— А это что такое, Ира? — голос Станислава звучал не громко, а как-то вкрадчиво, с той самой мерзкой, тягучей интонацией школьного завуча, поймавшего ученика с сигаретой. — Нет, ты посмотри. Не отворачивайся. Глаза подними и посмотри.
Ирина замерла в дверном проеме, так и не успев перешагнуть через порог обеими ногами. Тяжелый пакет с продуктами, ручки которого врезались в онемевшие пальцы, глухо стукнулся об пол, звякнув стеклом. Она только что вошла. Ключ еще торчал в замочной скважине с обратной стороны, а с её промокшего от мокрого снега пуховика на линолеум уже капала грязная вода.
— Стас, я только зашла, — выдохнула она, чувствуя, как пульсирует вена на виске. — Дай мне хотя бы куртку снять. У меня ноги гудят, как трансформаторная будка.
Муж стоял в двух шагах от неё, преграждая путь в глубину квартиры. Он был в домашних спортивных штанах и свежей футболке, выбритый, пахнущий гелем для душа. На фоне Ирины, растрепанной, потной после давка в автобусе и уставшей до тошноты, он выглядел возмутительно, оскорбительно свежим.
Станислав не сдвинулся с места. Он стоял возле высокого платяного шкафа, стоявшего в прихожей, и держал руку поднятой на уровне своих глаз. Его указательный палец был демонстративно оттопырен.
— Я спрашиваю, что это? — повторил он, делая шаг к ней и тыча этим пальцем ей почти в нос.
Ирина скосила глаза. На подушечке его пальца лежал плотный, войлочный слой серой пыли. Он скатался в катышек, похожий на маленькую грязную мышь.
— Пыль, Стас. Это пыль, — безжизненным голосом ответила она, пытаясь расстегнуть молнию на сапоге. Пальцы не слушались, замок заело. — Что ты от меня хочешь?
— Пыль, — передразнил он, брезгливо стряхивая серый комок прямо на пол, к её ногам. — Правильно. Пыль. А откуда она там, Ирочка? Может, потому что кто-то забыл, что у шкафа есть верхняя полка? Или ты думаешь, что если я ростом выше, то мне приятно смотреть на этот слой грязи?
Ирина наконец справилась с молнией и с хрустом вытащила отекшую ногу из сапога. Облегчения это не принесло. Вместе с обувью она словно сняла защитный слой кожи, оставив только оголенные нервы.
— Я убиралась в субботу, — сказала она, выпрямляясь и чувствуя, как хрустнул позвоночник. — Я протирала всё, до чего достала. Стас, я пришла с работы пятнадцать минут назад. Точнее, я зашла в подъезд пятнадцать минут назад, а лифт не работал, и я тащила эти сумки на восьмой этаж. Ты можешь хоть раз встретить меня не претензией, а чаем? Или просто молчанием?
Станислав хмыкнул, скрестив руки на груди. Его лицо выражало смесь жалости и презрения.
— Убиралась она. Махала тряпкой для вида, ты хотела сказать? — он кивнул на пакет с продуктами. — Что там? Опять полуфабрикаты? Пельмени? Конечно, зачем готовить, зачем убирать, если можно купить суррогат и жить в хлеву. Я целый день дома, Ира. Я вижу, как солнце падает на мебель. В лучах света здесь летает столько дряни, что у меня скоро астма начнется.
— Ты целый день дома, — медленно повторила Ирина, снимая пуховик. Вешалка жалобно скрипнула под тяжестью мокрой одежды. — Именно, Стас. Ты целый день дома. У тебя две руки, две ноги и, судя по тому, как ты бодро меня отчитываешь, полно энергии. Почему ты сам не протер эту полку, если она тебя так оскорбляет?
Вопрос повис в воздухе, густой и тяжелый, как запах немытого тела в общественном транспорте. Станислав изменился в лице. Его брови сошлись на переносице, образуя жесткую складку. Он терпеть не мог, когда ему напоминали о его «временном творческом отпуске», который затянулся уже на полгода.
— Не переводи стрелки, — процедил он, понизив голос до опасного шепота. — Я занимаюсь поиском стратегий для инвестирования. Я работаю головой. А твой удел — быт. Мы так договаривались. Ты обеспечиваешь тыл, я — перспективы. Но какой это тыл, если я должен пальцем водить по сантиметровому слою грязи?
— Перспективы… — Ирина горько усмехнулась. Она подхватила пакет с продуктами, намереваясь прорваться на кухню. — Твои перспективы не оплачивают коммуналку, Стас. И еду в этом пакете тоже купила не твоя стратегия.
Она попыталась обойти его, но коридор был узким, а муж стоял монументально, расставив ноги, как охранник на входе в элитный клуб, куда ей вход был заказан.
— Стоять, — он не коснулся её, но его голос хлестнул по щекам. — Куда пошла? Я с тобой не закончил. Ты думаешь, я придираюсь? Ты думаешь, мне делать нечего? Я пытаюсь привить тебе элементарную культуру быта. Посмотри на себя. Ты же женщина. А ведешь хозяйство, как вокзальная уборщица. По верхам прошлась — и ладно.
Ирина закрыла глаза. Перед внутренним взором плыли красные круги. Ей хотелось пить. Ей хотелось в туалет. Ей хотелось лечь лицом в подушку и умереть до утра. Но вместо этого она стояла в коридоре собственной квартиры и слушала лекцию о чистоте от человека, который за последние шесть месяцев не принес в дом ни копейки, зато мастерски научился находить пятна на солнце.
— Дай мне пройти, — тихо попросила она. — Пожалуйста. Я хочу воды.
— Воды она хочет, — Станислав покачал головой, словно разговаривал с умалишенной. — А порядка ты хотеть не пробовала? Пойдем. Я тебе устрою экскурсию. Раз ты слепая и не видишь, в каком свинарнике мы живем, я тебе покажу. Поставь пакет.
— Я не хочу на экскурсию, — Ирина попыталась шагнуть вперед, но он ловко, по-хозяйски ухватил её за локоть. Не больно, но унизительно цепко.
— Поставь пакет, я сказал, — в его голосе зазвенели металлические нотки. — Это не займет много времени. Если ты, конечно, не будешь упираться, как баран. Я просто хочу, чтобы ты поняла масштаб катастрофы. Ты же не видишь ничего дальше своего носа.
Ирина с грохотом опустила пакет на пол. Внутри что-то хрустнуло — кажется, пачка печенья.
— Хорошо, — сказала она, глядя ему прямо в переносицу. — Показывай. Давай. Устрой мне инспекцию. Только быстро.
Станислав самодовольно улыбнулся уголком рта. Он принял её капитуляцию за слабость, не заметив, как в глубине её усталых глаз начал разгораться холодный, недобрый огонек.
— Вот и умница, — он развернулся и пошел в сторону гостиной, на ходу проводя рукой по стене, словно проверяя качество обоев. — Идем. Начнем с зеркала в коридоре. Я сегодня чуть со стыда не сгорел, когда курьер приходил.
Ирина поплелась за ним, шаркая домашними тапками, чувствуя, как внутри неё, где-то в районе солнечного сплетения, начинает закипать темная, густая злость. Это была не та злость, от которой кричат. Это была злость, от которой совершают поступки, о которых потом жалеют всю жизнь. Или не жалеют вовсе.
— Вот, полюбуйся, — Станислав остановился напротив большого овального зеркала в прихожей, преграждая путь к спасительной кухне. Он ткнул пальцем в стекло, оставив на нем новый жирный отпечаток рядом с едва заметным белесым пятнышком. — Видишь?
Ирина прищурилась. В глазах рябило от усталости, и она с трудом сфокусировалась на поверхности.
— Что я должна увидеть, Стас? Свое отражение? Так я знаю, что выгляжу ужасно. Спасибо, что напомнил.
— Не паясничай, — он постучал ногтем по стеклу. — Вот это пятно. Это, судя по всему, зубная паста. Она здесь с утра. Я проходил мимо три раза, и каждый раз меня передергивало. Как можно не заметить? Ты же женщина, у тебя периферийное зрение должно быть лучше развито. Это генетика, Ира. Генетика и элементарное уважение к дому.
Ирина почувствовала, как к горлу подступает ком. Она сделала глубокий вдох, пытаясь успокоить дрожь в коленях. Ей казалось, что она попала в какой-то сюрреалистический сон, где её судят за преступление, которого она не совершала.
— Стас, это брызги, — тихо сказала она. — Просто брызги. Я чистила зубы в пять тридцать утра. Я торопилась, чтобы успеть на первый автобус и заработать деньги, на которые мы купим еду. Я могла не заметить.
— «Не заметить» — это девиз твоей жизни в последнее время, — парировал он, наконец отходя от зеркала и жестом приглашая её пройти дальше, в гостиную, совмещенную с кухней. — Проходи, не стесняйся. Это же твой дом. Или ночлежка? Я уже начинаю путаться.
Ирина вошла в комнату. На кухонном столе, который она протирала вчера вечером до скрипа, стояла грязная кружка Станислава с остатками кофе. Вокруг неё, словно маленькая армия, рассыпались крошки от печенья. Сахарница была открыта, и на столешнице виднелись липкие круги.
Она посмотрела на мужа. Он проследил за её взглядом и ничуть не смутился.
— Вот видишь? — сказал он, обводя рукой пространство, словно экскурсовод в музее упадка. — Крошки. Хаос. Отсутствие системы.
— Это твоя кружка, Стас, — голос Ирины стал тверже, в нем зазвучали первые нотки истерики. — Это твои крошки. Ты пил кофе днем. Ты ел печенье. Почему ты мне это показываешь?
Станислав вздохнул, закатив глаза, всем своим видом показывая, как тяжело ему объяснять очевидные вещи человеку с низким интеллектом.
— Потому что порядок — это атмосфера, Ира. Если бы здесь было чисто изначально, у меня бы рука не поднялась оставить кружку. А когда вокруг бардак, когда на шкафах пыль веками лежит, то и мотивации нет. Ты задаешь тон. Женщина — хранительница очага. А у нас очаг завален мусором.
Он подошел к столу и провел пальцем по темному дереву столешницы, прямо рядом с его же крошками. Затем демонстративно осмотрел палец.
— Липко, — констатировал он с брезгливостью. — Сладкое пятно. Значит, плохо вытирала вчера. Или тряпка была грязная. У нормальной бабы, Ира, стол всегда скрипит от чистоты. У нормальной хозяйки дом — это лицо. А у нас лицо, извини меня, в прыщах.
Ирина зажмурилась. Шум в ушах усилился. Ей казалось, что его голос ввинчивается ей в мозг, как сверло. Он ходил за ней по пятам, дышал ей в затылок своим менторским тоном, не давая ни секунды передышки. Она сделала шаг к раковине, чтобы налить воды, но он снова оказался рядом, заглядывая через плечо.
— И раковина, кстати, — продолжил он, не унимаясь. — Ты посмотри на кран. Известковый налет. Ты когда последний раз химией пользовалась? Не той дешевкой, что ты берешь по акции, а нормальным средством? Я же говорил тебе: скупой платит дважды. Мы живем в грязи, потому что ты экономишь силы и деньги не там, где надо.
— Я устала, — прошептала она, опираясь руками о холодный край столешницы. — Стас, я просто хочу пить. Уйди.
— Устала она, — фыркнул он, снова начиная мерить шагами кухню за её спиной. — От чего ты устала? В офисе сидеть? Бумажки перекладывать? Я, между прочим, сегодня весь день анализировал рынок криптовалют. У меня голова пухнет от цифр. Но я же не ною. Я же не говорю, что мне некогда чашку помыть. Я просто жду, когда ты выполнишь свои обязанности. Это разделение труда, Ира. Базовые принципы экономики.
Он снова подошел к ней, встал совсем близко, почти касаясь её плеча, и указал на подоконник.
— А цветы? Ты видела цветы? Герань засохла. Желтые листья валяются. Это тоже я виноват? Или это просто лень? Элементарная женская лень и наплевательское отношение к уюту. Ты превращаешь нашу квартиру в свинарник, а потом жалуешься на усталость. Стыдно, Ира. Просто стыдно.
Внутри Ирины что-то оборвалось. Словно перегорел предохранитель, который годами сдерживал напряжение. Звук его голоса, этот бубнящий, тягучий, самодовольный звук, вдруг стал невыносим. Она резко развернулась, едва не сбив локтем его грязную кружку со стола. Кружка покачнулась, но устояла.
— Хватит! — её крик был похож на выстрел. Она сама испугалась своего голоса — хриплого, визгливого, чужого.
Станислав отшатнулся, на мгновение потеряв свою маску спокойного учителя.
— Ты чего орешь? — опешил он. — Истерику решила закатить? Вместо того чтобы тряпку взять?
Ирина шагнула к нему, и он, высокий, крепкий мужчина, невольно сделал шаг назад, наткнувшись спиной на холодильник. В её глазах, обычно спокойных и покорных, сейчас плескалось безумие человека, загнанного в угол.
— Не смей тыкать меня носом в пыль на шкафу! Я тебе не нанималась в прислугу! Я пришла с работы пятнадцать минут назад! Ты сидишь дома весь день, и даже чашку за собой не помыл, а мне устраиваешь проверку белой перчаткой?! Хочешь чистоты — возьми тряпку и драй сам, а я устала!
— Тише ты, соседи услышат… — попытался вставить он, но лавина уже сошла.
— Плевать мне на соседей! — Ирина задыхалась, лицо её пошло красными пятнами. — Сам, своими руками, которые тяжелее мышки ничего не держали полгода! А я устала! Я смертельно устала, ты, паразит!
— Ты как разговариваешь? — лицо Станислава начало наливаться дурной кровью. Его спокойствие трещало по швам. — Я муж, а не уборщица! Ты совсем берега попутала, овца?
— Муж?! — Ирина расхохоталась, и этот смех был страшнее крика. — Муж встречает жену ужином, а не пальцем в пыли! Ты не муж, ты надзиратель в концлагере! Но я больше не заключенная!
Она развернулась и бросилась в коридор. Ей нужно было что-то сделать. Что-то физическое, грубое, разрушительное, чтобы заглушить эту боль внутри. Глаза застилали слезы ярости, но она смахнула их. Взгляд упал на ведро, которое стояло в углу ванной комнаты. В нем была вода. Грязная, серая вода с песком и реагентами, оставшаяся после того, как она мыла полы в общем тамбуре на выходных, потому что их очередь дежурить. Она забыла вылить её.
— Ах, грязно тебе? — прошептала она, хватая ведро за пластиковую ручку. Вода плеснула через край, холодя пальцы. — Грязно тебе, говоришь? Ну, сейчас будет грязно. По-настоящему.
Станислав вышел из кухни, всё еще пытаясь сохранить лицо, но в его позе уже читалась неуверенность.
— Куда ты с ведром поперлась? — рявкнул он. — Поставь на место! Совсем крыша поехала от недосыпа?
Ирина не ответила. Она вышла на середину гостиной, на светлый пушистый ковер, гордость Станислава, который он выбирал три дня в интернете, но ни разу не пылесосил. Она встала прямо, глядя мужу в глаза, и улыбнулась жуткой, кривой улыбкой.
Станислав замер, глядя на жену, как на экзотическое насекомое, которое вдруг отрастило ядовитое жало. В его глазах читалось искреннее непонимание происходящего. Он привык видеть Ирину уставшей, покорной, иногда вяло огрызающейся, но всегда предсказуемой. А сейчас перед ним стояла чужая женщина с перекошенным лицом, сжимающая ручку синего пластикового ведра так, что побелели костяшки пальцев.
— Ты что, совсем берега потеряла? — его голос дрогнул, срываясь на фальцет. — Поставь на место, дура! Это вода из тамбура! Там же реагенты, песок! Ты хоть понимаешь, сколько стоит этот ковер?
Ирина смотрела на него, но видела не мужа, а лишь препятствие, которое нужно устранить. В ведре плескалась мутная, черно-серая жижа. Она пахла мокрой псиной, уличной грязью и безысходностью. Этот запах, казалось, пропитал всю их жизнь за последние полгода — запах застоя и гнили.
— Ты хотел, чтобы я убиралась? — тихо спросила она, и в тишине комнаты её шепот прозвучал страшнее крика. — Ты говорил, что я свинья? Что я живу в хлеву? Что я не вижу грязи?
— Ира, не смей! — заорал Станислав, делая шаг вперед и выставляя руки, словно защищаясь от невидимого врага. — Если ты хоть капля упадет… Я тебя урою! Я тебя уничтожу морально, поняла? Ты этот ковер языком вылизывать будешь!
Но было уже поздно. Внутри Ирины лопнула последняя струна, удерживающая её рассудок в рамках приличий. Она резко качнула ведро и с силой, вкладывая в это движение всю накопившуюся за месяцы ненависть, перевернула его.
Поток грязной, ледяной воды с тяжелым шлепком обрушился на бежевый ворс.
— Вот теперь тут грязно! — заорала она, перекрывая звук льющейся воды. — Убирай!
Черная лужа мгновенно начала расползаться, пожирая светлый ворс, впитываясь в дорогую ткань. Песок, мелкие камешки, какие-то ошметки уличного мусора — всё это веером разлетелось по центру гостиной. Брызги полетели на ножки дивана, на полированную тумбу под телевизором, и даже на домашние брюки Станислава.
Муж опешил. Он застыл с открытым ртом, глядя на уничтоженный ковер, как на труп любимого питомца. Его лицо сначала побледнело, а затем начало наливаться густым, багровым цветом. Он перевел взгляд с грязного пятна, которое продолжало расти, на Ирину, стоявшую с пустым ведром в руках.
— Ты… — выдохнул он, хватая ртом воздух. — Ты… Тварь!
Он бросился к ней, поскользнувшись в луже, но удержал равновесие. Его красивые, чистые брюки мгновенно промокли снизу, впитав ту самую грязь, которой он так брезговал минуту назад.
— Сука! — взревел он, и этот рев был полон животной ярости. — Ты что наделала, мразь?! Ты знаешь, сколько он стоил?! Ты хоть представляешь, сколько я его искал?!
Станислав схватился за голову, словно у него началась мигрень, а потом начал метаться вокруг лужи, не зная, за что хвататься. Он то порывался бежать за тряпкой, то снова поворачивался к жене, чтобы выплеснуть на неё очередную порцию яда.
— Ты больная! Тебя в психушку надо сдать! — орал он, брызгая слюной. — Ты посмотри, что ты натворила! Это же не отстирается! Это химчистка! Ты мне за это заплатишь! Ты каждую копейку отработаешь, поняла?!
Ирина стояла неподвижно. Она опустила пустое ведро на пол. Странное дело, но ей стало легче. Словно вместе с этой грязной водой она выплеснула из себя страх, вину и бесконечное желание угодить. Она смотрела на беснующегося мужа, который прыгал вокруг испорченной вещи, и чувствовала лишь брезгливость.
— Я не нанималась тебе в прислугу, Стас, — повторила она уже спокойнее, глядя ему прямо в глаза. — Я тебе не уборщица. И не банкомат. Я жена. Была. А теперь — живи в своем свинарнике сам. Ты же так хотел найти грязь. Вот она. Наслаждайся.
— Заткнись! — заорал он, подлетая к ней вплотную. Его лицо исказила такая гримаса ненависти, что Ирина невольно отшатнулась. — Заткнись, тварь! Ты сейчас же встанешь на колени и будешь это убирать! Руками! Зубами! Мне плевать как! Чтобы через пять минут здесь было чисто, или я тебя…
Он замахнулся, но ударить не решился. Его остановила не жалость, а какой-то холодный, мертвый блеск в глазах жены. Она не испугалась. Она ждала этого.
— Или что? — спросила она тихо. — Ударишь? Давай. Только потом сам будешь стирать свои штаны. Они уже в дерьме, Стас. Посмотри вниз.
Станислав опустил голову. Низ его светло-серых домашних брюк был пропитан черной жижей. Он брезгливо дернул ногой, стряхивая капли на паркет, и снова взвыл, уже от бессилия и омерзения.
— Убирайся отсюда! — заорал он, тыча пальцем в сторону ванной. — Убирайся с глаз моих! Чтобы я тебя не видел! Ты уничтожила мой дом! Ты все испортила! Как всегда! У тебя руки из задницы растут! Ничего доверить нельзя, даже уборку!
Ирина молча перешагнула через лужу, которая уже подбиралась к её тапочкам. Она не стала ничего отвечать. Слова закончились. Смыслы закончились. Остался только шум в ушах и дикая усталость.
Она направилась к ванной комнате, чувствуя спиной его испепеляющий взгляд.
— Куда пошла?! — не унимался Станислав, продолжая орать ей в спину. — Я сказал — убирать! Вернись! Тряпку возьми! Ты меня слышишь, идиотка?! Ты мне должна новый ковер! Ты мне жизнь сломала своим тупизмом!
Он пнул пустое ведро, и оно с грохотом отлетело в стену, оставив на обоях грязную вмятину.
— Ненавижу! — неслось ей вслед. — Ненавижу твою рожу кислую! Ненавижу, как ты дышишь! Ты — пустое место! Ноль без палочки! Живешь за мой счет, в моей квартире, и еще смеешь гадить!
Ирина зашла в ванную, захлопнула дверь и дважды повернула защелку. Щелчок замка прозвучал как выстрел в голову их браку. Она прислонилась лбом к холодной плитке, пытаясь унять дрожь в руках. За дверью продолжал бушевать ураган по имени Станислав. Он уже не просто кричал, он выл, пинал мебель, сыпал проклятиями, стоя посреди своей разрушенной, идеально вылизанной вселенной, которую он сам же и отравил.
— Открой! — удар кулаком в дверь сотряс косяк. — Открой, я сказал! Ты не спрячешься! Ты все уберешь!
Ирина медленно потянулась к крану. Ей нужно было заглушить этот голос. Ей нужно было смыть с себя этот вечер. Ей нужно было просто перестать слышать.
Дверь содрогнулась от мощного удара кулаком. Дешевая фанера загудела, но замок, к счастью, выдержал. Ирина отшатнулась от двери, словно та была раскаленной, и прижалась спиной к холодной кафельной стене. Её грудь вздымалась так тяжело, будто она только что пробежала марафон, а сердце колотилось где-то в горле, мешая дышать.
— Открой, я кому сказал! — голос Станислава за дверью исказился до неузнаваемости. Это был уже не надменный тон учителя, отчитывающего нерадивую ученицу, а визг существа, у которого отняли любимую игрушку. — Ты думаешь, ты спрячешься? В моем доме?! Ты за этот ковер мне почки продашь, поняла?!
Ирина медленно сползла по стене, но тут же одернула себя. Нет. Нельзя садиться на пол. Нельзя сдаваться. Если она сейчас сядет и заплачет, он победит. Он почувствует её слабость даже через закрытую дверь, как хищник чувствует кровь.
Она шагнула к раковине. Руки дрожали так сильно, что она с трудом ухватилась за хромированный вентиль крана.
— Ты слышишь меня, убожество?! — продолжал орать Станислав, пиная дверь ногой. — Выходи и убирай! Я сейчас петли сниму! Я эту дверь вышибу! Ты будешь языком лизать этот ворс, пока он не станет белым! Ты у меня узнаешь, что такое чистота!
Ирина резко крутанула ручку крана. Сначала холодную, потом горячую. Вода с шумом ударила в фаянсовую чашу раковины, взбивая мыльную пену. Шум был спасительным, но его было мало. Голос мужа всё еще ввинчивался в уши, проникал в мозг, отравляя последние остатки спокойствия.
— Что, водичку включила? — его смех за дверью был похож на лай. — Счетчики крутятся, Ира! Деньги капают! Ты и тут решила меня разорить? Ты специально это делаешь? Ты ничтожество, которое даже экономить не умеет!
Ирина перегнулась через край ванны и рванула переключатель душа. Струя воды с ревом вырвалась из лейка, ударяя в чугунное дно ванны. Грохот воды заполнил маленькое, замкнутое пространство, отражаясь от кафеля, создавая плотный звуковой купол.
Пар начал подниматься к потолку, мгновенно затуманив зеркало. Ирина смотрела на свое отражение — расплывчатое, серое пятно без лица — и не узнавала себя. Кто эта женщина? Зачем она терпела эти проверки белой перчаткой? Зачем она бежала с работы, боясь опоздать на пять минут, чтобы не нарваться на лекцию о дисциплине?
За дверью Станислав, поняв, что его игнорируют, перешел на ультразвук.
— Ты меня игнорируешь?! — орал он, пытаясь перекричать шум воды. — Ты, пустое место! Да кому ты нужна, кроме меня? Посмотри на себя! Ты же загнанная лошадь! Я из тебя человека делал! Я тебя к культуре приучал! А ты свиньей была, свиньей и осталась!
Ирина села на бортик ванны, прямо в одежде. Ей было всё равно, что брюки намокнут. Она смотрела на бегущую воду, на этот мощный, нескончаемый поток, который уносил прочь всю грязь, и чувствовала странную, ледяную пустоту внутри. Там, где раньше был страх, теперь зияла дыра. Там, где была любовь — или то, что она принимала за любовь, — теперь была только брезгливость.
— Я сейчас матери твоей позвоню! — не унимался Станислав, хотя его голос теперь доносился глухо, как из бочки. — Расскажу, какую истеричку она воспитала! Пусть знает, кого вырастила! Ты мне жизнь испортила! Я мог бы найти нормальную, достойную женщину, а не тебя, колхозницу!
Ирина закрыла глаза. Она представила его сейчас там, в коридоре. Стоит посреди грязной лужи, в мокрых, вонючих штанах, с красным лицом, и орет на закрытую дверь. Вокруг него — тот самый идеальный порядок, который он так фанатично строил, разрушенный одним ведром помоев. Его мир рухнул, потому что он был картонным.
Она не плакала. Слез не было. Было только желание никогда больше не видеть этот палец, указывающий на пыль. Никогда больше не слышать про «нормальных баб» и «свинарник».
— Заткнись! — вдруг прошептала она, не открывая глаз.
Ее шепот утонул в шуме воды, но ей показалось, что она прокричала это на весь мир. Она встала и включила воду еще сильнее, до упора. Кран гудел от напора, трубы вибрировали. Казалось, сейчас этот поток смоет не только грязь, но и саму квартиру, и этот дом, и Станислава с его претензиями.
— Ты выйдешь оттуда! — донеслось из-за двери, но уже с нотками бессилия. — Тебе жрать захочется! Ты приползешь! И будешь прощения просить! На коленях будешь ползать!
Ирина подошла к двери. Она не собиралась открывать. Она просто прислонилась лбом к влажному дереву и, глядя в никуда, произнесла в пустоту, зная, что он не услышит, но это было нужно ей самой:
— Я не выйду, Стас. Я уже вышла. Из твоей жизни.
Она сползла вниз по двери, обхватив колени руками. Шум воды был похож на водопад, отрезающий её от остального мира. Пусть орет. Пусть звонит маме, в полицию, в ООН. Пусть хоть разнесет эту квартиру в щепки. Ей было всё равно.
За дверью раздался глухой удар — видимо, он снова пнул ведро или стену — и поток грязной брани возобновился с новой силой. Станислав проклинал её, её работу, её семью и тот день, когда они встретились. Он захлебывался собственной желчью, стоя в луже грязи, которую сам же спровоцировал.
А Ирина сидела на полу в ванной, в клубах пара, под оглушительный рев воды, и впервые за полгода чувствовала себя абсолютно, кристально чистой. Скандал закончился не примирением, не тишиной, а стеной воды, разделившей их навсегда. Он остался там, в своей грязи и злобе, а она была здесь, в своей крепости, где никто не смел тыкать её носом, как нашкодившего котенка.
Вода лилась, смывая прошлое, а за дверью продолжал бесноваться человек, ставший ей чужим за один грязный вечер…
— Убирайтесь из моей квартиры! — заорала я. — Больше никто не будет жить за мой счёт и указывать, как мне жить!