— Ты совсем обалдела, что ли? — резко бросила Надежда Викторовна, даже не поздоровавшись, и уже шагнула в прихожую, словно квартира была записана на неё ещё при Брежневе. — Чего дверь так долго открывала? Мы под дверью стояли, как сироты у собеса.
— А я, может, работаю, — сухо ответила Анастасия, не двигаясь с места. — У меня, представьте себе, не кружок макраме по вторникам.
— Ой, началось, — фыркнула свекровь, снимая сапоги. — Сейчас опять будет это ваше: «я на удалёнке», «у меня дедлайн», «я не успеваю». В наше время люди просто работали, а не сидели дома в штанах с ноутбуком.
— В ваше время, — устало заметила Анастасия, прикрывая дверь за Олегом Петровичем, — за три копейки можно было купить батон, молоко и не выслушивать лекцию о морали в комплекте.
— Вот за язык тебе отдельное спасибо, — хмыкнул Олег Петрович, проходя на кухню. — Сразу видно, интеллигенция. Обед есть?
Анастасия на секунду закрыла глаза. Ровно в девять утра всё выглядело прилично: кофе справа, блокнот слева, макет на экране почти собран, заказчик вменяемый, тишина в квартире — такая редкая, что её хотелось завернуть в пакет и хранить на чёрный день. Максим ушёл в семь, поцеловал в висок, пробормотал что-то вроде «вечером созвонимся» и улетел в офис. Она рассчитывала спокойно добить проект, отправить его к пяти и хотя бы один вечер прожить без угрызений совести. Но жизнь, как обычно, решила устроить ей цирк без антракта.
— Есть курица, — коротко сказала Анастасия. — Но я вообще-то не ждала гостей.
— Так мы не гости, — победно улыбнулась Надежда Викторовна, проходя на кухню с видом ревизора. — Мы семья.
В этой фразе у свекрови всегда было два смысла. Первый — сладкий, как засахаренный компот: «мы родные люди». Второй — железный, как ключ на газовом счётчике: «значит, ты нам должна».
— Семья обычно предупреждает, — заметила Анастасия, уже доставая сковородку.
— Ой, ну что ты, — протянула Надежда Викторовна, усаживаясь. — Не в министерство же пришли по записи. Заглянули на часок. Ты не напрягайся, что есть, то и давай.
— Пап, салатик бы, — деловито добавил Олег Петрович. — И хлеба побольше. А то у вас вечно диетическое настроение.
Через сорок минут на столе стояли курица, картошка, салат из огурцов с укропом и хлебная корзинка. Анастасия поставила тарелки чуть громче, чем требовал этикет.
— Настенька, — с деланой лаской сказала Надежда Викторовна, подвигая к себе блюдо, — вот что ни говори, а хозяйка ты хорошая. Не то что нынешние. Те только фотки еды умеют выкладывать, а ты, слава богу, руками работаешь.
— А головой, видимо, я так, для декора, — пробормотала Анастасия.
— Что? — переспросила свекровь.
— Ничего. Приятного аппетита.
Ели они основательно, без суеты, с чувством исполненного долга перед страной. Олег Петрович подчищал соус хлебом, Надежда Викторовна рассказывала про соседку с пятого этажа, которая, по её мнению, «всю пенсию вкладывает в наращивание ресниц», а потом внезапно перешла на тему коммуналки и того, что «молодёжь не понимает, как всё подорожало».
— Вот вы живёте и не замечаете, — говорила она, откидываясь на спинку стула. — А у нас каждый поход в магазин — как свидание с неприятной правдой. Картошка золотая. Масло как будто с трюфелями. Пенсия не резиновая.
— Да, — кивнула Анастасия, глядя на пустеющую миску салата. — Поэтому вы, видимо, экономите продукты у себя дома.
Олег Петрович кашлянул в кулак, скрывая улыбку.
— У неё сегодня настроение, — сказал он весело. — Максим, видно, не угодил?
— Максим, — ровно ответила Анастасия, — хотя бы на работу уходит по делу. А не на разведку по чужим холодильникам.
Надежда Викторовна застыла с вилкой в воздухе.
— Ты сейчас шутишь или уже хамишь?
— А у нас это, знаете, семейное смешалось, — сказала Анастасия и налила им кофе, потому что в этой пьесе абсурда роль официантки по-прежнему была за ней.
После кофе они просидели ещё сорок минут. Потом ушли, унося с собой контейнер с курицей «Максиму на завтра, а то в офисе вашими бутербродами не наешься». Когда дверь наконец закрылась, Анастасия повернулась к кухне и увидела знакомую картину: гора посуды, крошки, капли жира на столешнице и ощущение, будто квартиру сдали в аренду на обеденный перерыв.
Она вернулась к ноутбуку в половине четвёртого. Макет плыл перед глазами. Вместо спокойных цветовых решений в голове крутилась одна мысль: «Я что, правда тут у них бесплатный гастробар?»
Вечером пришёл Максим. Снял ботинки, бросил сумку, понюхал воздух.
— А ужин есть? — спросил он с надеждой, как человек, который искренне уверен: еда возникает из воздуха и женской совести.
— Гречка и котлеты, — ответила Анастасия, не отрываясь от экрана.
— Красота. Я голодный как собака.
За столом она дождалась, пока он проглотит первую котлету, и только потом сказала:
— Твои родители были днём.
— М-м? — промычал Максим.
— Снова без звонка. Снова к обеду. Снова с контейнером на выходе.
— Ну и что? — спокойно сказал он. — Ты же была дома.
Анастасия положила вилку.
— Максим, я не «была дома». Я работала.
— Настя, — поморщился он, — давай без этого надрыва. Они пришли не тусоваться. Просто заехали. Они же не чужие.
— Конечно, не чужие. Чужие хотя бы стесняются.
— Ты сейчас специально заводишься, — раздражённо сказал Максим. — Разве трудно накормить людей?
— Разве трудно позвонить заранее?
— Ну мама такая. Ты же знаешь.
— А я какая? Удобная?
Максим вздохнул так, будто на его плечи легла мировая скорбь.
— Слушай, ну не надо раздувать. Ты всё принимаешь слишком близко.
— Потому что это происходит слишком близко. На моей кухне. В моё рабочее время. За мои продукты.
Он промолчал, доел котлету и вместо ответа попросил соль. Анастасия посмотрела на него и вдруг ясно подумала: «Вот так и тонут. Не в буре. В столовой ложке равнодушия».
Через три дня звонок в дверь раздался снова. Потом ещё. Потом это превратилось в систему, как плохой сериал, который никто не любит, но все почему-то продолжают смотреть. Надежда Викторовна и Олег Петрович появлялись два-три раза в неделю, всегда «мимо ехали», «тут по делам», «буквально на минутку». Минутка стабильно занимала часа два и заканчивалась фразой: «Ой, вот это мы с собой возьмём, а то завтра ничего не успеем приготовить».
— У вас прямо ресторан, — однажды заметила свекровь, укладывая в пластиковый контейнер борщ. — Всегда первое, второе, салатик. И чисто. Молодец. Видно, что дома сидишь не зря.
— Да, — процедила Анастасия, — я ещё, если постараться, могу на баяне сыграть и тапочки в зубах поднести.
— Ты опять язвишь, — с укором сказала Надежда Викторовна. — А мы ведь от души к тебе.
— Я уже заметила. Особенно по кастрюлям.
Но на этом цирк не закончился. Через месяц в восемь утра в дверь позвонили так настойчиво, словно началась эвакуация.
На пороге стояла Диана — младшая сестра Максима, яркая, быстрая, в пальто цвета «дорого-богато» и с выражением лица женщины, которая давно решила, что весь мир ей слегка задолжал. Рядом переминался её четырёхлетний сын Костя с рюкзачком в виде динозавра.
— Настя, спасаешь! — выдохнула Диана, уже занося ребёнка в квартиру. — Садик закрыли, няня слилась, у меня планёрка. Посидишь с Костей до вечера?
— Диана, я не могу, — сразу сказала Анастасия. — У меня работа.
— Ну ты же дома, — с искренним недоумением ответила Диана, будто это был железобетонный аргумент. — Он тихий. Вообще золотой.
Костя в этот момент стянул ботинок, запустил его в угол и радостно заорал:
— Я хочу мультики! И сосиску!
— Видишь? — лучезарно улыбнулась Диана. — Самостоятельный.
— Диана, нет. Правда нет.
— Настя, ну я тебе очень обязана буду, — скороговоркой сказала та, уже пятясь к двери. — Всё, я полетела, вечером заберу. Кость, слушай тётю.
— Диана!
Но дверь уже хлопнула.
Костя прожил в квартире весь день как небольшой, но мотивированный ураган. Он хотел то сок, то печенье, то машинку, то срочно показать, как он умеет прыгать с дивана. Он трижды разливал сок, дважды менял решение насчёт мультиков и один раз нашёл фломастер, которым украсил обои в коридоре зелёной спиралью.
— Костя, нельзя! — воскликнула Анастасия, выхватывая фломастер.
— А почему? — завопил он. — Это дорога для трактора!
— Потому что это не альбом, а стена!
— А мне нравится стена!
— Мне тоже раньше нравилась!
Вечером Диана приехала в седьмом часу, на каблуках, с идеально уложенными волосами и лицом человека, которого рабочий день не тронул даже краем рукава.
— Ну что, как мой зайчик? — пропела она.
— Твой зайчик, — ледяным голосом сказала Анастасия, — разрисовал стену, уронил сок на диван и сорвал мне весь день.
— Ой, да ладно, дети есть дети, — отмахнулась Диана. — Он творческий. Завтра привезу ему альбом.
— Завтра не надо.
— Настя, ну не начинай. Мне реально некуда его деть.
— А мне реально надо работать.
— Все работают, — сухо ответила Диана. — Просто кто-то умеет быть человеком, а кто-то считает минуты.
Эта фраза ударила точнее пощёчины. Анастасия только открыла рот, но Диана уже натягивала сыну шапку.
— Всё, мы побежали. Спасибо. Ты нас очень выручила.
На следующий день она приехала снова. Потом ещё. Потом это тоже стало привычкой. Никаких просьб, никаких договорённостей — просто утренний звонок, «Настя, открывай», маленький рюкзак, ребёнок в коридоре, машина отъезжает.
Анастасия работала ночами. Заказчики начинали нервничать.
«Анастасия, когда будет финальная версия?»
«Анастасия, мы уже дважды переносили срок».
«Анастасия, к сожалению, нам нужен более надёжный исполнитель».
Она читала письма и чувствовала, как внутри у неё всё медленно закипает. Не громко. Не красиво. По-домашнему. Как суп, который забыли на плите.
Однажды вечером она всё-таки устроила разговор с Максимом.
— Либо ты объясняешь своей сестре, что я не няня, либо я объясняю сама, — сказала она, стоя у мойки и вытирая руки полотенцем.
— Ну не драматизируй, — устало ответил Максим, снимая галстук. — Это временно.
— У нас уже всё временно. Временные визиты. Временный детский сад у меня дома. Временная бесплатная столовая. Только моё раздражение уже постоянное.
— Ты слишком остро реагируешь, — сказал он. — Диане реально тяжело одной с ребёнком.
— А мне легко? У меня, по-твоему, что — кружок вышивания? Я зарабатываю, Максим. Я не «сижу дома».
— Я понял. Не кричи.
— Я ещё даже не начинала кричать.
Он присел на край стула, потер переносицу.
— Настя, это моя семья.
— А я кто?
— Ты тоже семья.
— Очень странная семья, — усмехнулась Анастасия. — Одни пользуются, второй молчит, а я всем обязана, потому что у меня есть кастрюля и вайфай.
Максим хотел что-то ответить, но промолчал. И в этом молчании было всё: трусость, привычка не спорить с матерью и удобное убеждение, что жена как-нибудь пережуёт и это.
Потом подключилась Надежда Викторовна со своим новым репертуаром.
— Настенька, — жалобно говорила она по телефону, — заедь ко мне в субботу, помоги немного. Шторы снять, шкаф перебрать, на лоджии порядок навести. Мне одной тяжело.
Анастасия поехала один раз. Потом второй. Потом поняла, что у свекрови каждую субботу открывается сезон «генеральная уборка века».
— Вот сюда тряпкой пройдись, — командовала Надежда Викторовна, сидя в кресле с видом начальника цеха. — И шкаф сверху. И сервант внутри. Ой, нет, не так. Ты как будто не моешь, а гладишь воздух.
— Может, тогда вы покажете мастер-класс? — с натянутой улыбкой спрашивала Анастасия.
— Не дерзи, — мгновенно отвечала свекровь. — Я старше.
— Это я уже поняла. Старшинство у вас, видимо, даёт право на бесплатный клининг.
— Ты слова выбирай.
— Я как раз начинаю.
Чем дальше, тем хуже становилось дома. Анастасия не успевала ни работать, ни отдыхать. Ночью лежала с открытыми глазами и считала не овец, а чужие просьбы, которые разрослись до размеров коммунальной катастрофы. Утром её будил звонок, и сердце каждый раз неприятно проваливалось: кто теперь? Свёкры, Диана, курьер с чужими ожиданиями?
И вот в один особенно тяжёлый день всё сошлось в одну точку.
Утром Диана подкинула Костю на весь день.
— Настя, только не психуй, — бросила она на ходу. — У меня совещание, потом встреча. Поздно заберу.
В обед позвонила Надежда Викторовна.
— Срочно приезжай, — велела она. — У меня кран подтекает, надо вызвать сантехника, я в этом ничего не понимаю.
— Я не могу, — сказала Анастасия, глядя на открытый файл и на Костю, который строил башню из её коробок с бумагой. — У меня ребёнок. Не мой. И работа.
— Ну на часик. Ты же всё равно дома.
Это «ты же всё равно дома» действовало на неё как красная тряпка на быка и как квитанция за ЖКХ в один день — сразу по нервам.
Она всё-таки поехала. Оставила Костю с включёнными мультиками, помчалась к свекрови, вызвала сантехника, дождалась, пока тот заменит прокладку, выслушала от Надежды Викторовны лекцию о том, что «мужики нынче руками только телефон держать умеют», и вернулась через три часа. Дома Костя изобразил на обоях уже не дорогу, а, судя по масштабу, федеральную трассу.
К вечеру она съездила на встречу с клиентом, вернулась в девятом часу с одной мыслью — съесть что-нибудь и упасть лицом в подушку. Открыла дверь, вошла в прихожую и застыла.
На кухне было людно и весело. За столом сидели Надежда Викторовна, Олег Петрович, Диана с Костей и Максим. На столе стояла её курица, её картошка, её салат. В хлебнице — ни крошки. На плите — пустая кастрюля. Смех, звон вилок, чужое домашнее счастье в её квартире.
Максим поднял глаза и быстро снова опустил их в тарелку.
— О, Настя пришла, — буднично сказал Олег Петрович. — Хлеб кончился. Сходи в магазин.
Это было сказано спокойно, без злобы. Так обычно просят соль передать. Именно поэтому в груди у Анастасии что-то не просто щёлкнуло — лопнуло с сухим, почти радостным звуком.
Она сняла куртку, медленно повесила её на крючок и вошла на кухню.
— Ещё что-нибудь? — очень тихо спросила она.
— Если будет сметана, возьми, — добавила Диана, не замечая выражения её лица. — Костя любит макать.
— И чай в пакетиках, — подхватила свекровь. — У тебя закончился. Я последние заварила.
Анастасия посмотрела на стол. На свои тарелки. На сковородку, где осталось два картофельных кружка и половина луковицы. На мужа, который молчал как бухгалтер на проверке.
— Я вам не магазин, не няня и не домработница, — сказала она всё тем же тихим голосом. — И если кто-то этого до сих пор не понял, сейчас будет очень наглядный урок.
За столом стало так тихо, что Костя перестал жевать.
— Что это за тон? — первой опомнилась Надежда Викторовна, выпрямляясь.
— Это тон человека, которого вы достали, — ответила Анастасия и подошла ближе. — Вы месяцами ходите сюда как к себе домой. Жрёте мою еду, забираете с собой остатки, оставляете мне ребёнка, гоняете меня убирать вашу квартиру, а потом ещё отправляете за хлебом. Вы вообще в себе?
— Настя! — вспыхнул Максим. — Следи за словами.
— А ты следи за своей семьёй, — резко повернулась к нему она. — Хоть раз в жизни. Для разнообразия.
— Мы тебе что, враги? — воскликнула Надежда Викторовна, стукнув ладонью по столу. — Мы родня!
— Нет, — отрезала Анастасия. — Родня так себя не ведёт. Родня не заезжает на обед с контейнерами. Родня не считает чужое время бесплатным. Родня не делает из невестки обслуживающий персонал.
— Да кто тебя делал персоналом? — возмутилась Диана, поднимаясь. — Тебя один раз попросили!
— Один раз? — Анастасия даже засмеялась, коротко и жёстко. — У тебя очень интересная арифметика. Ребёнок у меня сидит почти каждый день. Обои, между прочим, уже с его персональной росписью. Может, сразу оформим музей?
— Ну он же маленький!
— А я, видимо, бессмертная и безработная!
— Ты дома сидишь! — сорвалась Диана.
— Я работаю! — рявкнула Анастасия так, что Костя вздрогнул. — Рабо-та-ю. Не варю вам борщи от любви к искусству. Не мою окна у вашей мамы ради физкультуры. Не живу в режиме «открой, подай, убери», потому что мне скучно.
— Хватит истерики, — холодно сказал Олег Петрович, отодвигая тарелку. — Женщина должна уметь держать себя в руках.
— А мужчина, — мгновенно ответила Анастасия, — должен уметь не командовать в чужом доме. Особенно если он в этом доме только ест.
Олег Петрович тяжело поднялся.
— Ты сейчас переходишь все границы.
— Нет. Я их только сейчас наконец увидела.
Надежда Викторовна тоже вскочила и схватила Анастасию за запястье.
— Ты что себе позволяешь? — прошипела она. — Мы тебя в семью приняли, а ты—
Анастасия резко высвободила руку.
— Руки убрали. Немедленно. Ещё раз тронете — разговор будет уже не семейный, а официальный. Очень официальный. С заявлениями и объяснениями. Вам понятно?
Свекровь отшатнулась, ошеломлённая не столько словами, сколько тем, что невестка впервые не проглотила.
— Максим! — воскликнула Диана. — Ты вообще будешь что-то говорить?
Максим стоял бледный, как стена после ремонта.
— Настя, ну можно же спокойнее…
— Нет, — перебила его она. — Спокойнее уже было. Месяцами было спокойно. Я молчала, когда вы таскали продукты. Молчала, когда меня ставили в график, как бесплатную няню. Молчала, когда твоя мать раздавала мне задания на субботу, будто я у неё на ставке. Всё. Кончился тихий режим.
— Ты перегибаешь, — пробормотал он.
— А ты прогибаешься, — отрезала Анастасия. — Под мать, под сестру, под любого, лишь бы не решать ничего самому.
Диана демонстративно взяла Костю за руку.
— Пошли отсюда. Тут у человека, видимо, нервный срыв.
— Иди, — кивнула Анастасия. — И завтра ребёнка сюда не привози. И послезавтра тоже. И вообще забудь этот адрес как бесплатный детский центр.
— Ах вот как? — взвилась Диана. — Да ты пожалеешь.
— Уже жалею, — сказала Анастасия. — Что не выставила вас раньше.
— Настенька, — с ледяной яростью произнесла Надежда Викторовна, поправляя блузку, — ты сейчас разрушаешь семью.
— Нет, — устало ответила Анастасия. — Семью разрушили вы. Я просто выключаю в этой коммунальной постановке свет.
Олег Петрович взял куртку.
— Пойдём, Надя. Тут разговаривать не с кем.
— И правда, — кивнула Анастасия. — Потому что вы никогда не разговаривали. Вы только распоряжались.
Когда за свёкрами и Дианой захлопнулась дверь, кухня вдруг стала огромной и пустой. Только Максим остался у стола, потерянный, злой и жалкий одновременно.
— Ну довольна? — спросил он хрипло. — Скандал устроила.
— Я? — Анастасия повернулась к нему. — Скандал устроила я? Не те, кто жил за мой счёт и моим временем? Не ты, который всё это позволял? Я просто перестала молчать. Это для вас и есть скандал.
— Они мои родители.
— А я твоя жена.
— Я между двух огней.
— Нет, Максим. Ты между двумя стульями. И всё время садишься не туда.
Он шагнул к ней.
— Давай без громких слов. Все остынут, потом поговорим.
— Поздно. Я уже остыла. Знаешь, что самое страшное? Не то, что твоя мать лезла ко мне в жизнь. И не то, что Диана вешала на меня сына. Самое страшное — ты сидел рядом и делал вид, что так и надо.
— Я хотел, чтобы все жили мирно.
— Мирно? Это называется не мирно, а удобно. Для всех, кроме меня.
Максим провёл рукой по лицу.
— И что теперь?
— Теперь, — сказала Анастасия очень спокойно, — я подаю на развод.
Он смотрел на неё так, будто она сообщила, что собирается продать Луну по частям.
— Ты серьёзно?
— Абсолютно.
— Из-за этого?
— Нет. Из-за тебя. Из-за того, что ты месяцами делал вид, что я перебарщиваю. Из-за того, что тебе было проще сдать меня в аренду своей родне, чем один раз сказать маме: «Хватит».
— Не драматизируй.
— Ты всё ещё не понял, да? — горько усмехнулась она. — Даже сейчас.
Утром она собрала вещи. Две большие сумки, ноутбук, папки с документами, зарядки, пару кружек, которые любила, и блокнот, где на первой странице давно было написано: «Не забывать про себя». Смешно. Как будто это вообще можно было забыть и потом найти между квитанциями и чеками.
Максим ходил за ней по квартире.
— Настя, давай хотя бы обсудим всё нормально.
— Мы три месяца ничего не обсуждали нормально, — ответила она, застёгивая сумку. — Ты всё время просил «потерпеть». Я устала быть терпилой.
— Куда ты пойдёшь?
— Сниму квартиру.
— Это же деньги.
— Представляешь, у меня ещё осталась способность их зарабатывать. Когда мне не подсовывают чужих детей и не съедают мой холодильник.
— Ты несправедлива.
— Нет. Я наконец-то точна.
Она сняла однокомнатную квартиру на окраине, в новом доме у электрички. Маленькая кухня, узкий коридор, балкон с видом на парковку и детскую площадку. Но там было тихо. Никто не звонил в дверь в обед с фразой «мы тут рядом были». Никто не открывал контейнеры. Никто не командовал шваброй.
Первую неделю Анастасия ходила по квартире и ловила странное чувство — будто её оглушила тишина. Потом пришёл заказ. Потом ещё один. Потом старый клиент, которому она честно написала: «Был сложный период. Сейчас я в строю». И он ответил: «Отлично. Ждём макет к пятнице».
К пятнице макет был готов. К шести вечера она закрыла ноутбук, сварила себе пельмени, села у окна и вдруг поняла, что впервые за долгое время никто ничего от неё не хочет. Не срочно. Не «по-родственному». Не «ну ты же дома».
Максим звонил много. Потом писал длинные сообщения: «Давай попробуем заново», «Я поговорил с мамой», «Они всё поняли», «Я был неправ». Анастасия читала и чувствовала не злость даже, а усталое недоверие. Как к человеку, который долго смотрел, как течёт кран, а когда вода уже залила пол, принёс тряпку и гордо объявил себя спасателем.
На развод она подала спокойно, без спектакля. Совместно нажитой квартиры у них не было — жили в жилье Максима, купленном до брака. Общих детей тоже. Делить пришлось только мебель, технику и остатки иллюзий. С последним суд, к счастью, не работает.
Через два месяца всё закончилось.
А потом случился тот самый поворот, которого она не ждала.
В один из ноябрьских вечеров ей позвонила не Надежда Викторовна, не Максим и даже не Диана. Позвонил Олег Петрович.
— Настя, — сказал он непривычно тихо, — можно с тобой поговорить?
— Смотря о чём.
— Не по телефону. Я внизу у твоего дома.
Она удивилась, но спустилась. Олег Петрович стоял у подъезда с пакетом мандаринов и выглядел не как домашний командир, а как уставший мужчина, которому поздно, но всё-таки стало неловко.
— Это тебе, — сказал он, протягивая пакет. — Не с подкупом. Просто… по-человечески.
— Неожиданно, — честно призналась Анастасия.
Он неловко кашлянул.
— Я, наверное, никогда не умел это говорить. Но тогда ты была права. Мы с Надей перегнули. Очень. А Максим… — он махнул рукой. — Ну, из него мужик в таких делах не вышел. Всё ждал, что само рассосётся.
— И?
— И не рассосалось. Надя теперь злится, Диана бегает с няней за деньги и вдруг выяснила, что это вообще-то дорого. А Максим живёт как на вокзале. Сам себе суп варил вчера. Позвонил мне спросить, сколько варить гречку. Я чуть в трубку не засмеялся.
Анастасия невольно хмыкнула.
— Поздновато вы все прозрели.
— Поздновато, — согласился он. — Но я приехал не возвращать тебя. Не уговаривать. Просто сказать: ты тогда не истерила. Ты защищалась. Мы этого не поняли. Вернее, не захотели понять. Извини.
Она посмотрела на него внимательно. Ни пафоса, ни игры. Просто пожилой человек, который впервые в жизни признал, что был неправ. Редкость почти музейная.
— Спасибо, — сказала Анастасия после паузы. — За это спасибо.
— И ещё, — смущённо добавил он. — Надя хочет тебя ненавидеть, но вчера половину вечера бродила по квартире и бормотала: «А ведь девка-то всё по делу сказала». Для неё это, считай, покаяние.
— Ну хоть что-то, — усмехнулась Анастасия.
Он кивнул, помялся и вдруг улыбнулся:
— А гречку, если что, пятнадцать-двадцать минут. Я ему потом сказал.
Она засмеялась впервые за весь разговор — легко, по-настоящему.
Когда Олег Петрович ушёл, Анастасия поднялась домой, поставила мандарины на стол, включила чайник и долго стояла у окна. Во дворе кто-то тащил пакеты из «Пятёрочки», кто-то ругался из-за парковки, на балконе напротив женщина стряхивала коврик. Обычная жизнь. Без фанфар. Без мудрых финальных речей. Но с очень ясным ощущением внутри.
Иногда, чтобы тебя наконец услышали, мало говорить вежливо. Иногда надо хлопнуть дверью так, чтобы у людей осыпалась штукатурка с привычек. И тогда вдруг оказывается, что тишина — не одиночество, а роскошь. Своя кружка. Свой ужин. Свои сроки. Своя жизнь, в которую никто не входит без стука.
А главное — больше никто не смеет сказать ей: «Ты же всё равно дома». Потому что теперь дом у неё был не местом обслуживания чужих капризов, а территорией собственного достоинства. И вот это, как выяснилось, было вкуснее любой курицы, которую у неё когда-либо доедали без спроса.
Конец.
— Знаешь ли, сестрёнка, иди и устраивайся на работу, ты и твой муженёк! А не бегайте в нашу семью постоянно с протянутой рукой