диман. Выздоравливайте.

Он быстро вышел.

– Дима, – сказала я, пытаясь говорить спокойно. – Я не кричала. Я вообще ничего не успела сказать. Я несла торт, а она подошла сзади и толкнула меня под локоть.

– Толкнула? – свекровь округлила глаза. – Ты слышишь, Дима, что она говорит? Я, по-твоему, нарочно торт испортила? Зачем? Ты мой сын, я тебе добра желаю, а она тут такое про меня говорит. Я к ним с душой, гостинчик принесла, а меня в толкании обвиняют.

Она всхлипнула, но слёз не было.

– Мам, успокойся, – Дима подошёл к ней, обнял за плечи. – Никто тебя не обвиняет. Алина просто расстроилась, торт жалко.

– Жалко ей торт, а меня не жалко! – голос свекрови стал громче. – Я мать твоя, между прочим, не какая-то там! Я тебя рожала, ночами не спала, а она меня чуть инфаркт не довела!

Я смотрела на эту сцену и чувствовала, как внутри поднимается волна. Огромная, тяжёлая. Слёзы подступили к горлу, но я сдержалась. Не буду плакать при ней. Не доставлю ей такого удовольствия.

Я молча наклонилась и начала собирать осколки. Торт был безнадёжно испорчен. Сверху ещё можно было снять, но низ… Низ впитал всю грязь с пола.

– Алина, ты чего? – Дима посмотрел на меня. – Оставь, потом уберёшь.

– Нет, – ответила я тихо. – Сейчас.

Я собрала крупные осколки, потом пошла на кухню за тряпкой и ведром. Вернулась, стала вытирать пол. Свекровь стояла рядом, наблюдала.

– Смотри, Дима, какая она у тебя хозяйственная, – сказала она с намёком. – Уже и полы моет, и готовит. А ты её ценишь, а она на мать твою собак спускает.

Дима молчал.

Я вытерла пол, выбросила тряпку в мусорку. Потом пошла в ванную мыть руки. Стояла и смотрела на себя в зеркало. Лицо бледное, глаза красные. Я сжала зубы.

Не сейчас. Всё не сейчас.

Когда я вышла, свекровь уже сидела на диване и пила чай, который я наливала до всего этого. Как ни в чём не бывало.

– Дима, а чего это Коля ушёл? – спросила она. – Я ему даже пирожок не дала.

– Он позже зайдёт, – ответил Дима. Он сидел рядом с ней и смотрел телевизор.

Я прошла на кухню и села на табуретку. Руки дрожали. Я сжала их в кулаки.

Через минуту на кухню зашёл Дима.

– Аль, – сказал он тихо. – Ну ты чего? Ну испортился торт, бывает. Я завтра в магазине куплю. Не убивайся так.

Я подняла на него глаза.

– Дима, она специально это сделала. Я не знаю, зачем, но она специально.

– Да брось ты, – он отмахнулся. – Мама просто старая, неуклюжая. Споткнулась. Ты вечно всё драматизируешь.

Я смотрела на него и вдруг поняла, что он не видит. Или не хочет видеть.

– Ладно, – сказала я. – Ладно.

– Вот и умница, – он чмокнул меня в макушку. – Иди к нам, чай пить.

– Я позже.

Он ушёл. А я осталась сидеть на кухне, слушая, как свекровь в комнате рассказывает ему про то, какие нынче пошли невестки бесчувственные и неуважительные.

Я сидела и смотрела в одну точку. На стене висели часы, подарок родителей на новоселье. Тик-так. Тик-так.

Внутри что-то щёлкнуло. Не боль, не обида. Что-то другое. Холодное и твёрдое.

Я встала и пошла в комнату. Свекровь сидела на диване, пила чай. Увидев меня, она натянуто улыбнулась.

– О, пришла. Садись, чай остывает. А торт я, кстати, в магазине видела хороший, «Птичье молоко», Дима любит. Могла бы и купить, а не выпендриваться с домашним.

Я посмотрела на неё. Потом перевела взгляд на Диму. Потом на игрушки Степки, разбросанные по полу.

– Валентина Ивановна, – сказала я тихо. – Вы надолго к нам?

Свекровь поперхнулась чаем.

– В смысле? – она вытаращилась на меня. – Ты меня выгоняешь?

– Нет, я просто спросила.

– Дима, ты слышишь? – она повернулась к сыну. – Твоя жена меня выгоняет! Я только приехала, а она уже!

– Мам, никто тебя не выгоняет, – устало сказал Дима. – Алина просто спросила. Планы, наверное, строит.

– Планы у неё, – проворчала свекровь. – А я, между прочим, пожить у вас думала. Неделю. У меня на балконе плиты разъезжаются, ремонт будут делать, я решила к вам перебраться, чтобы не дышать этой краской.

У меня внутри всё оборвалось.

– На неделю? – переспросила я.

– Да, а что? Проблемы? – она прищурилась. – Я сыну помогать приехала, а не мешать. Степкой займусь, готовить буду, а ты будешь на своих тортах зарабатывать. Или ты против?

Дима посмотрел на меня. В его взгляде была мольба: не спорь, не начинай.

Я молчала. Очень долго молчала.

– Нет, – сказала я наконец. – Не против.

– Вот и хорошо, – свекровь довольно откинулась на спинку дивана. – А то я уж думала, ты меня совсем не рада видеть. А я, между прочим, тебе гостинчик привезла. Дима, принеси мою сумку, там свёкла есть, я вам со своего огорода. Будешь борщ варить, Алина. Не всё же тебе тортами заниматься, надо и нормальную еду готовить.

Я смотрела на неё и чувствовала, как холодная волна поднимается всё выше. Свёкла. Она привезла мне свёклу.

А мой торт, мой шедевр, который я пекла с любовью, лежал в мусорном ведре.

И никто не сказал ни слова.

Ночью я почти не спала. Свекровь устроили в зале на диване-книжке. Дима притащил ей постельное бельё, подушку, одеяло. Она ещё полчаса ходила по квартире, гремела посудой на кухне, искала стакан для воды. Нашла мой любимый, с оленятами, я на ярмарке покупала. Налила воды и поставила на подоконник. Утром я увидела на стекле круглый след от стакана.

Степка проснулся в семь. Я сразу встала, покормила его, умыла. Дима спал, ему на работу только к десяти. Свекровь тоже спала, из зала доносился храп.

Я тихонько вышла с ребёнком на кухню, сварила ему кашу. Сама пила кофе и смотрела в окно. За окном серое небо, моросит дождь. Настроение под стать погоде.

В половине девятого из зала послышалось шевеление. Потом шаги в коридоре, и свекровь появилась на пороге кухни. Халат на ней был мой. Я его даже не носила почти, висел в шкафу, новый, мама на прошлый Новый год подарила. Шёлковый, с цветами.

– Доброе утро, – сказала я.

– Утро добрым не бывает, – проворчала она, почёсываясь. – Чай есть?

– Сейчас заварю.

Я встала, поставила чайник. Свекровь села за стол, уставилась на Степку. Степка ел кашу, измазался, но я не мешала, пусть учится сам.

– Опять грязь развёл, – сказала свекровь. – Надо кормить с ложечки, а он сам не умеет. Ты, Алина, вообще ребёнком занимаешься? Или всё торты свои печёшь?

– Занимаюсь, – ответила я спокойно. – Он учится самостоятельности.

– Учится он, – фыркнула она. – Вон у соседки внучка в полтора года уже горшок просилась и сама ложкой ела, чисто. А этот… Весь в тебя, бестолковый.

Я промолчала. Налила ей чай, поставила сахарницу, печенье.

– А где варенье? – спросила она. – У тебя варенья нет?

– Есть клубничное, в холодильнике.

– Тащи.

Я достала варенье. Она намазала на печенье, откусила, поморщилась.

– Кислое. Сама варила?

– Мама варила.

– Ну, твоя мама тоже не сахар, – она хмыкнула. – Ладно, давай завтрак для Димы собирай. Он что будет есть?

– Я обычно яичницу делаю.

– Яичницу он и сам пожарить может. Ты бы пирожков напекла, с картошкой. Он любит.

– Я на работу сегодня, у меня заказ, – сказала я. – Торт нужно делать.

– Опять торт? – свекровь аж поперхнулась. – Ты что, кроме тортов ничего делать не умеешь? Вчера один торт выкинула, сегодня новый собралась печь? Денег на муку не напасёшься.

– Этот торт заказной, мне за него заплатят, – объяснила я. – Клиентка заказывала на завтра, к вечеру нужно сделать.

– Ах, заказной, – протянула она. – Ну-ну. А с кем Степка будет?

– Я возьму его с собой на кухню, он в манеже посидит.

– Ребёнок на кухне, где духовка горячая, ножи, – свекровь покачала головой. – Нет, так не пойдёт. Я сама с ним посижу. Ты иди, работай, а я тут похозяйничаю.

Я посмотрела на неё с подозрением.

– Вы уверены? Он же капризничает иногда.

– Уверена, – отрезала она. – Я детей растила, не чета вам. Иди давай.

Дима вышел из спальни, зевающий, взъерошенный.

– Мам, ты уже встала? – он подошёл, чмокнул её в макушку. – Алина, кофе есть?

– Сейчас налью.

Я налила ему кофе, поставила тарелку с бутербродами. Свекровь смотрела на меня, как коршун.

– Дима, а чего это ты сам себе бутерброды не сделаешь? Руки отвалятся? – спросила она. – Она вон торты печёт, а ты как барин сидишь.

Дима пожал плечами.

– Мам, ну она всё равно на кухне.

– Всё равно, – передразнила она. – Ты мужчина, должен командовать, а она исполнять. А у вас наоборот. Смотри, совсем она тебя под каблук забила.

Я отвернулась к плите, чтобы не видеть её лица.

– Мам, ну хватит, – вяло сказал Дима.

– Ладно, ладно, – она отмахнулась. – Я тут с внуком посижу сегодня. Алина на работу собралась.

– Хорошо, – кивнул Дима. – Спасибо, мам.

Я допила кофе, одела Степку,説明ала вещи, которые могут понадобиться: памперсы, влажные салфетки, сменную одежду, бутылочку с водой, пюре в баночках. Всё сложила в пакет.

– Валентина Ивановна, вот здесь всё, – показала я. – Если что, звоните. Мой номер вы знаете. Он покушает примерно в час, потом спит обычно с двух до четырёх. Уложите его, пожалуйста.

– Уложу, не волнуйся, – она взяла пакет, заглянула внутрь. – А это что за банки? Ты ему покупное пюре даёшь? Сама не можешь сварить?

– Я иногда варю, но сегодня не успела.

– Не успела она, – проворчала свекровь. – Ладно, иди уже.

Я поцеловала Степку, погладила по голове. Он загугукал, помахал ручкой.

– Пока, малыш.

Я ушла в свою маленькую студию – так я называла вторую комнату, где стояли мои столы, духовка, стеллажи с формами и ингредиентами. Комната небольшая, девять метров, но мне хватало. Там я провожу часы, когда пеку.

Заказ был на трёхъярусный свадебный торт. Не самая сложная работа, но ответственная. Клиентка присылала референсы, хотела нежно-розовый с золотыми потёками. Я замесила тесто, поставила коржи. Работа отвлекла от мыслей о свекрови.

Часа через два зазвонил телефон. Номер свекрови.

– Да, Валентина Ивановна?

– Алина, где у вас памперсы лежат? Я обыскалась.

– В пакете, в маленьком кармашке сбоку.

– А, нашла. А он есть хочет?

– Наверное, уже пора. Покормите, пожалуйста.

– А чем кормить? Этой баночной дрянью?

– Там есть баночка с брокколи, он любит.

– Ладно.

Она бросила трубку.

Я выдохнула. Вроде нормально.

К обеду коржи были готовы, я собрала торт, поставила в холодильник. Осталось залить глазурью вечером.

Я позвонила свекрови.

– Как вы там?

– Спит, – ответила она. – Я его уложила. Всё нормально.

– Спасибо большое.

– Не за что. Ты когда придёшь?

– Часа через два, наверное.

– Давай.

Я отключилась. Чувство тревоги не отпускало, но я старалась не накручивать себя.

Вернулась домой около пяти. Открыла дверь и услышала плач Степки. Громкий, надрывный. Я бросила сумку и побежала в комнату.

Степка сидел в манеже, красный, зареванный, весь мокрый. Памперс был полный, распухший, и из него текло. Штанишки мокрые насквозь. Рядом на диване сидела свекровь и смотрела телевизор.

– Чего орёшь? – прикрикнула она на Степку. – Бабушка устала, а он орёт.

Я подхватила сына на руки.

– Валентина Ивановна, почему он мокрый? – спросила я, стараясь, чтобы голос не дрожал.

– А что? – она обернулась. – Я памперс сменила часа два назад. Он опять намочил? Ну извините, я не обязана каждые пять минут проверять. У меня давление.

– Два часа назад? – я не верила своим ушам. – Ему нужно менять каждые три-четыре часа, но если он много пил, то чаще. Он покушал?

– Покушал. Я ему пюре дала.

– Какое пюре?

– То, что в холодильнике нашла. Ты ж сказала, он любит брокколи. Ну я дала. Только он есть не хотел, я половину выкинула.

– В холодильнике? – у меня похолодело внутри. – Там была открытая банка, я вчера давала, но она уже сутки стоит. Открытые банки нельзя хранить больше суток, тем более ребёнку.

– Ой, да ладно, – отмахнулась свекровь. – Что ему сделается? Я своему сыну всё давала, и ничего, вырос.

Я прижала Степку к себе. Он плакал, уткнувшись мне в плечо. Я понесла его в ванную, раздела, подмыла, одела в сухое. Он всё всхлипывал, но понемногу успокаивался.

Потом я зашла на кухню. На столе стояла грязная посуда: тарелка с остатками еды, чашка, ложка. Раковина забита. На плите кастрюля с чем-то подгоревшим.

– Что это? – спросила я, показывая на кастрюлю.

– Я картошку варила, – ответила свекровь, заходя следом. – На ужин. Немного пригорела, но есть можно. А ты чего такая недовольная? Я, между прочим, старалась, ужин готовила, с ребёнком сидела. А ты приходишь и нос воротишь.

– Я не ворочу нос, – сказала я устало. – Просто надо было Степке памперс поменять.

– Поменяла бы сама, если такая умная, – огрызнулась она. – А я тебе не прислуга. Я мать твоего мужа, между прочим. Уважать надо.

– Я вас уважаю, – ответила я. – Но ребёнок – это главное.

– Ты меня учить будешь? – она повысила голос. – Да я знаю лучше тебя, как с детьми обращаться! Я троих подняла!

Я промолчала. Взяла Степку и ушла в комнату. Дима ещё не пришёл с работы.

Вечером пришёл Дима. Свекровь сразу накинулась на него:

– Дима, ты посмотри на свою жену! Она меня оскорбляет, говорит, что я ребёнком неправильно занимаюсь! Я ей ужин приготовила, с внуком сидела, а она нос воротит! И ещё сказала, что я памперсы вовремя не меняю!

Дима посмотрел на меня.

– Алина, ну чего ты опять?

Я стояла у окна, держа Степку на руках.

– Дима, она оставила ребёнка в мокром памперсе на несколько часов, покормила его испорченным пюре из открытой банки, которая сутки простояла в холодильнике. Если бы у него был понос или рвота, что бы мы делали?

– Мам, это правда? – повернулся Дима к матери.

– Да ничего не испорченное! – всплеснула руками свекровь. – Нормальное пюре! Сама ем такое! А памперс… Ну, забыла я, с кем не бывает? У неё что, рук нет самой проверить? Она на работу ушла, а я должна за её ребёнком нянькаться?

– Вы сами предложили посидеть, – напомнила я.

– Предложила, а ты сразу согласилась! Могла бы и отказаться, сама бы сидела! А то бегаешь со своими тортами, а ребёнок с чужими людьми!

– Вы не чужая, вы бабушка.

– Вот именно! А ты со мной как с чужой разговариваешь!

Дима стоял между нами, переводя взгляд с одной на другую.

– Так, хватит, – сказал он наконец. – Мам, ты тоже хороша. Надо было следить за памперсом. А ты, Алина, не наезжай на маму. Она старалась. Давайте уже ужинать, я голодный.

Свекровь довольно улыбнулась и пошла на кухню разогревать свою подгоревшую картошку.

Я осталась с Димой.

– Дима, – сказала я тихо. – Она не меняет памперсы, кормит чёрт знает чем. Я не могу оставлять с ней Степку.

– А что делать? – спросил он раздражённо. – Ты на работу ходишь, я на работе. Кто будет сидеть? Няню нанимать? Денег нет.

– Я могу брать его с собой, как раньше.

– Раньше у тебя заказов было меньше. Сейчас ты целыми днями пропадаешь. Не выдумывай. Мама поживёт немного и уедет. Потерпи.

Я смотрела на него и понимала, что он не на моей стороне. Он вообще ни на чьей стороне, он просто хочет, чтобы все заткнулись и оставили его в покое.

На ужин была подгоревшая картошка и селёдка, которую свекровь привезла. Я почти не ела, только покормила Степку свежим пюре, которое сама разогрела. Свекровь за столом рассказывала Диме про своих соседей, про то, какие у неё планы на ремонт, про то, как она устала. Дима кивал, поддакивал.

После ужина я мыла посуду. Свекровь сидела в зале, смотрела телевизор. Степка уже спал, я уложила его в нашей спальне в кроватку.

Дима зашёл на кухню.

– Аль, – сказал он примирительно. – Ну не дуйся. Она через неделю уедет.

– Я не дуюсь, – ответила я, продолжая тереть сковородку. – Я просто устала.

– Я понимаю. Давай я помогу.

Он взял полотенце и начал вытирать тарелки.

– Слушай, – сказал он после паузы. – А мама спрашивала про квартиру.

У меня внутри ёкнуло.

– Что именно?

– Ну, кто её покупал, на какие деньги. Я сказал, что твои родители помогли. Она говорит, что это неправильно, что квартира должна быть записана на меня, потому что я мужик.

Я повернулась к нему.

– Дима, квартира оформлена на нас обоих в равных долях. Мы вместе платили ипотеку, хотя первоначальный взнос дали мои родители. Это наше общее имущество.

– Я знаю, – он пожал плечами. – Но она говорит, что если что, ты можешь меня выгнать, потому что твои родители деньги давали. Я ей объяснил про доли, она не понимает.

– А ты сам как думаешь?

– Я думаю, что мы семья, и ничего не изменится, – он обнял меня со спины. – Не бери в голову. Мама просто старая, ей кажется, что все хотят её сына обидеть.

Я вздохнула. Мне очень хотелось ему верить.

На следующее утро я проснулась от грохота на кухне. Вскочила, побежала. Свекровь стояла у плиты и что-то жарила. На полу валялась крышка от сковородки.

– Доброе утро, – сказала она. – Я решила блинов напечь. Дима любит блины.

На плите дымилась сковорода, блины подгорали. Рядом стояла миска с тестом, которое растеклось по столу. Мука была рассыпана по всей столешнице.

– Валентина Ивановна, – сказала я осторожно. – Давайте я помогу.

– Не надо, – отрезала она. – Сама справлюсь. Иди, занимайся своим ребёнком.

Я посмотрела на часы. Семь утра. Степка ещё спал. Я тихонько прикрыла дверь в спальню и пошла в студию. У меня сегодня тоже заказ, нужно доделать вчерашний торт и отвезти заказчице.

Через час я вышла на кухню за водой. Свекровь сидела за столом, перед ней стояла тарелка с чёрными блинами. Дима ковырял один вилкой.

– Ну как? – спросила свекровь.

– Вкусно, мам, – соврал Дима.

– Алина, садись, поешь, – она подвинула тарелку. Я вежливо отказалась.

– Мне нужно торт отвозить, я потом перекушу.

– Опять торт, – проворчала она. – Работа у неё. А дома бардак. Вон, посмотри, пыль везде. Когда убирать будешь?

– Я убираюсь по выходным.

– По выходным она убирается, – передразнила свекровь. – А в будни что, свинарник можно держать? Не понимаю я этих современных. Всё работа, работа, а дома запустение.

Я промолчала. Налила воды и ушла обратно.

Около десяти я оделась, чтобы ехать отвозить торт. Заказчица жила в центре, я вызвала такси. Перед выходом заглянула в комнату к свекрови. Она сидела с телефоном, Степка играл в манеже.

– Я уехала, часа через два вернусь, – сказала я.

– Езжай, – бросила она, не отрываясь от телефона.

Вернулась я через два с половиной часа. Довольная: торт понравился, клиентка заплатила даже чаевые. Открываю дверь и слышу крик. Степка орёт так, что стены дрожат. Я бегом в комнату.

Степка сидит на полу, лицо красное, слёзы градом. Рядом свекровь, тоже красная, пытается его поднять, а он вырывается.

– Что случилось? – я подхватила сына.

– Да ничего, – отмахнулась свекровь. – Упал. Я отвернулась на секунду, он полез на стул и упал.

Я осмотрела Степку. На лбу краснела шишка, уже начинает синеть.

– Ударился головой? – спросила я, прижимая его к себе.

– Ну да, немного. Ничего страшного, дети всегда падают.

– Как он упал? Стул высокий?

– Ну, обычный стул. Он сам залез, я не успела.

Я посмотрела на стул. Обычный кухонный стул, довольно высокий для годовалого ребёнка. Если упасть с него на пол, можно серьёзно расшибиться.

– Валентина Ивановна, – сказала я, стараясь сдерживаться. – Я просила не оставлять его без присмотра. Ему нельзя лазить на стулья.

– А я что, по-твоему, должна за ним каждую секунду следить? – взвилась она. – Я тоже человек, мне в туалет надо, или чай попить. Вечно ты меня пилишь!

– Я не пилю, я переживаю. Он маленький.

– Маленький, а орёт как резаный, – проворчала она. – Ничего, до свадьбы заживёт.

Я ушла в спальню, успокаивала Степку. Он долго не мог успокоиться, всхлипывал, тёр лоб. Я приложила холодный компресс. Шишка была приличная.

Вечером пришёл Дима. Свекровь встретила его в коридоре.

– Дима, представляешь, Степка упал, ударился, а Алина меня обвиняет, что я плохо смотрю! Я на секунду отошла, а он полез. Я виновата, да?

Дима зашёл в спальню. Я сидела с ребёнком.

– Сильно ударился? – спросил он.

– Сильно, – ответила я. – Шишка большая.

– Ну, бывает, – он пожал плечами. – Я в детстве постоянно падал. Мама говорила, у меня вечно синяки.

– Дима, она не смотрит за ним. Вчера памперс не поменяла, сегодня упал. Я боюсь оставлять их вдвоём.

– А что делать? – опять этот вопрос. – Ты завтра на работу?

– Завтра выходной.

– Ну и хорошо. В выходные сама посидишь. А в понедельник что-нибудь придумаем.

– А что мы придумаем? Твоя мама собирается жить здесь неделю, а то и больше. Я не могу работать и волноваться, что с сыном что-то случится.

– Алина, не нагнетай. Мама не специально.

Я закрыла глаза. Спорить было бесполезно.

Ночью Степка проснулся с плачем. Я дала ему воды, покачала, он снова уснул. А я лежала и смотрела в потолок. Рядом спал Дима, посапывал. Из зала доносился храп свекрови.

В голове крутились мысли. Как долго это будет продолжаться? Что будет дальше? Я вспомнила, как свекровь в первый день толкнула торт. Тогда я подумала, что это случайность. Но теперь… Теперь я не была уверена.

Утром субботы я встала пораньше, пока все спали. Сварила Степке кашу, покормила, одела. Решила уйти гулять подольше, лишь бы не сидеть дома со свекровью.

Мы вернулись около часа. В квартире пахло чем-то жареным. Свекровь опять стояла у плиты. Дима сидел за столом с чашкой чая.

– О, пришли, – сказала свекровь. – Я тут суп сварила, Дима говорит, вкусно. Садитесь обедать.

Я заглянула в кастрюлю. Суп был мутный, плавали какие-то разварившиеся овощи.

– Спасибо, – сказала я. – Мы уже поели на улице.

– Опять свои бутерброды жрёте, – покачала головой свекровь. – Ничего полезного. Ладно, Дима, ешь.

Она налила ему тарелку. Дима послушно ел.

Я ушла в студию. Надо было подготовиться к следующим заказам, посмотреть почту, выписать ингредиенты.

Через час зашёл Дима.

– Аль, – сказал он. – Мама спрашивает, можно ли ей в шкафу твоём посмотреть, у неё кофта затерялась, думает, может, ты случайно забрала?

Я насторожилась.

– Какую кофту? Я ничего не брала.

– Ну, она говорит, может, при переезде перепутали. Она хочет посмотреть.

– Дима, я против. Пусть не лезет в мои вещи.

– Да чего ты, она просто посмотрит.

– Нет. Скажи, что я против.

Дима вздохнул и ушёл. Через минуту я услышала из коридора голос свекрови:

– Ах, она против? А я, значит, воровка? Я просто посмотреть хотела! Какая гордая!

– Мам, успокойся, – голос Димы.

– Не успокоюсь! Я к ним с душой, а они меня как чужую! Я уеду сейчас!

– Мам, ну не надо, оставайся.

– Останусь, но запомню!

Я сидела в студии и сжимала подлокотники кресла.

Вечером, когда Степка уснул, я вышла на кухню попить воды. Свет в зале не горел, но я увидела, что дверь в мою студию приоткрыта. Я точно помнила, что закрывала её. Я тихонько подошла, заглянула.

Свекровь стояла у моего стола и рылась в ящике, где лежали документы. Она держала в руках какую-то папку.

– Валентина Ивановна, – сказала я громко.

Она вздрогнула, обернулась.

– Ты чего здесь? – спросила она с вызовом.

– Это я вас спрашиваю. Что вы здесь делаете?

– Ищу свои бумаги. Думала, может, с вашими перепутала. У вас тут бардак, ничего не найдёшь.

– Выходите отсюда, – сказала я тихо. – Немедленно.

– Ой, не командуй, – фыркнула она, но папку положила на место и вышла.

Я закрыла дверь на ключ. Сердце колотилось.

Наутро я первым делом проверила папку. Там были документы на квартиру: договор купли-продажи, свидетельство о собственности, договор дарения денежных средств от моих родителей. Я пересчитала всё. Вроде всё на месте.

Но осадок остался тяжёлый.

В понедельник утром я снова собиралась на работу. Новый заказ, капризная клиентка, нужно было сделать пробную партию капкейков. Степка проснулся рано, я покормила его, одела.

Свекровь вышла на кухню, когда я уже собиралась уходить.

– Опять на работу? – спросила она.

– Да, заказ.

– А Степка?

– Я возьму его с собой.

– Как хочешь, – она пожала плечами. – А я тут посижу, телевизор посмотрю.

Я ушла с ребёнком. В студии Степка сидел в манеже, играл игрушками. Я работала, поглядывая на него. Он был спокоен, только иногда просился на ручки.

Днём позвонил Дима.

– Аль, ты дома? – спросил он.

– На работе. А что?

– Да мама звонит, говорит, ты её одну оставила, ей скучно, она хочет с вами.

– Дима, я работаю. Степка со мной.

– А, ну ладно.

Вечером, когда мы вернулись, свекровь сидела на диване и смотрела телевизор. При виде нас она скривилась.

– Явились. А я тут целый день одна, как собака.

– Валентина Ивановна, вы же сами не захотели идти с нами, – сказала я.

– А я должна с вами по улицам таскаться? У меня ноги болят.

Я не стала отвечать. Прошла в спальню, переодела Степку.

Дима пришёл с работы поздно. Мы поужинали молча. Свекровь весь вечер вздыхала, намекала, что её здесь никто не любит, что она чужая.

На следующий день я снова взяла Степку с собой. Свекровь даже не вышла проводить.

В среду утром, когда я собиралась, свекровь вдруг сказала:

– Алина, а дай мне ключи от студии. Я там уберусь, а то у тебя, наверное, мука везде.

– Спасибо, не надо, – ответила я. – Я сама убираю.

– Опять не доверяешь, – обиделась она.

Я промолчала. Взяла Степку и ушла.

Вернулись мы около пяти. Свекровь встретила нас в коридоре.

– А я тут без вас порядок навела, – сказала она довольно. – В зале прибралась, на кухне.

Я прошла на кухню. Там действительно было прибрано, но я заметила, что моя любимая чашка с оленятами, та самая, из которой она пила в первую ночь, стояла на столе, но теперь с отбитой ручкой. Ручка валялась рядом.

– Что это? – спросила я, показывая на чашку.

– А, это, – свекровь махнула рукой. – Я мыла, она и отвалилась. Посуда у тебя старая, пора новую покупать. Я не специально.

Я смотрела на осколки. Эта чашка была подарком моей бабушки. Бабушка умерла два года назад, и эта чашка осталась единственной вещью, которая мне от неё досталась. Бабушка знала, что я люблю оленят, купила на ярмарке у мастера.

– Эта чашка была моей бабушки, – сказала я тихо. – Это память.

– Ой, да ладно, – отмахнулась свекровь. – Мало ли у кого что. Подумаешь, чашка. Купишь новую, с оленями.

Я молча взяла осколки, завернула в салфетку и убрала в шкаф. Слёзы душили, но я не дала им воли.

Вечером, когда Дима пришёл с работы, я рассказала ему про чашку. Он посмотрел на меня устало.

– Аль, ну она же не специально. Чашка старая, вот и отвалилась. Не убивайся.

– Это не просто чашка, это память о бабушке. Я тебе рассказывала.

– Я помню, – вздохнул он. – Но что теперь сделаешь? Приклеить нельзя.

– Можно было бы, если бы она не выбросила осколки. Я сама нашла ручку на столе.

– Ладно, я с ней поговорю.

Но я знала, что разговор будет бесполезен.

Ночью я лежала и думала. Торт, который она специально толкнула. Степка, за которым она не смотрит. Обыск в моих документах. Разбитая чашка. Сколько ещё можно терпеть? И главное – Дима, который всегда на её стороне, всегда находит оправдания.

Я вспомнила, как она рылась в папке с документами на квартиру. Зачем ей это? Что она искала?

Утром я решила проверить всё тщательнее. Перебрала папку. Документы были на месте, но порядок их лежания изменился. Я точно помнила, что договор дарения лежал сверху, теперь он был в середине.

Мне стало не по себе.

Я позвонила маме.

– Мам, привет. Скажи, у тебя сохранились копии договора дарения, которые мы подписывали?

– Да, конечно, – удивилась мама. – А что случилось?

– Пока ничего, просто проверяю. Можешь прислать мне скан?

– Пришлю. Алина, у тебя всё нормально?

– Всё хорошо, мам. Просто свекровь приехала.

– Ох, – мама вздохнула. – Держись, дочка. Если что, мы всегда рядом.

– Спасибо.

Я положила трубку. В голове созревал план. Если свекровь интересуется документами, значит, она что-то задумала. Надо быть наготове.

Мама прислала сканы на следующий день. Я открыла их в телефоне, когда сидела в студии, и долго рассматривала. Обычные бумаги, подписи, печати. Договор дарения денежных средств на первоначальный взнос. Мои родители перевели мне на счёт два миллиона рублей, и в договоре было чётко прописано, что эти деньги предназначены для покупки квартиры в совместную собственность с Димой. Но с одним важным пунктом: в случае развода или раздела имущества эти средства не являются совместно нажитыми и возвращаются дарителю, то есть моим родителям, в виде компенсации или выделения доли.

Я тогда не особо вчитывалась, мама сказала подписать, я подписала. Сейчас, перечитывая, я понимала, что это серьёзная защита. Если что, квартира не пополам, как думает свекровь, а с учётом этого договора.

Я убрала телефон и продолжила работать. Сегодня был последний день перед сдачей большого заказа, капризная клиентка утвердила дизайн, и я доделывала декор. Степка сидел в манеже, смотрел мультики в телефоне. Я знала, что много экрана вредно, но когда надо работать, приходится выбирать.

Около трёх часов позвонила свекровь. Я удивилась, она обычно не звонила, если я сама не объявлялась.

– Алина, ты где? – голос у неё был какой-то странный, возбуждённый.

– На работе, Валентина Ивановна. Я же сказала.

– А когда придёшь?

– Часа через два. А что случилось?

– Ничего не случилось, – она помолчала. – Просто Дима сегодня пораньше придёт, я ужин хочу приготовить, а продуктов нет. Ты купи по дороге.

– Хорошо, что купить?

– Картошку, мясо, лук, морковку. Деньги есть?

– Есть.

– Ну давай, жду.

Она отключилась. Я посмотрела на Степку, потом на недоделанные цветы из мастики. Ладно, успею.

Вернулась домой около пяти, нагруженная пакетами. Степка уснул по дороге, я занесла его в спальню, уложила в кроватку. Вышла на кухню и замерла.

Свекровь сидела за столом. Перед ней лежали какие-то бумаги. Мои бумаги. Из студии. Я узнала папку, которую вчера закрывала на ключ.

– Что это? – спросила я, чувствуя, как кровь приливает к лицу.

– А, это, – свекровь небрежно махнула рукой. – Я зашла убраться, а дверь была открыта. Ну и заодно посмотрела, что у вас тут за документы. Интересно же.

– Дверь была закрыта на ключ, – сказала я тихо. – Я закрывала.

– Ну, может, плохо закрыла, – она пожала плечами. – Я вошла, а она открыта. Ты чего так нервничаешь? Скрываешь что-то?

Я подошла к столу. Перед ней лежал договор дарения. Тот самый. Она читала его, водила пальцем по строчкам.

– Валентина Ивановна, это мои личные документы. Вы не имеете права.

– Ой, да ладно, – отмахнулась она. – Какие тайны? Я мать твоего мужа, имею право знать, на каких условиях моя семья живёт. Ты посмотри, что тут написано, – она ткнула пальцем в бумагу. – Если что, твои родители могут забрать деньги. А квартира тогда как? Дима без всего останется?

– Это стандартный договор, – сказала я, стараясь говорить спокойно. – Это защита моих родителей. Они вложили свои деньги, они имеют право на защиту.

– Защита, – фыркнула свекровь. – Защита от моего сына, значит. Ты, Алина, заранее подстелила соломку. Думаешь, я не понимаю? Вы, современные, только о себе думаете. А мой Дима дурак, влюбился, женился, а теперь, если что, на улице окажется.

– Никто не окажется на улице. Мы семья.

– Семья, – передразнила она. – В семье всё общее. А у тебя вон договора, доли, всё записано. Не доверяешь ты моему сыну. И мне не доверяешь, вон дверь закрываешь.

Я молчала. Спорить было бессмысленно.

– Ладно, – она встала, собрала бумаги и протянула мне. – Забирай свои секреты. Я всё равно уже сфотографировала. Пусть Дима знает, на ком женился.

У меня внутри всё оборвалось.

– Вы сфотографировали?

– А что такого? Я материнский долг выполняю. Сын должен знать правду.

Она вышла из кухни, оставив меня стоять с бумагами в руках.

Я села на табуретку. Руки тряслись. Сфотографировала. Зачем? Что она собирается с этим делать?

Через полчаса пришёл Дима. Свекровь встретила его в коридоре и сразу потащила в зал. Я слышала их голоса, но не разбирала слов. Потом Дима зашёл на кухню. Лицо у него было растерянное.

– Аль, – сказал он. – Мама показала мне какой-то договор. Что это за бумаги?

Я вздохнула.

– Это договор дарения денег от моих родителей на первоначальный взнос. Мы его подписывали, когда квартиру покупали. Ты тоже подписывал, между прочим.

– Я подписывал? – он наморщил лоб. – Не помню.

– Ты много чего не помнишь, – сказала я устало. – Это стандартная процедура. Чтобы в случае чего мои родители могли вернуть свои деньги.

– В случае чего? – переспросил Дима. – В каком случае?

– Ну, мало ли. Развод, например.

– Ты про развод думаешь? – он посмотрел на меня с подозрением.

– Я не думаю. Но родители подстраховались. Это нормально, Дима. У нас ипотека была, они нам помогли.

– Мама говорит, это значит, что ты мне не доверяешь.

– Мама много чего говорит, – я повысила голос. – Мама влезла в мою студию, открыла закрытую дверь, порылась в моих документах и сфотографировала их. Ты вообще понимаешь, что это незаконно?

– Да ладно, незаконно, – отмахнулся Дима. – Она же не чужая.

– Для закона – чужая. Это мои личные документы.

Дима молчал, переминаясь с ноги на ногу.

– И ещё, – добавила я. – Она разбила мою бабушкину чашку. Помнишь, я рассказывала? Ту, с оленятами. Специально или нет, но разбила. И даже не извинилась.

– Аль, ну зачем ты сейчас про чашку? Я же сказал, она не специально.

– А про документы? Тоже не специально залезла?

– Она просто убиралась.

– Дима, – я посмотрела ему в глаза. – Твоя мама здесь уже почти неделю. За это время она испортила мой торт, который я пекла на твой день рождения, оставляла Степку мокрым, он чуть не расшибся, когда полез на стул, она разбила мою памятную вещь и теперь роется в документах. И ты каждый раз её оправдываешь.

Он отвёл взгляд.

– Она поживёт и уедет.

– Когда? Она говорила про неделю. Неделя заканчивается.

– Ну, может, ещё немного, – промямлил он. – У неё там ремонт.

– Дима, я так не могу. Я не могу работать и бояться за ребёнка. Я не могу жить в постоянном напряжении.

– А что ты предлагаешь? Выгнать мать?

– Я предлагаю поговорить с ней. Объяснить, что есть границы. Что нельзя лазить по чужим вещам, нельзя оставлять ребёнка без присмотра.

– Ты сама с ней и поговори, – буркнул Дима. – Я не умею.

Он развернулся и ушёл в зал.

Я осталась одна на кухне. Слёзы навернулись на глаза, но я сдержалась. Нельзя плакать. Надо думать.

Вечером я покормила Степку, уложила спать. Свекровь и Дима сидели в зале, смотрели телевизор. Я зашла к ним.

– Валентина Ивановна, можно вас на минуту?

Она нехотя оторвалась от экрана.

– Чего?

– Я хочу поговорить.

– О чём? – она насторожилась.

– О том, что произошло сегодня. О документах.

– А, опять, – она закатила глаза. – Дима, посмотри на неё. Она опять меня воспитывать будет.

– Я не воспитываю, – сказала я твёрдо. – Я просто хочу, чтобы вы поняли: мои личные вещи и документы – это моё личное пространство. Нельзя заходить в мою студию без спроса, нельзя рыться в моих бумагах.

– Я убиралась!

– Я не просила вас убираться. Я сама убираю.

– Значит, я тут без дела должна сидеть? – она всплеснула руками. – Я помочь хотела, а она…

– Помощь – это когда спрашивают. Я не спрашивала.

Свекровь посмотрела на Диму. Тот сидел, уставившись в телевизор.

– Дима, ты слышишь? Твоя жена меня выгоняет, унижает, а ты молчишь.

– Мам, ну она же просто говорит, – промямлил Дима.

– Просто говорит, – передразнила она. – Она на меня голос повышает! Я мать твоя! Я для вас стараюсь, а она!..

Она вдруг схватилась за сердце и закатила глаза.

– Ой, плохо… Дима, мне плохо… сердце…

Дима вскочил.

– Мам, что с тобой? Воды принести?

– Да, воды… и таблетку… у меня в сумке…

Дима бросился на кухню. Я стояла и смотрела на свекровь. Она сидела, откинувшись на спинку дивана, глаза закрыты, но дыхание ровное. Я видела, как краем глаза она следит за мной.

– Скорая помощь? – спросила я спокойно.

– Что? – она открыла глаза.

– Я говорю, вызвать скорую? Если вам плохо, надо вызывать скорую.

– Не надо, – быстро ответила она. – У меня таблетки есть. Дима принесёт.

– Может, всё-таки скорую? – повторила я. – Вдруг инфаркт?

– Я сказала, не надо! – рявкнула она и тут же схватилась за сердце. – Ой, не кричи на меня…

Прибежал Дима с водой и таблетками. Свекровь выпила, театрально вздохнула.

– Легче? – спросил Дима.

– Немного, – прошептала она. – Но если бы не ты, сынок, я бы тут умерла от её криков.

Я развернулась и ушла в спальню. Сил не было.

Ночью я долго не могла уснуть. Смотрела в потолок, слушала дыхание Степки и думала. Всё это было так знакомо. Мама рассказывала про свою свекровь, которая тоже вечно болела, когда надо было избежать разговора. Классика.

Но документы… Зачем ей фотографии договора? Что она собирается с ними делать?

Утром я встала пораньше. Свекровь ещё спала. Я тихо прошла на кухню, сварила кофе, села с телефоном. Зашла в интернет, почитала про такие случаи. Вспомнила, что у свекрови есть старший сын, дядя Димы, который живёт в другом городе и работает юристом. Она часто о нём говорила, хвасталась, какой он умный.

Холодок пробежал по спине.

Неужели она послала документы ему? Чтобы он оценил?

Я позвонила маме.

– Мам, привет. Тут такое дело… Свекровь нашла договор дарения и сфотографировала.

– Зачем? – насторожилась мама.

– Не знаю. У неё сын юрист, может, советуется.

– Алина, слушай меня внимательно, – мамин голос стал серьёзным. – Если что, у тебя есть оригиналы. Договор составлен грамотно, там всё чётко. Но если она начнёт мутить воду, сразу обращайся к нашему нотариусу. Я позвоню ему, предупрежу.

– Спасибо, мам.

– Держись, дочка. И помни: у тебя есть мы.

Я положила трубку. На душе стало немного спокойнее.

Днём я снова взяла Степку и ушла в студию. Свекровь даже не вышла попрощаться.

Работа отвлекла. Я доделывала заказ, упаковывала, вызывала курьера. Степка играл, иногда подходил, просился на ручки. Я обнимала его, целовала в макушку и снова сажала в манеж.

Ближе к вечеру зазвонил телефон. Дима.

– Аль, ты где? – голос у него был встревоженный.

– На работе. А что?

– Тут мама с ума сходит. Говорит, ты её заперла? Что за бред?

– Я никого не запирала. Я ушла, она спала.

– Она говорит, что не могла выйти, потому что дверь была закрыта снаружи на ключ.

– Дима, я вышла и закрыла дверь. Обычно. Ключ у меня. Как она могла выйти, если у неё нет ключа?

– А где её ключ?

– Откуда я знаю? У неё должен быть свой.

Он замолчал.

– Ладно, разберусь, – сказал он и отключился.

Я вернулась домой около семи. Открыла дверь и услышала громкие голоса. Дима и свекровь о чём-то спорили в зале.

– Я не могла выйти! – кричала свекровь. – Она специально меня заперла! Хотела, чтобы я тут умерла!

– Мам, ну зачем ей это? – устало говорил Дима.

– Затем, чтобы избавиться! Я ей мешаю, она хочет меня выжить! А ты, дурак, не видишь!

Я зашла в зал. Свекровь сидела на диване, красная, разъярённая. Дима стоял рядом.

– Добрый вечер, – сказала я.

– А, явилась! – свекровь вскочила. – Ты почему меня заперла?

– Я вас не запирала. Я ушла на работу, закрыла дверь. У вас есть ключ?

– Нет у меня ключа! Ты мне не дала!

– Я давала вам ключ в первый день. Вы его куда-то дели.

– Ничего я не дела! Врёшь ты всё!

Я вздохнула.

– Дима, у нас есть запасной ключ. Вон в ящике в прихожей. Если бы она захотела выйти, могла бы взять его.

– А я не знала, где он! – свекровь перешла на визг. – Ты всё попрятала, чтобы я не нашла!

– Ключи лежат в открытом ящике, – сказала я. – Всегда там лежат.

– Не лежали! Я смотрела!

– Значит, плохо смотрели.

– Дима! – свекровь повернулась к сыну. – Ты слышишь, как она со мной разговаривает? Она меня оскорбляет! Я уйду от вас! Уйду сейчас! И не ждите меня больше!

Она рванула в коридор, начала собирать свои вещи. Дима бросился за ней.

– Мам, не надо, останься. Куда ты пойдёшь на ночь глядя?

– К соседке! У неё есть ключи! Она пустит! А у вашей жены я больше ни минуты не останусь!

Я стояла в дверях и смотрела на этот спектакль. Свекровь заметалась по прихожей, хватая то одно, то другое. Сумка у неё была огромная, она запихивала туда свои вещи, при этом постоянно оглядывалась на Диму, ждала, что он остановит.

– Мам, ну пожалуйста, – умолял Дима. – Успокойся. Алина, скажи что-нибудь.

Я молчала.

– Видишь? – свекровь ткнула в меня пальцем. – Она рада, что я ухожу! Она этого и добивалась! Ну ничего, я ещё вернусь! И тогда вы пожалеете!

Она схватила сумку, надела туфли и вылетела в подъезд, хлопнув дверью.

Дима стоял в коридоре, растерянный.

– Ну вот, – сказал он. – Довольна?

Я посмотрела на него.

– Я довольна? Это я её выгнала?

– Ты могла бы извиниться, успокоить.

– За что мне извиняться? За то, что она влезла в мои документы? За то, что разбила мою чашку? За то, что устроила истерику из-за ключей?

– Она мать.

– И что? То, что она мать, даёт ей право делать всё, что она хочет?

Дима молчал.

– Знаешь что, – сказала я устало. – Я устала. Я устала от этого цирка. Если она не вернётся, я буду только рада. Но она вернётся. Обязательно. Потому что ей нужно довести дело до конца.

– До какого конца?

– Не знаю. Но чувствую, это не конец.

Я ушла в спальню к Степке. Он спал, посапывал. Я легла рядом, обняла его. Хотелось плакать, но слёз не было. Была пустота.

Прошло два дня. Свекровь не появлялась. Дима звонил ей, она не брала трубку. Потом он съездил к ней домой, но там её не было. Соседка сказала, что она уехала к сестре в деревню.

Я вздохнула с облегчением. Может, всё обойдётся?

Но на третий день позвонил мой телефон. Незнакомый номер.

– Алина? – мужской голос, уверенный, немного наглый.

– Да, это я.

– Это Сергей, брат Димы. Вы не знакомы, но я хочу поговорить.

У меня похолодело внутри.

– Слушаю.

– Я получил от мамы кое-какие документы. И у меня есть вопросы к вам и вашим родителям.

– Какие вопросы?

– По поводу квартиры. По поводу договора дарения. Это не совсем законно, знаете ли. Я как юрист вижу здесь нарушения.

– Нарушения? – переспросила я. – Какие?

– Я бы хотел встретиться и обсудить лично. С вами и с Димой. И с вашими родителями тоже неплохо бы.

– Сергей, я ничего не понимаю. Договор составлен нотариусом, всё законно.

– Нотариусы тоже ошибаются, – усмехнулся он. – Давайте встретимся. Завтра, например. Я приеду.

Я молчала, переваривая информацию.

– Алина, вы меня слышите?

– Слышу. Завтра я работаю. Давайте послезавтра.

– Договорились. Я позвоню, уточню время.

Он отключился.

Я сидела и смотрела на телефон. Руки дрожали.

Вот оно. Началось.

После звонка Сергея я долго сидела на кухне, глядя в одну точку. Телефон лежал на столе, чёрный экран отражал моё растерянное лицо. Степка возился в манеже, что-то лопотал, тыкал игрушкой в прутья. Я слышала его как сквозь вату.

Дима пришёл с работы через час. Я всё ещё сидела там же. Он заглянул на кухню, увидел моё лицо и насторожился.

– Аль, ты чего? Случилось что?

– Звонил твой брат, – сказала я тихо.

– Сергей? – Дима удивился. – Зачем?

– Он хочет встретиться. Поговорить о документах. О договоре дарения. Говорит, там какие-то нарушения.

Дима сел напротив. Лицо у него вытянулось.

– Какие нарушения?

– Не знаю. Он сказал, что как юрист видит проблемы. Хочет встретиться с нами и с моими родителями.

– С родителями? Зачем?

– Откуда я знаю, Дима? – я повысила голос. – Это твой брат. Твоя мать послала ему фотографии договора. Теперь он лезет в наши дела.

Дима молчал, переваривая.

– И что ты ему сказала?

– Сказала, что встретимся послезавтра. Он сказал, что приедет.

– Алина, может, не надо? – Дима заёрзал на стуле. – Ну их, этих юристов. Сами разберёмся.

– Во что разберёмся? Ты вообще понимаешь, что происходит? Твоя мать украла мои документы, сфотографировала, отправила твоему брату-юристу, и теперь он собирается нас прессовать. А ты говоришь «не надо»?

– Она не украла, она просто посмотрела.

– Дима! – я стукнула ладонью по столу. Степка вздрогнул и захныкал. Я понизила голос. – Хватит уже её оправдывать. Сколько можно?

Он отвернулся.

– Ладно, – буркнул он. – Что делать будем?

– Завтра я позвоню родителям. Пусть приедут. И сами всё решим.

– А я?

– А ты будешь сидеть и слушать. И maybe впервые в жизни поддержишь меня, а не свою мать.

Дима обиженно поджал губы, но промолчал.

Ночью я опять не спала. Степка просыпался, я давала ему воду, укачивала, а в голове крутились мысли. Сергей. Я видела его пару раз на фотографиях, но лично не встречалась. Он был старше Димы лет на десять, жил в областном центре, работал юристом в какой-то конторе. Свекровь всегда говорила о нём с гордостью: «Серёжа умный, Серёжа деньги зарабатывает, не то что некоторые». Некоторые – это, видимо, Дима и я.

Утром я позвонила маме. Рассказала всё: про документы, про звонок, про встречу. Мама выслушала молча, только вздыхала в трубку.

– Алина, мы приедем завтра, – сказала она твёрдо. – Папа отпросится с работы. В какое время встреча?

– Сергей сказал, позвонит, уточнит.

– Хорошо. Ты только не волнуйся. У нас всё законно. Нотариус грамотный. Пусть он хоть сто раз юрист, ничего не докажет.

– Мам, а если он что-то придумает? Ну, найдёт какую-то лазейку?

– Не найдёт, – отрезала мама. – Я сама тот договор составляла с нотариусом, мы все нюансы учли. Не переживай.

Я немного успокоилась. Но осадок остался.

Днём позвонил Сергей.

– Алина, добрый день. Договорились на завтра? Время удобно?

– Да, – ответила я. – Во сколько?

– Давайте в шесть вечера. Я подъеду к вам. Адрес я знаю.

– К нам? – переспросила я. – Может, в кафе?

– Нет, лучше дома. Разговор серьёзный, не хочу при посторонних.

Мне это не понравилось. Но спорить я не стала.

– Хорошо. Мои родители тоже будут.

– Отлично. Ждите.

Он отключился.

Я посмотрела на телефон. Что-то было не так. Зачем ему приходить к нам домой? Чтобы оказать давление? Чтобы мы чувствовали себя неуютно?

Вечером я рассказала Диме. Он только пожал плечами.

– Ну, дом так дом. Чего бояться?

Я не ответила.

На следующий день я убрала квартиру, перемыла всю посуду, переставила вещи. Руки делали привычные дела, а в голове был туман. Степка капризничал, чувствовал моё состояние. Я еле дождалась вечера.

Родители приехали около пяти. Мама в красивом платье, с укладкой, папа в костюме – они явно готовились к серьёзному разговору. Мама обняла меня, папа потрепал по плечу.

– Не дрейфь, дочка, – сказал он. – Разберёмся.

Дима поздоровался с ними сухо. Отношения у него с моими родителями всегда были ровными, но без тепла. Они его не критиковали, но и не хвалили. Он это чувствовал.

В шесть ровно раздался звонок в дверь. Я пошла открывать.

На пороге стоял мужчина. Высокий, плотный, с уверенным взглядом. Одет дорого: пиджак, брюки со стрелками, туфли начищены. В руках портфель из чёрной кожи. Сергей.

– Здравствуй, Алина, – сказал он, окидывая меня взглядом. – Не ждала?

– Здравствуйте, – ответила я. – Проходите.

Он вошёл, оглядел прихожую, снял пальто, повесил на крючок. Прошёл в зал, где уже сидели родители и Дима.

– Добрый вечер, – сказал он громко. – Рад всех видеть.

Мама кивнула, папа привстал, поздоровался. Дима неловко махнул рукой.

Сергей сел в кресло, которое обычно никто не занимал, положил портфель на колени, открыл, достал какие-то бумаги. Я села рядом с мамой на диван. Степка был в спальне, я закрыла дверь, чтобы не мешал.

– Ну что, приступим? – Сергей посмотрел на нас. – Я так понимаю, все в курсе, зачем я здесь?

– Примерно, – ответил папа спокойно. – Вы хотите обсудить договор дарения.

– Совершенно верно, – кивнул Сергей. – Я получил от матери копию этого документа. Изучил. И у меня есть вопросы.

– Задавайте, – папа смотрел ему прямо в глаза.

Сергей разложил бумаги на журнальном столике. Я узнала наш договор, распечатанный на нескольких листах.

– Вот здесь, – он ткнул пальцем в один из пунктов. – Пункт о возврате денежных средств в случае развода. Это противоречит Семейному кодексу. В браке всё имущество совместное, если иное не предусмотрено брачным договором. А у вас брачного договора нет.

Папа усмехнулся.

– Вы не дочитали, Сергей. Там же сказано, что деньги передаются целевым назначением на покупку квартиры. Это не подарок на свадьбу, это целевой займ, оформленный как дарение, но с условием. Это законно.

– Условие должно быть нотариально заверено и согласовано с обеими сторонами, – парировал Сергей. – Здесь подпись Димы есть, но он мог не понимать, что подписывает.

– Дима, ты понимал? – повернулся папа к зятю.

Дима заёрзал.

– Ну, в общем… Мне Алина объясняла.

– Объясняла, – перебил Сергей. – А не юрист. Вы, Дмитрий, могли подписать документ, не осознавая последствий. Это оспоримая сделка.

Мама вмешалась:

– Сергей, давайте сразу к делу. Чего вы хотите?

Он посмотрел на неё с лёгкой усмешкой.

– Я хочу, чтобы справедливость восторжествовала. Квартира куплена в браке. По закону, если нет брачного договора, всё, что нажито в браке, – общее. А по этому договору получается, что в случае чего ваши деньги вернутся вам, а Дима останется ни с чем. Это несправедливо.

– Это защита наших вложений, – твёрдо сказал папа. – Мы не обязаны дарить деньги. Мы помогли детям. Если их брак распадется, мы имеем право вернуть своё.

– Распадется? – Сергей прищурился. – Вы уже планируете?

– Мы ничего не планируем, – ответила я. – Но жизнь разная бывает.

– Вот именно, – кивнул Сергей. – Жизнь разная бывает. И я, как брат Димы, хочу, чтобы он был защищён. Моя мать очень переживает. Она считает, что её сына обманывают.

– Никто никого не обманывает, – сказала мама. – Мы всё делали открыто, с нотариусом. Дима присутствовал, подписывал. Если бы он был против, мог не подписывать.

– Мог, – согласился Сергей. – Но он доверял жене. А доверие, знаете ли, иногда подводит.

Дима сидел красный, как рак. Мне стало его жалко. Но одновременно я злилась. Он молчал, как всегда.

– Сергей, – сказала я. – Вы юрист. Скажите прямо: вы собираетесь подавать в суд?

Он посмотрел на меня долгим взглядом.

– Алина, я пока просто разговариваю. Хочу понять вашу позицию. Но если дело дойдёт до суда, у нас есть шансы. Поверьте моему опыту.

Папа встал.

– Значит так, уважаемый. Мы приехали не для того, чтобы слушать угрозы. Если у вас есть претензии – подавайте в суд. Там и посмотрим, у кого какие шансы. А пока – разговаривайте с нами уважительно, или мы прекращаем этот разговор.

Сергей тоже встал. Они смотрели друг на друга – два мужчины, два упрямых взгляда.

– Я уважительно, – сказал Сергей. – Просто излагаю факты.

– Факты излагают в суде, – отрезал папа. – А здесь – мнения. Ваше мнение нас не интересует.

Сергей усмехнулся, убрал бумаги в портфель.

– Что ж, позиция понятна. Будем считать, что я предупредил. Дим, ты как?

Дима поднял голову.

– Что?

– Ты сам что думаешь? Тебя устраивает такое положение?

Дима посмотрел на меня, потом на мать, которой не было, потом на Сергея.

– Я… ну… я не знаю. Мы же семья.

– Семья, – повторил Сергей с иронией. – Ладно. Семья так семья. Только запомни, брат: когда эта семья развалится, ты останешься у разбитого корыта. А она, – он кивнул на меня, – с деньгами своих родителей и с половиной квартиры.

– Никакой половины не будет, – вставила мама. – Договор всё предусматривает.

– Посмотрим, – бросил Сергей и направился к выходу.

Я пошла проводить. В прихожей он остановился, надел пальто, потом повернулся ко мне.

– Алина, ты умная девочка, – сказал он тихо. – Я навёл справки. Твой бизнес растёт, заказы есть. Ты сама себя обеспечиваешь. Зачем тебе этот геморрой? Отдай Диме часть квартиры, подпишите мировую, и разойдитесь по-хорошему. Пока не поздно.

Я смотрела на него и не верила своим ушам.

– Вы предлагаете мне развестись?

– Я предлагаю подумать о будущем. Сейчас вы молоды, у вас ребёнок. А через пять лет? Десять? Дима не изменится. Он всегда будет маменькиным сынком. Я его знаю лучше. Вы достойны большего.

– Это не ваше дело, – сказала я холодно.

– Как знаешь. Но предложение запомни. Если надумаешь – звони.

Он открыл дверь и вышел.

Я стояла в прихожей, прислонившись к стене. Сердце колотилось.

В зале было тихо. Я зашла – все сидели молча.

– Ну и дела, – сказала мама. – Вот это поворот.

– Он правда может подать в суд? – спросила я папу.

Папа вздохнул.

– Может. Любой может подать. Вопрос – выиграет ли. Я думаю, нет. Но нервы потреплет.

Дима сидел, уставившись в пол.

– Дима, – позвала я. – Ты чего молчишь?

Он поднял голову. Глаза у него были растерянные.

– А что говорить? Я не знаю. Он мой брат. Он хочет как лучше.

– Для кого лучше? – спросила мама жёстко. – Для тебя или для своей матери?

– Для всех, наверное.

– Дима, – папа наклонился к нему. – Ты взрослый мужик. У тебя жена, ребёнок. Ты должен сам решать, что для тебя лучше, а не слушать брата и мать.

– Я знаю, – тихо сказал Дима. – Но они же семья.

– Мы тоже семья, – я указала на себя и на Степкину комнату. – Я и Степка. Мы твоя семья. Или ты забыл?

Он посмотрел на меня, и в глазах его мелькнуло что-то похожее на вину.

– Я не забыл.

– Тогда почему ты всё время молчишь, когда они на меня нападают? Почему не защищаешь?

– Я… я не знаю, как.

Мама и папа переглянулись. Папа встал.

– Ладно, нам пора. Алина, если что – звони сразу. Мы приедем в любой момент. Документы все храни у нас. Оригиналы. Копии можешь оставить, но оригиналы пусть будут в надёжном месте.

– Хорошо, пап.

Я проводила родителей. Дима остался в зале. Когда я вернулась, он сидел в той же позе.

– Дима, иди спать, – сказала я устало. – Завтра новый день.

– Аль, – позвал он. – Прости. Я правда не знаю, что делать.

– Я тоже не знаю, – ответила я. – Но вместе мы что-нибудь придумаем. Надеюсь.

Я пошла в спальню, к Степке. Легла рядом, обняла его. Он пах молоком и сном. Такой родной, такой беззащитный.

Что будет завтра? Что будет через месяц? Я не знала. Но одно я знала точно: я не отдам свою жизнь, свою квартиру, своего сына на растерзание этим людям. Буду бороться.

Утром я встала с твёрдым решением. Первым делом позвонила нотариусу, который оформлял договор. Он выслушал, сказал, что всё законно, и если будут проблемы – обращаться. Потом позвонила маме, сказала, что всё под контролем.

Дима ушёл на работу, даже не позавтракав. Я не стала его останавливать.

Днём я работала. Степка сидел рядом. Заказов было много, люди готовились к выходным, заказывали торты на дни рождения, на корпоративы. Я отвлеклась, делала декор, замешивала кремы. Руки работали, а голова постепенно успокаивалась.

Ближе к вечеру позвонила свекровь. Я посмотрела на экран и долго не брала трубку. Потом всё-таки ответила.

– Алина, – голос у неё был приторно-сладкий. – Как у вас дела?

– Нормально, – ответила я сухо.

– А я тут переживаю. Серёжа звонил, говорил, что приходил к вам. Вы там не поссорились?

– Всё в порядке, Валентина Ивановна.

– Ну и хорошо. А я, может, на днях заеду. Соскучилась по внуку.

У меня внутри всё сжалось.

– Зачем?

– Как зачем? Бабушка я ему. Хочу увидеть.

– Валентина Ивановна, может, не стоит? У вас ремонт, вы заняты. Да и мы заняты.

– А ты меня не гони, – голос её стал жёстче. – Я мать Димы. Имею право приезжать к сыну и внуку. Или ты запрещаешь?

Я молчала.

– Вот и договорились, – сказала она. – На днях ждите.

И бросила трубку.

Я стояла с телефоном в руке и смотрела на Степку. Он играл, улыбался. Не знал, что надвигается буря.

Вечером пришёл Дима. Я рассказала ему про звонок.

– Ну и пусть приезжает, – пожал он плечами. – Чего ты боишься?

– Я не боюсь, Дима. Я устала. Устала от её выходок, от её манипуляций, от того, что ты всегда на её стороне.

– Я не на её стороне.

– А на чьей?

Он промолчал.

– Ладно, – сказала я. – Пусть приезжает. Но если она опять начнёт лезть не в своё дело, я буду действовать жёстко. Предупреждаю.

Дима вздохнул, но ничего не ответил.

Свекровь приехала через два дня. Без звонка, просто заявилась. Я открыла дверь – стоит с сумкой, улыбается.

– Здравствуй, Алиночка. Пустишь?

Я посторонилась. Она вошла, оглядела прихожую.

– А где мой внучек?

– Спит, – ответила я.

– Ой, жалко. Ну, разбужу потом.

Она прошла в зал, села на диван, вытянула ноги.

– Чаем напоишь?

Я пошла на кухню, поставила чайник. Руки дрожали от злости. Но я решила держать себя в руках.

Когда я вернулась с чаем, свекровь рассматривала фотографии на стене. Свадебные, наши с Димой.

– Красивая была свадьба, – сказала она. – Жаль, я мало что помню. Суета одна.

Я промолчала.

– Алина, я тут подумала, – она повернулась ко мне. – Нам надо поговорить. По-семейному.

– О чём?

– О квартире. О деньгах. О том, как дальше жить будем.

Я села напротив.

– Давайте поговорим.

– Серёжа мне всё объяснил. Про договор, про деньги. Я, знаешь, не юрист, но поняла одно: ты, Алина, подстраховалась. Молодец. Я бы тоже так сделала. Но есть одно «но».

– Какое?

– Ты замуж выходила, семью создавала. А семья – это когда всё общее. А у вас, получается, не всё общее. У тебя своё, у Димы – ничего. Это неправильно.

– У Димы есть доля в квартире, – сказала я. – Мы оба собственники.

– Доля, – фыркнула она. – А если вы разведётесь? Что тогда? Он останется с долей, которую не может продать, потому что ты не захочешь? Или твои родители потребуют свои деньги назад? Где он возьмёт два миллиона?

– Валентина Ивановна, мы не собираемся разводиться.

– Сейчас не собираетесь, – она прищурилась. – А завтра? Жизнь длинная.

Я смотрела на неё и понимала, что это не просто разговор. Это подготовка. Она готовит почву для чего-то большего.

– Что вы предлагаете? – спросила я прямо.

Она улыбнулась.

– Я предлагаю переписать квартиру на Диму. Полностью. А вы будете жить, как жили. Он – хозяин, ты – жена. По-людски.

Я чуть чаем не поперхнулась.

– Вы серьёзно?

– Абсолютно. Ты же его любишь? Должна доверять. А если любишь и доверяешь, какая разница, на ком квартира записана?

– Большая разница, – ответила я. – Мои родители вложили свои деньги. Это не мои деньги, это их. Я не могу так поступить.

– А ты у них спроси, – посоветовала свекровь. – Может, они согласятся ради счастья дочери.

– Не согласятся, – отрезала я. – И я не соглашусь.

Свекровь посмотрела на меня долгим взглядом.

– Жалко, – сказала она. – А я думала, ты умная. Ну, как знаешь. Только потом не пожалей.

Она допила чай и ушла в зал смотреть телевизор, оставив меня на кухне.

Я сидела и смотрела на чайник. Переписать квартиру на Диму. Она что, думает, я совсем дура?

Вечером пришёл Дима. Свекровь встретила его радостно, обнимала, целовала. Я слышала из кухни, как она шепчет ему что-то на ухо. Потом они ушли в зал и долго разговаривали.

Я не стала подслушивать. Но когда Дима вышел на кухню, лицо у него было какое-то странное.

– Аль, – сказал он. – Мама говорит, ты не хочешь квартиру переписывать.

– Не хочу, – подтвердила я.

– Почему? – он смотрел на меня с недоумением. – Мы же семья. Какая разница?

– Дима, ты серьёзно? – я встала. – Твоя мать хочет, чтобы я отдала тебе квартиру, которую покупали мои родители. Ты правда не понимаешь, почему я против?

– Ну, не отдала, а переписала. Мы же вместе живём.

– А если мы разведёмся?

– Мы не разведёмся.

– Откуда ты знаешь? – я повысила голос. – Твоя мать только что мне сказала, что жизнь длинная. А если разведёмся, я останусь ни с чем? А ты с квартирой?

– Я бы тебя не выгнал.

– Дима, – я покачала головой. – Ты даже не понимаешь, о чём говоришь. Это не твои деньги. Это деньги моих родителей. Они копили, продали машину, отдали нам. Я не имею права так поступать.

– А если я попрошу?

Я посмотрела на него. В его глазах была надежда. Надежда, что я соглашусь, что всё будет хорошо, что мама будет довольна.

– Нет, – сказала я твёрдо. – И даже не проси.

Он отвернулся и ушёл.

Я осталась одна. Слёзы навернулись на глаза. Но я их сдержала. Нельзя плакать. Надо быть сильной.

Ночью я опять не спала. Лежала и думала. Свекровь не успокоится. Она будет давить, манипулировать, подговаривать Диму. А Дима… Дима как всегда – между двух огней.

Утром я встала рано, покормила Степку, одела его и ушла в студию. Свекровь ещё спала. Я оставила записку: «Ушла на работу, вернусь вечером».

Работа отвлекла. Я делала заказы, общалась с клиентами, принимала оплату. Степка играл. Всё было почти нормально.

Около трёх позвонил Дима.

– Аль, ты где?

– На работе. А что?

– Мама спрашивает, когда ты придёшь. Она хочет поговорить.

– О чём?

– Не знаю. Говорит, дело важное.

– Пусть подождёт до вечера.

Я положила трубку.

Вернулась домой в семь. Свекровь сидела в зале с Димой. Оба повернулись, когда я вошла.

– Алина, садись, – сказала свекровь. – Поговорим серьёзно.

Я села. Степку отнесла в спальню, включила мультики.

– Я слушаю.

– Мы с Димой посоветовались, – начала свекровь. – И решили, что так дальше жить нельзя. Ты не уважаешь ни меня, ни мужа. Командуешь, как хочешь. Документы прячешь. От родственников закрываешься.

– Это неправда, – сказала я.

– Правда, – вмешался Дима. – Ты правда всё решаешь сама. Со мной не советуешься.

Я посмотрела на него с удивлением.

– С тобой? Дима, я всегда с тобой советуюсь. Но ты никогда ничего не решаешь. Ты просто соглашаешься или уходишь в сторону.

– Потому что ты давишь!

– Я?

– Хватит, – свекровь хлопнула ладонью по столу. – Мы пришли к решению. Либо ты переписываешь квартиру на Диму, либо мы подаём на развод.

У меня перехватило дыхание.

– Что?

– Ты слышала, – она смотрела на меня торжествующе. – Дима согласен. Если ты не идёшь на уступки, значит, не любишь его. Зачем такой брак?

Я перевела взгляд на Диму. Он сидел, опустив голову.

– Дима, это правда? – спросила я тихо. – Ты хочешь развода?

Он молчал.

– Дима!

– Я не знаю, – прошептал он. – Я устал. Постоянные скандалы, вечные проблемы. Мама права – так жить нельзя.

Я смотрела на него и не верила. Это говорил тот человек, с которым я прожила три года, от которого родила ребёнка.

– Значит, выбор такой: либо квартира, либо развод? – спросила я.

– Да, – ответила свекровь. – Выбирай.

Я встала.

– Я подумаю, – сказала я. – А сейчас уйдите. Оба. Мне нужно побыть одной.

Свекровь хмыкнула, но встала. Дима тоже поднялся. Они вышли в коридор, я слышала, как они шепчутся. Потом хлопнула дверь – свекровь ушла. Дима остался.

Он зашёл на кухню.

– Аль, – начал он.

– Не сейчас, – перебила я. – Иди спать. Завтра поговорим.

Он постоял, потом ушёл в спальню.

Я осталась на кухне. Сидела до двух ночи, смотрела в окно. В голове была пустота. Только одна мысль: как жить дальше?

Я просидела на кухне до трёх ночи. В голове было пусто, только тяжёлая, вязкая тишина. Слова свекрови всё ещё звучали в ушах: «Либо ты переписываешь квартиру на Диму, либо мы подаём на развод». Мы. Она сказала «мы». Значит, Дима уже не отдельно, он с ней. Заодно.

Я посмотрела в сторону спальни. Там спал человек, которого я любила. Там спал мой сын. И там же спал предатель.

Под утро я задремала прямо за столом, положив голову на руки. Проснулась от того, что затекли плечи и шея. На часах было половина седьмого. В квартире тихо. Дима, наверное, ещё спал. Свекровь, слава богу, ночевала у себя.

Я встала, размяла затёкшие мышцы, пошла в ванную. Умылась холодной водой, посмотрела на себя в зеркало. Лицо бледное, под глазами круги. Но взгляд был уже другой. Не растерянный, не испуганный. Твёрдый.

Я приняла душ, оделась, сварила кофе. Села с телефоном и начала писать маме. Длинное сообщение, в котором рассказала всё: про вчерашний разговор, про ультиматум, про то, что Дима согласился. Мама прочитала быстро, ответила сразу:

«Дочка, держись. Мы приедем сегодня. Ничего не подписывай, ни на что не соглашайся. Жди нас».

Я отложила телефон. Степка завозился в кроватке, заплакал. Я пошла к нему, взяла на руки, прижала к себе. Он тёплый, пахнет сном и молоком. Маленький, беззащитный. Ради него я должна быть сильной.

Я покормила Степку, одела, отнесла в студию. Посадила в манеж, дала игрушек. Работать сегодня не могла, мысли были не о том. Просто сидела рядом, смотрела на сына и ждала.

В девять утра позвонил Дима.

– Ты где? – спросил он. Голос сонный, будто ничего не случилось.

– На работе, – ответила я сухо.

– Приезжай домой, надо поговорить.

– Мы уже говорили вчера.

– Аль, ну не начинай. Приезжай, пожалуйста.

Я помолчала.

– Хорошо. Через час.

Я вызвала такси, собрала Степку. Всю дорогу молчала, смотрела в окно. За стеклом мелькали дома, машины, люди. У каждого своя жизнь, свои проблемы. У меня сейчас одна большая проблема, которую зовут свекровь.

Дома меня ждали. Дима сидел на кухне, пил чай. Свекрови не было, и я вздохнула с облегчением.

– Где твоя мать? – спросила я, усаживая Степку в стульчик.

– У себя. Сказала, что приедет позже. Хочет знать твоё решение.

– Моё решение, – я усмехнулась. – А ты своё уже принял?

Дима отвёл взгляд.

– Аль, я не знаю. Я запутался.

– Ты запутался, – повторила я. – А меня вчера поставили перед фактом. Либо квартира, либо развод. Это твои слова были?

– Я не то имел в виду.

– А что ты имел в виду? Дима, говори прямо. Чего ты хочешь?

Он молчал долго. Я не торопила, ждала.

– Я хочу, чтобы всё было хорошо, – сказал он наконец. – Чтобы мама не лезла, чтобы ты не злилась, чтобы мы жили мирно.

– Так не бывает, – ответила я. – Твоя мама будет лезть всегда. Пока ты позволяешь. А ты позволяешь.

– Что мне делать? Отказаться от неё?

– Нет. Просто поставь границы. Скажи ей, что наша семья – это мы, и решения принимаем мы. Без неё.

– Она обидится.

– Пусть обижается. Ты взрослый мужчина, у тебя жена и ребёнок. Или ты всё ещё маленький мальчик, который боится маму?

Дима вспыхнул.

– Не смей так говорить!

– А как говорить? – я повысила голос. – Ты вчера согласился на развод из-за квартиры! Ты понимаешь, как это выглядит?

– Я не соглашался! Я просто сказал, что устал!

– Ты молчал! А молчание – знак согласия.

Он отвернулся к окну.

В этот момент в дверь позвонили. Я пошла открывать. На пороге стояла свекровь. И с ней Сергей.

Я опешила.

– Вы?

– Здравствуй, Алина, – Сергей улыбнулся, но улыбка была недобрая. – Решил поддержать брата. И маму. Можно войти?

Я посторонилась. Они прошли в зал. Я закрыла дверь и пошла за ними.

В зале уже сидел Дима. Увидев брата, он удивился.

– Серёга? Ты чего?

– Помочь приехал, – Сергей сел в кресло, положил портфель на колени. – Раз уж у вас тут такое дело.

Свекровь устроилась на диване, сложив руки на груди. Вид у неё был победный.

– Алина, садись, – сказал Сергей, как хозяин. – Поговорим по-взрослому.

Я села. Степка остался на кухне, я слышала, как он возится в стульчике.

– Итак, – начал Сергей. – Ситуация следующая. Вы, Алина, владеете половиной квартиры. Вторая половина принадлежит моему брату. Но есть нюанс: договор дарения, который подписали ваши родители. Я изучил его детально. Есть шанс оспорить.

– Оспорить? – переспросила я.

– Да. По нескольким основаниям. Во-первых, Дима подписывал документ, не имея юридического образования и не понимая последствий. Во-вторых, договор был заключён с целью, противоречащей основам правопорядка – то есть, чтобы лишить моего брата законной доли в случае развода. Это можно трактовать как злоупотребление правом.

Я смотрела на него и слушала. Красивые слова, умные. Но внутри меня росла злость.

– Сергей, вы юрист. Скажите, вы уверены, что выиграете?

– Уверен – не уверен, – он пожал плечами. – Но шансы есть. А судебные тяжбы, знаете ли, дело долгое и дорогое. Нервы, время, деньги. Вам это надо?

– А вам?

– Мне – нет. Я за справедливость. И за брата.

Я посмотрела на Диму. Он сидел, опустив голову, и молчал.

– Дима, – позвала я. – Ты тоже так думаешь? Ты готов судиться со мной?

Он поднял голову. Глаза у него были несчастные.

– Я не хочу судиться. Я хочу, чтобы всё по-человечески.

– По-человечески – это отобрать у меня квартиру, которую купили мои родители?

– Не отобрать, а поделить по справедливости, – вмешалась свекровь. – Ты, Алина, всё время на своём стоишь. А о Диме кто подумает? Он мужик, у него самолюбие должно быть. А он у тебя под каблуком.

– Он не под каблуком, – ответила я. – Мы партнёры. Были, пока вы не приехали.

– Ах, я виновата! – свекровь всплеснула руками. – Я мать, я добра желаю!

– Желание добра – это когда спрашивают, надо ли оно, – сказала я. – А вы просто разрушаете нашу семью.

Сергей поднял руку.

– Тише, давайте без эмоций. Алина, мы пришли с предложением. Мировое соглашение. Вы отказываетесь от претензий по договору дарения, признаёте квартиру совместно нажитым имуществом в равных долях. Взамен мы не идём в суд. Все остаются при своих, живут дальше.

– То есть, – я медленно проговорила, – мои родители теряют два миллиона? А вы получаете гарантию, что при разводе Дима получит половину?

– Именно, – кивнул Сергей.

Я рассмеялась. Зло, горько.

– Вы серьёзно думаете, что я на это соглашусь?

– Алина, подумай, – Сергей наклонился вперёд. – Если пойдёте в суд, это годы. За это время вы истратите кучу денег на адвокатов, изведёте нервы. А результат неизвестен. Зачем тебе это?

– Затем, что это принципиально, – ответила я. – Мои родители копили эти деньги. Они продали машину, отказывали себе во всём, чтобы помочь нам. А теперь я должна просто так отдать половину? Почему?

– Потому что ты замужем, – вставила свекровь. – Потому что семья.

– Семья – это когда двое, – я посмотрела на Диму. – А ты, Дима, чья сторона?

Он молчал.

– Дима! – крикнула я. – Ответь!

Он вздрогнул.

– Я… я не знаю. Я не хочу выбирать.

– А придётся, – сказала я. – Прямо сейчас.

В комнате повисла тишина. Слышно было только, как Степка на кухне стучит ложкой по столику.

Дима поднялся.

– Я пойду покурю, – сказал он и вышел.

Свекровь фыркнула.

– Слабый он у тебя, – бросила она. – Совсем слабый.

– Это вы его таким сделали, – ответила я. – Всю жизнь опекали, не давали самостоятельности.

– Я мать! Я имею право!

– Имеете. Но не имеете права разрушать его семью.

Сергей встал.

– Алина, мы не договорились. Я даю тебе сутки на размышления. Завтра в это же время жду ответ. Если нет – подаём иск.

Он кивнул свекрови, и они направились к выходу. В дверях Сергей обернулся.

– И ещё. Подумай о сыне. Ребёнку нужен отец. А суды – это не лучшая среда для воспитания.

Они ушли.

Я осталась одна. Вернулся Дима, постоял в прихожей, потом зашёл на кухню. Я сидела за столом, смотрела в одну точку.

– Аль, – начал он.

– Уйди, – сказала я тихо. – Просто уйди.

– Куда?

– Куда хочешь. К маме, к брату. Мне всё равно. Мне нужно подумать.

Он постоял, потом повернулся и ушёл. Хлопнула дверь.

Я сидела и смотрела на Степку. Он улыбался, тянул ко мне ручки. Я взяла его, прижала к себе.

– Что же нам делать, малыш? – прошептала я. – Как нам быть?

Он загугукал, потрогал моё лицо.

Я заплакала. Впервые за много дней. Плакала тихо, чтобы он не испугался. Слёзы текли по щекам, капали на его головку.

Через час приехали родители. Мама обняла меня, папа взял Степку.

– Рассказывай, – сказала мама.

Я рассказала всё: про ультиматум, про Сергея, про Диму. Мама слушала, сжимая губы. Папа хмурился.

– Значит, суд, – сказал он. – Что ж, будем готовиться.

– Пап, а если они выиграют?

– Не выиграют, – твёрдо ответил он. – Я уже говорил с нашим нотариусом. Всё законно. Но нервы потреплют. Это факт.

– Что мне делать?

– Для начала – ничего не подписывать, – сказала мама. – Никаких мировых, никаких соглашений. Пусть подают. Мы наймём адвоката.

– А Дима?

Мама и папа переглянулись.

– Дочка, – мягко сказала мама. – А ты сама подумай. Нужен ли тебе такой муж? Который при первой же проблеме бежит к маме, который не может защитить, который молчит, когда тебя унижают?

Я молчала.

– Я не призываю к разводу, – продолжила мама. – Я просто прошу подумать. Ты сильная, у тебя есть дело, есть мы. Ты справишься и одна.

– А Степка?

– А Степке нужен счастливый отец, а не вечно мечущийся и зависимый от бабушки.

Я понимала, что мама права. Но принять это было трудно.

Весь вечер мы обсуждали стратегию. Папа звонил знакомому адвокату, договаривался о консультации. Мама сидела с внуком. Я пыталась успокоиться, но внутри всё кипело.

Поздно вечером вернулся Дима. Увидел моих родителей, смутился.

– Здравствуйте, – сказал он тихо.

– Здравствуй, Дима, – ответил папа холодно. – Проходи, поговорим.

Дима прошёл в зал, сел. Я села рядом.

– Дима, – начал папа. – Мы с тобой не ссорились никогда. Я к тебе хорошо относился. Но сейчас ситуация выходит за рамки. Твоя мать и брат пытаются отобрать у моей дочери квартиру, которую мы купили. Ты это понимаешь?

– Я не пытаюсь, – пробормотал Дима. – Это они.

– А ты? Ты где?

– Я… я между.

– Между, – папа усмехнулся. – Не бывает между, Дима. Либо ты с женой, либо против неё. Третьего не дано.

Дима молчал.

– Что ты хочешь? – спросила мама. – Чего ты сам хочешь?

– Я хочу, чтобы мы жили мирно, – повторил он.

– А что ты готов для этого сделать? – спросила я.

Он посмотрел на меня.

– Всё, что скажешь.

– Тогда скажи своей матери, чтобы она уехала и не лезла в нашу жизнь. Скажи брату, чтобы он не вмешивался. Скажи, что ты со мной.

Он снова замолчал.

– Не можешь? – спросила я. – Или не хочешь?

– Могу, – выдохнул он. – Я поговорю.

– Когда?

– Завтра.

– Хорошо. Завтра мы ждём твоего решения. Если нет – я подаю на развод.

Он вздрогнул.

– Аль, не надо.

– Надо, Дима. Так дальше нельзя.

Ночь прошла в напряжении. Дима спал в зале на диване. Я лежала в спальне со Степкой и не смыкала глаз.

Утром он ушёл рано, сказал – к матери. Я ждала. Родители были рядом.

Вернулся он около трёх. Лицо уставшее, глаза красные.

– Ну? – спросила я.

– Я поговорил, – сказал он. – Мама… она не хочет уступать. Говорит, что я должен отстаивать свои права.

– А ты?

– Я сказал, что не буду судиться. Что не хочу.

– И что она?

– Она плакала, кричала, что я предатель. Сергей сказал, что без меня они всё равно подадут. От моего имени.

Я похолодела.

– Могут?

– Не знаю. Но он юрист, наверное, может.

Вмешался папа:

– Не может. Без твоего согласия и подписи – нет. Но могут давить. Ты должен быть твёрд.

– Я твёрд, – сказал Дима. – Я не буду с ними.

Я посмотрела на него. Впервые за долгое время в его глазах было что-то похожее на решимость.

– Дима, – сказала я. – Если это правда, если ты действительно с нами, то докажи. Поехали к ним сейчас. Вместе. И скажи всё при нас.

Он помялся, но кивнул.

– Поехали.

Мы оставили Степку с родителями и поехали к свекрови. Я знала адрес, бывала там пару раз. Старая хрущёвка на окраине, третий этаж.

Дверь открыла свекровь. Увидев нас, она опешила.

– Вы? Зачем?

– Поговорить, мама, – сказал Дима твёрдо. – Пусти.

Она посторонилась. Мы вошли. В комнате сидел Сергей с ноутбуком.

– О, какая компания, – усмехнулся он. – Решили сдаться?

– Нет, – ответил Дима. – Я пришёл сказать: я не буду судиться. Никаких исков от моего имени. Я с женой.

Свекровь ахнула.

– Дима! Ты что? Она тебя околдовала!

– Никто меня не околдовывал, мама. Я сам решил.

– Сам? – Сергей встал. – Ты ничего сам не решаешь. Ты всю жизнь под маминой юбкой, а теперь под жениной. Мужиком надо быть.

– Я мужик, – Дима повысил голос. – И я сказал.

– Димочка, сыночек, – свекровь подошла к нему, взяла за руку. – Она же тебя бросит, как только квартиру отсудит. Опомнись!

– Не бросит, – ответил он. – И ничего она не отсуживает. Это её родителей деньги. Я не имею права.

– Имеешь! – крикнул Сергей. – По закону имеешь!

– По закону, может, и имею. А по совести – нет.

Он повернулся ко мне.

– Пойдём, Аль. Мы здесь закончили.

Мы вышли. Сзади слышались крики свекрови, но Дима не оборачивался.

На улице он остановился, закурил. Руки дрожали.

– Прости, – сказал он. – Что раньше не мог.

– Спасибо, – ответила я. – Что сейчас смог.

Мы поехали домой.

Вечером мы сидели все вместе – я, Дима, родители, Степка. Было странно спокойно. Мама приготовила ужин, папа играл с внуком. Дима сидел рядом со мной, держал за руку.

– Что дальше? – спросил он.

– Дальше будем жить, – ответила я. – Но с условием.

– С каким?

– Твоя мать не появляется в нашей жизни минимум год. Никаких звонков, визитов, советов. Ты сам будешь решать, когда и как с ней общаться. Но я и Степка – под защитой.

Он кивнул.

– Договорились.

– И ещё. Если она или Сергей попробуют подать в суд, мы нанимаем адвоката и идём до конца. Ты со мной?

– С тобой.

Я посмотрела на него. Верила ли я? Не до конца. Слишком много было всего. Но дать шанс была готова.

Месяц спустя.

Я стояла на кухне и доставала из духовки торт. Тот самый «Сникерс», трёхъярусный, с орехами пекан и шоколадной глазурью. Дима сидел за столом и пил чай. Степка возился в манеже.

– Зачем ты его испекла? – спросил Дима. – Не день рождения же.

– Просто так, – ответила я. – Хочу вспомнить, какой он на вкус. Без страха.

Я поставила торт на стол, нарезала кусок. Попробовала.

Вкус был тот же. Сливочный, ореховый, сладкий. Но теперь в нём не было горечи.

– Вкусно? – спросил Дима.

– Очень, – улыбнулась я.

Свекровь не звонила месяц. Сергей тоже молчал. Мы знали от общих знакомых, что она обижена и не общается с сыном. Дима переживал, но держался.

Я работала, заказов становилось всё больше. Степка рос. Жизнь налаживалась.

Но где-то в глубине души я понимала: это затишье перед бурей. Такие люди, как моя свекровь, не сдаются. Они ждут момента.

Но теперь я была готова.

Я посмотрела на Диму, на сына, на торт на столе.

– Знаешь, – сказала я. – Я, кажется, поняла одну вещь.

– Какую?

– Счастье – это когда ты сама решаешь, что для тебя важно. И не позволяешь никому это отнять.

Дима кивнул.

– Я тоже это понял. Поздно, но понял.

– Главное, что не слишком поздно.

Я доела кусок торта и пошла к Степке. Взяла его на руки, подошла к окну.

За окном светило солнце. Обычный день. Но для меня – первый день новой жизни.