— Ты купил себе новый айфон на мою зарплату?! А мне зимние сапоги купить не на что, я в осенних хожу! Ты вор! Верни телефон в магазин немедленно! Ты не имеешь права тратить мои деньги на свои понты, пока сидишь безработным! Я блокирую все карты, и с этого дня ты будешь выпрашивать у меня даже на проезд! — кричала Ирина, едва переступив порог квартиры.
Её голос сорвался на визг, отражаясь от стен тесной прихожей, но этот звук, казалось, тонул в ватной тишине, которой окружил себя Сергей. Он сидел на кухне, за старым столом, покрытым клеенкой с рисунком кофейных зерен, и с видом хирурга, проводящего сложнейшую операцию, снимал заводскую пленку с экрана. Тонкий пластик поддался с едва слышным шелестом — звуком, от которого у Ирины внутри всё сжалось в тугой, болезненный ком.
Ирина стояла в дверном проеме, не в силах сделать шаг. С её дешевых замшевых полусапожек, купленных три года назад на распродаже, натерла лужа грязной, ледяной воды. Подошва на левом ботинке треснула еще неделю назад, и сегодня, пока она бежала от метро под мокрым снегом, ледяная жижа пропитала стельку, носок и, казалось, саму кожу ступни. Её ноги горели от холода, пальцы потеряли чувствительность, а здесь, в тепле квартиры, пахло не ужином, а дорогим пластиком и безумием.
— Ира, не начинай, — Сергей даже не повернул головы. Он любовался тем, как свет люстры играет на титановой грани корпуса. — Ты портишь момент. Это не просто телефон, это «Про Макс». Ты хоть понимаешь разницу? Камера, процессор… Это совершенно другой уровень восприятия реальности.
— Восприятия реальности? — Ирина шагнула в кухню, оставляя на линолеуме мокрые серые следы. — Сережа, очнись! Наша реальность — это неоплаченная коммуналка за два месяца и пустой холодильник! Я сегодня получила расчет. Восемьдесят тысяч. Я шла домой и мечтала, что наконец-то куплю нормальную обувь, что мы заплатим за свет, что я куплю мяса, а не куриные спинки! Где деньги?
Она рывком достала свой смартфон — старенький, с паутиной трещин в углу экрана — и открыла банковское приложение. Палец дрожал так сильно, что она дважды ввела неверный код. Наконец, цифры прогрузились. Баланс: 145 рублей 50 копеек.
— Ты списал всё? — прошептала она, чувствуя, как пол уходит из-под ног. — Подчистую?
— Ну, пришлось немного добавить с кредитки, там не хватало, — легкомысленно отозвался Сергей, наконец-то оторвав взгляд от гаджета. Его глаза сияли детским, незамутненным восторгом, который делал ситуацию еще более чудовищной. — Зато посмотри, какой цвет! «Натуральный титан». Это сейчас самый топ. Ира, ты должна понять: я не могу ходить на собеседования с тем обмылком, что у меня был. Это стыдно. Люди смотрят на детали. Если у мужика в сорок лет нет нормального телефона, с ним никто дел иметь не будет. Это инвестиция в мой статус. В мою будущую карьеру.
— В какую карьеру? — Ирина почувствовала, как к горлу подкатывает горячая, едкая волна ненависти. — Ты полгода лежишь на диване и рассуждаешь о «проектах»! Твой статус — это безработный нахлебник! Ты украл у меня месяц жизни! Я месяц вставала в шесть утра, терпела начальника-самодура, ездила в переполненном метро, чтобы ты за один вечер спустил всё это в унитаз ради «титанового корпуса»?
Она подошла к столу и увидела эту жуткую, сюрреалистичную картину. Рядом с идеальной, белоснежной коробкой от айфона лежала её сумка с продуктами — батон хлеба, пакет молока по акции и десяток яиц. Контраст был настолько резким, что резал глаза. Глянцевый мир роскоши против серой бедности.
— Ты говоришь как типичная мещанка, — поморщился Сергей, аккуратно укладывая телефон на мягкую салфетку, чтобы, не дай бог, не поцарапать об крошки на столе. — «Сапоги, еда»… Это всё расходники. А техника — это инструмент. С этим телефоном я смогу снимать контент, вести стримы, монтировать ролики. Это возможности, Ира! А твои сапоги — это просто кусок кожи, который сгниет через сезон. Походишь пока в старых, ничего с тобой не случится. Чай не барыня. Или подклей их, сейчас суперклей копейки стоит.
Ирина задохнулась. Воздух в кухне стал густым и вязким. Он предлагал ей клеить обувь суперклеем, сидя перед гаджетом стоимостью в три её зарплаты.
— Ты сейчас серьезно? — тихо спросила она, и этот тихий тон был страшнее её крика. — Ты предлагаешь мне ходить с мокрыми ногами, чтобы ты мог «пилить контент»?
— Не утрируй, — Сергей потянулся к коробке, извлекая оттуда плетеный кабель зарядки. — Кстати, зарядка теперь другая, тайп-си. Очень удобно. И да, я заказал чехол и защитное стекло, курьер завтра привезет. Оплату поставил при получении, так что найди там тысячи три. Оригинал же, нельзя такую вещь в дешевый силикон прятать.
Ирина смотрела на его руки — ухоженные, с аккуратным маникюром, который он делал сам, пока она мыла посуду. Смотрела на его лицо, лишенное малейших признаков вины. Он искренне не понимал. Для него семейный бюджет был бездонной тумбочкой, а она — функцией по наполнению этой тумбочки.
— Чехла не будет, — сказала она мертво. — И стекла не будет. И телефона этого у тебя не будет.
— Это еще почему? — усмехнулся Сергей, впервые почувствовав в её голосе угрозу.
— Потому что мы сейчас встаем, идем в магазин и сдаем его. Чек где?
— Чека нет, — он пожал плечами, даже не пытаясь врать убедительно. — Я его выбросил в урну у торгового центра. Зачем мусор домой тащить? Да и коробку я вскрыл, пленки содрал. Это теперь б/у товар, Ира. Его примут только с уценкой процентов в тридцать, а то и сорок. Ты готова потерять тридцать тысяч просто из-за своей истерики? Это глупо. Деньги уже потрачены. Смирись и радуйся за мужа.
Он снова включил экран. Яркий свет озарил его довольное лицо, подчеркивая морщинки вокруг глаз.
Ирина медленно опустилась на табуретку напротив. Её мокрые носки неприятно холодили кожу, но этот холод отрезвлял. Она смотрела на мужа и видела, как между ними растет стена. Не из кирпича, а из равнодушия и эгоизма. Он не просто купил вещь. Он показал ей её место. Место обслуживающего персонала, чьи потребности не стоят и выеденного яйца по сравнению с его желанием обладать дорогой игрушкой.
— Радуйся, — повторила она эхом. — Значит, денег нет. Чека нет. Сапог нет.
— Зато у нас есть флагман, — назидательно поднял палец Сергей. — И я, кстати, голоден. Ты долго там стоять будешь? Сваргань что-нибудь по-быстрому, я пока приложения перенесу.
Ирина молча встала. В её голове что-то щелкнуло, как переключатель в электрическом щитке, вырубая свет в комнате под названием «Любовь и терпение». Осталась только аварийная лампа с надписью «Выживание».
Ирина не стала кричать. Крики требуют энергии, а у неё её не осталось — ни калорий, ни душевных сил. Внутри поселилась ледяная, звенящая пустота, в которой мысли выстраивались в четкие, безжалостные схемы. Она молча прошла в коридор, но не к двери, а к вешалке, где под потолком мигал зелеными огоньками старенький роутер. Встала на цыпочки, дотянулась до задней панели и, сверяясь с наклейкой на корпусе, быстро ввела в браузере своего разбитого телефона адрес настроек.
Сергей на кухне что-то напевал под нос. Слышно было, как он постукивает пальцем по новому экрану, наслаждаясь откликом сенсора. Он был абсолютно уверен, что буря миновала. Жена покричала, пар выпустила, сейчас позлится и начнет греметь кастрюлями. Так было всегда. Это был их привычный семейный сценарий: он косячил, она пилила, потом они мирились за ужином.
— Ириш, — донеслось из кухни, — поставь чайник, а? Я пока тут с облаком разберусь, что-то оно тупит.
Ирина нажала кнопку «Сохранить изменения» на экране своего смартфона. Роутер в коридоре подмигнул всеми диодами и погас, чтобы через секунду загореться ровным, чужим светом. Пароль был сменен. Домашняя сеть, за которую платила она, теперь была закрытой территорией.
Она вернулась на кухню. Лицо её было абсолютно спокойным, почти безжизненным. Она достала из пакета три яйца — последние, что были в холодильнике, не считая десятка, купленного сегодня. Разбила их в миску, добавила щепотку соли, взбила вилкой. Звук металла о керамику был резким, как выстрелы.
— Эй, — Сергей нахмурился, глядя в экран. — Что за дела? Вай-фай отвалился. «Неверный пароль» пишет. Ты роутер задела, что ли? Глянь там, у меня загрузка встала на сорока процентах.
Ирина молча поставила сковороду на огонь. Бросила кусочек масла. Оно зашипело, наполняя кухню уютным, домашним запахом, который сейчас казался Сергею издевательством.
— Ира! Я с кем разговариваю? — в голосе мужа появились нотки раздражения. Он не любил, когда техника давала сбой, а прислуга в лице жены игнорировала команды. — Интернета нет. Сделай что-нибудь.
— Интернета нет, потому что ты за него не заплатил, — ровно ответила она, выливая яичную смесь на сковороду. — Провайдер требует денег. А деньги ушли в твой «натуральный титан». Пользуйся мобильным, у тебя же безлимит. Ах да, я забыла. Твой тариф тоже оплачиваю я. Точнее, оплачивала.
Она ловко перевернула омлет лопаткой. Сергей опешил. Он опустил телефон, и на его лице отразилась сложная гамма чувств: от недоумения до возмущения.
— В смысле? Ты пароль сменила? Ты что, детский сад устроила? — он усмехнулся, пытаясь вернуть ситуацию в привычное русло снисходительной иронии. — Ира, это смешно. Взрослая баба, а ведешь себя как обиженная школьница. Включи сеть. Мне нужно приложения банка скачать, мессенджеры настроить. Я без связи как без рук.
— Руки тебе нужны, чтобы ложку держать, — Ирина выключила газ. — Но ложки у тебя сегодня не будет.
Она переложила омлет на тарелку. Одну тарелку. Отрезала кусок черного хлеба, положила рядом. Затем села за стол прямо напротив мужа. Между ними лежала пропасть: с одной стороны — дымящийся, ароматный ужин, с другой — холодный, бесполезный кусок стекла и металла за сто пятьдесят тысяч рублей.
Сергей смотрел на тарелку, и его кадык дернулся. Он не ел с обеда. Запах жареных яиц ударил в нос, вызывая обильное слюноотделение.
— А мне? — спросил он, автоматически потянувшись к хлебнице.
Ирина перехватила его руку. Её пальцы были холодными и жесткими. Она не сжала его запястье, а просто отодвинула хлебницу на край стола, подальше от него.
— А тебе — приятного аппетита, — сказала она, глядя ему прямо в глаза. — В телефоне наверняка есть куча приложений. «Еда», «Деливери», «ВкусВилл». Скачай и закажи. Оплатишь через Apple Pay. Ах, прости, он же в России не работает. Ну, тогда картой. Своей картой, Сережа.
— Ты издеваешься? — он вскочил, стул с грохотом отъехал назад. — Ты прекрасно знаешь, что у меня на карте пусто! Ты сама сказала, что там полторы тысячи осталось на твоей! Я есть хочу! Я мужик, мне нужны калории!
— Калории нужны тем, кто работает, — Ирина отрезала кусочек омлета и отправила в рот. Она жевала медленно, демонстративно, не сводя с него взгляда. — Твоя инвестиция в статус тебя прокормит. Ты же сказал, что это инструмент? Вот и используй его. Продай. Заложи. Сдай в аренду. Напиши пост в соцсетях, попроси донатов. Но из этого холодильника ты не возьмешь ни крошки.
Сергей стоял над ней, высокий, красивый, бесполезный. Его лицо пошло красными пятнами. Он привык к заботе. Привык, что его кормят, обстирывают и гладят по головке за то, что он просто существует и украшает собой интерьер. Этот бунт на корабле выбивал почву из-под ног.
— Ты перегибаешь, — прошипел он. — Это уже не смешно. Это экономическое насилие, Ира. Ты моришь меня голодом из-за железки?
— Я не морю тебя голодом, — спокойно ответила она, проглатывая кусок. — Я просто перестала спонсировать твою паразитическую жизнедеятельность. Ты сделал выбор. Ты купил телефон вместо еды. Это было твое решение взрослого мужчины. А теперь ты сталкиваешься с последствиями. Ешь телефон, Сережа. Он питательный. Там много полезных ископаемых.
Она достала свой телефон и, пока жевала, начала монотонно, одно за другим, отвязывать карты от всех совместных сервисов. Подписка на онлайн-кинотеатр — отмена. Семейный доступ в музыке — удалить участника Сергей. Доставка еды — выйти из аккаунта.
Телефон Сергея пискнул, оповещая об ошибке загрузки. Потом еще раз. И еще. Его цифровой комфорт рассыпался на глазах, превращаясь в тыкву.
— Ты пожалеешь об этом, — сказал он тихо, сжимая кулаки. — Когда я поднимусь, когда у меня будут деньги, ты приползешь ко мне. И я тебе этот омлет вспомню.
— Когда ты поднимешься, Сергей, — Ирина вытерла губы салфеткой, — я буду уже очень далеко. А пока садись. Смотри, как я ем. Может, насытишься духовно. Статусом.
Она продолжила ужинать, не обращая внимания на то, как он мечется по кухне, открывая пустые шкафчики, хлопая дверцами, словно надеясь, что там магическим образом материализуется еда. Но там были только крупы, купленные на её деньги, и он не смел их тронуть под её тяжелым, свинцовым взглядом. Сегодня он останется голодным. И без интернета. Наедине со своим дорогим, разряжающимся телефоном.
Прошло двое суток. Квартира превратилась в зону молчаливых боевых действий, где линией фронта стал порог кухни. Сергей, привыкший к сытым ужинам и мягкому свету вечерних ламп, теперь существовал в режиме жесткой экономии ресурсов — как своего организма, так и батареи нового телефона. Без вай-фая и с заблокированной сим-картой (Ирина, как оказалось, была администратором семейного тарифа и безжалостно отключила его номер за неуплату) «титановый флагман» превратился в бесполезный, хоть и красивый кирпич. Он мог только фотографировать пыль в углах и перелистывать уже скачанные фотографии, чувствуя, как внутри нарастает глухая, звериная тоска.
Голод был не таким страшным, как унижение. Вчера он доел черствый кусок хлеба, найденный в пакете, и выпил всю воду из графина. Но страшнее голода была никотиновая ломка. Сигареты кончились еще утром, и теперь руки Сергея мелко дрожали, а мысли путались, сбиваясь в один пульсирующий ком обиды и злости. Он чувствовал себя узником в собственном доме, жертвой чудовищного эксперимента.
Ирина была на работе. Или он так думал. Она ушла рано утром, сухо хлопнув дверью, не оставив ни записки, ни еды. Сергей слонялся по квартире в шелковом халате — подарке жены на прошлую годовщину — и чувствовал себя свергнутым королем.
— Так нельзя, — бормотал он, заглядывая в пустой холодильник в десятый раз за час. — Это же геноцид.
Взгляд его упал на комод в спальне. Там, в нижнем ящике, под стопками постельного белья, Ирина хранила старую жестяную коробку из-под датского печенья. «НЗ», как она это называла. На черный день. Сергей знал, что там всегда лежат наличные — пять-десять тысяч мелкими купюрами на случай, если сломается стиральная машина или нужно будет срочно сдать анализы.
Стыд кольнул его где-то под ребрами, но тут же отступил перед спазмом в желудке и желанием затянуться дымом. «Я же верну, — лихорадочно подумал он, оглядываясь на дверь. — Это временно. Я просто займу. Это и мои деньги тоже, мы же жили вместе, я тоже вкладывался… когда работал».
Он на цыпочках вошел в спальню. Воздух здесь был спертым, пахло её духами и его вчерашним перегаром — он нашел остатки коньяка в баре и выпил их от безысходности. Сергей выдвинул ящик. Дерево скрипнуло, и этот звук показался ему оглушительным выстрелом. Он замер, прислушиваясь. Тишина. Только гул машин за окном.
Пальцы быстро нащупали холодный металл коробки под наволочками. Он достал её, чувствуя, как потеют ладони. Крышка поддалась с трудом. Внутри, среди пуговиц и старых квитанций, лежала свернутая в трубочку пачка купюр. Тысячные, пятисотки. Сокровище. Билет в нормальную жизнь хотя бы на пару дней.
— Что ты делаешь?
Голос прозвучал не громко, но Сергея подбросило так, словно его ударили током. Банка выскользнула из рук, ударилась об пол, и монеты с пуговицами брызнули во все стороны, раскатываясь по ламинату с веселым звоном.
Ирина стояла в дверном проеме. Она вернулась раньше. Или вообще не уходила? На ней была уличная одежда, но куртка была расстегнута. Она смотрела на него не с гневом, а с каким-то брезгливым любопытством, как смотрят на таракана, копошащегося в мусорном ведре.
— Я… я искал документы, — жалко соврал Сергей, пытаясь ногой прикрыть рассыпанные деньги. Его лицо пылало. Халат распахнулся, обнажая волосатую грудь и семейные трусы. Величественный образ успешного человека с айфоном рассыпался в прах.
— Документы в коробке с нитками? — Ирина перешагнула через порог. — Не ври, Сережа. Ты воруешь. Ты крадешь мои деньги. Снова.
— Это не воровство! — взвизгнул он, и этот визг резанул его самого по ушам. — Это наш общий бюджет! Ты устроила мне блокаду! Ты понимаешь, что это статья? Экономическое насилие! Ты абьюзер, Ира! Ты пользуешься тем, что я временно на мели, и унижаешь меня!
Он наклонился, схватил с пола пару тысячных купюр и сжал их в кулаке. Теперь, когда маски были сброшены, он решил идти до конца.
— Я возьму это. Мне нужно поесть. Мне нужно купить сигареты. Ты не имеешь права морить меня голодом. Я твой муж, а не собака!
Ирина смотрела на его кулак, в котором были зажаты мятые бумажки.
— Ты не муж, — сказала она тихо. — Мужья не грабят жен, пока те на работе. Мужья не покупают игрушки за сто тысяч, когда в доме нечего жрать. Ты паразит, Сережа. Обычный, бытовой паразит.
— Заткнись! — он шагнул к ней, пытаясь задавить массой, напугать. — Ты просто завидуешь! Завидуешь, что я стремлюсь к лучшему, а ты тянешь меня на дно в свое болото! «Сапоги, коммуналка»… Да кому нужны твои сапоги, если ты внутри пустая? Ты мелочная!
— Я мелочная? — Ирина усмехнулась. — Сережа, ты стоишь передо мной в халате, который купила я. В квартире, за которую плачу я. С телефоном, украденным у меня. И сжимаешь в руке мои последние две тысячи, которые я откладывала на стоматолога. Ты не мужчина. Ты — функция потребления.
Сергей тяжело дышал. Ему хотелось ударить её, чтобы стереть это выражение спокойного превосходства с её лица. Но он знал, что если тронет её — она вызовет полицию. Она изменилась. Та Ира, которая прощала и плакала, исчезла. Перед ним стоял чужой человек.
— Отойди, — буркнул он, пряча деньги в карман халата, где они соседствовали с тяжелым, холодным корпусом айфона. — Я иду в магазин. И не смей меня останавливать.
— Иди, — Ирина посторонилась, пропуская его. — Только ключи оставь.
— Что? — он замер.
— Ключи от квартиры. Ты выходишь отсюда, покупаешь свои сигареты и еду. Но обратно ты не войдешь. Я сменила личинку замка сегодня утром, пока ты спал. Старый ключ еще открывает дверь изнутри, но снаружи он бесполезен.
Сергей побледнел. Он посмотрел на дверь, потом на жену.
— Ты врешь.
— Проверь, — она пожала плечами. — Выйди и попробуй открыть. Но если выйдешь — назад дороги нет. Будешь ночевать на лавке со своим «статусом».
Он стоял в коридоре, сжимая в одной руке ворованные деньги, а другой рукой судорожно нащупывая в кармане телефон. Он был в ловушке. Выйти — значит остаться на улице. Остаться — значит признать поражение и вернуть деньги.
— Ты тварь, — выплюнул он. — Какая же ты тварь, Ира. Я тебя ненавижу.
— Взаимно, — кивнула она. — Деньги положи на тумбочку.
Сергей задрожал от бешенства. Он вытащил купюры и швырнул их в лицо жене. Бумажки ударились о её грудь и плавно спланировали на пол.
— Подавись! — заорал он. — Мне ничего от тебя не надо! Я… я найду выход! Я продам что-нибудь свое!
Он развернулся и бросился в гостиную, где стояла его гордость — игровая приставка и коллекция брендовых кроссовок, которые он собирал годами. Ирина проводила его взглядом. Она не стала поднимать деньги. Она знала, что сейчас произойдет самое страшное для него — осознание того, что его ликвидность равна нулю.
Ирина не стала поднимать разбросанные по полу купюры. Две тысячи рублей лежали на ламинате, как подачка нищему, и этот вид окончательно переключил в её голове тумблер с режима «Сохранение семьи» на режим «Ликвидация убытков». Она перешагнула через деньги и направилась в гостиную, где Сергей, тяжело дыша, пытался успокоиться, уткнувшись в темный экран телевизора. Он не мог включить приставку — интернет был отключен, а игры требовали обновления.
Она прошла мимо него, открыла шкаф-купе и рывком вытащила с антресолей огромную синюю сумку из «IKEA», ту самую, в которой они когда-то перевозили вещи при переезде. Звук шуршащего пластика в тишине квартиры прозвучал как скрежет ножа по стеклу.
— Ты что удумала? — Сергей обернулся, его лицо все еще хранило следы недавней истерики, но теперь к ним примешивалась настороженность. — Вещи собираешь? Правильно. Вали к маме. Квартира, кстати, в ипотеке, и платим мы её в браке, так что половина моя. Не надейся, что я уйду.
— Я никуда не ухожу, Сережа, — спокойно ответила Ирина, подходя к стеллажу, который он с гордостью называл «алтарем стиля». — Ипотеку плачу я. Ты не внес ни рубля за последние полгода. Но сейчас речь не о квадратных метрах. Речь о кассовом разрыве.
Она протянула руку и взяла с полки коробку с кроссовками «Jordan» лимитированной серии. Сергей купил их три месяца назад, уверяя, что это коллекционный экземпляр, который через год подорожает втрое. Он ни разу их не надел.
— Поставь, — тихо сказал он, поднимаясь с дивана. — Поставь на место.
— Они стоят сорок тысяч на перепродаже, — Ирина открыла сумку и бросила туда коробку. Картон глухо ударился о дно. — Это мои зимние сапоги и половина долга за коммуналку.
— Ты не посмеешь! — взревел Сергей, бросаясь к ней. — Это моя коллекция! Я собирал её два года! Это инвестиции!
Ирина ловко увернулась, загораживая сумку своим телом. В её руках оказалась следующая коробка — яркие «Yeezy», которые он выпрашивал у неё на день рождения, ноя, как пятилетний ребенок в магазине игрушек.
— Инвестиции? — она рассмеялась, и этот смех был сухим и страшным. — Инвестиции приносят доход, Сережа. А это — пылесборники. Ты купил их с моей карты, пока я сидела на совещании и не видела смс. «Ой, Ириш, там скидка была, грех не взять». Помнишь? Так вот, теперь скидка у меня. Стопроцентная.
Она швырнула вторую пару в сумку. Сергей схватил её за руку, больно сжав запястье. Его глаза налились кровью, вены на шее вздулись. Это был уже не тот вальяжный господин с новым айфоном, это был зверь, у которого отбирают кость.
— Отдай! — брызгая слюной, заорал он ей в лицо. — Это мои вещи! Мои! Ты не имеешь права! Это воровство!
— Воровство? — Ирина с силой вырвала руку. На бледной коже остались красные следы пальцев. — Воровство — это когда муж берет деньги, отложенные на лечение зубов жены, и покупает себе гаджет, чтобы пускать пыль в глаза. А это — возврат долгов. Я кредитор, Сергей. А ты — злостный неплательщик. И сейчас мы проводим опись имущества.
Она толкнула его в грудь свободной рукой. Он пошатнулся, наступив на провод от приставки. Игровая консоль, его любимая «плойка» пятого поколения, пошатнулась, но устояла. Взгляд Ирины мгновенно переместился на белый пластиковый корпус.
— Нет… — прошептал Сергей, перехватив её взгляд. — Только не приставка. Ира, не надо. Я… я все верну. Я устроюсь курьером. Я продам телефон! Слышишь? Я завтра же сдам его в ломбард!
— Поздно, — отрезала она. — Ты уже соврал про чек. Ты соврал про работу. Ты врал мне каждый день, когда говорил, что любишь. Любовь не выглядит так, Сережа. Любовь не ходит в рваных ботинках, пока партнер играет в «Call of Duty» на плазме.
Она шагнула к телевизору. Сергей попытался преградить ей путь, растопырив руки, как вратарь.
— Я не дам тебе её забрать! Только через мой труп!
— Отлично, — Ирина остановилась и посмотрела на него ледяным взглядом. — Тогда я просто разобью её прямо здесь. Молоток для мяса на кухне. Мне сходить? Или ты отойдешь сам?
В её глазах была такая решимость, такая бездонная, выжженная пустота, что Сергей понял: она сделает это. Она действительно возьмет молоток и разнесет этот белый пластик в крошево, даже не моргнув. Она больше не жалела ни вещей, ни денег, ни его самого.
Он отступил на шаг. Плечи его опустились. Вся спесь, весь напускной пафос слетели, оставив перед Ириной жалкого, испуганного мужчину в шелковом халате.
Ирина молча, методично отключила провода. Смотала кабель HDMI. Положила тяжелую консоль в сумку, поверх коробок с обувью. Туда же полетели два геймпада и наушники. Сумка раздулась, став неподъемной, но Ирина подхватила её с неожиданной силой. Адреналин бурлил в крови, заменяя усталость.
— Здесь товара тысяч на сто пятьдесят, если продать быстро, — сухо подсчитала она, застегивая молнию. — Это покроет стоимость твоего айфона, мои сапоги и моральный ущерб за этот цирк.
— И что дальше? — хрипло спросил Сергей. Он стоял посреди разоренной гостиной, сжимая в руке свой новый телефон, который теперь казался ему не символом статуса, а проклятым артефактом, разрушившим его жизнь. — Мы разводимся?
— Разводимся? — Ирина поправила лямку сумки на плече. — Нет, милый. Развод стоит денег. Госпошлина, юристы, раздел имущества… У меня сейчас нет на это лишних средств. Мы будем жить здесь. Вместе. В этой квартире.
Она подошла к двери в свою спальню — теперь это была только её спальня — и обернулась.
— Я продам все это завтра же. Куплю продукты, оплачу счета и куплю себе самые дорогие, самые теплые сапоги, какие найду. А ты будешь спать на диване в гостиной. Есть будешь то, что заработаешь сам. И если ты хоть пальцем тронешь мою еду или мои вещи — я продам твой гардероб. Весь. До последних трусов. Будешь ходить на собеседования в простыне.
— Ты чудовище, — прошептал Сергей. В его глазах стояли слезы бессильной злобы.
— Нет, Сережа, — Ирина впервые за вечер улыбнулась, и от этой улыбки в комнате стало еще холоднее. — Я просто эффективный менеджер. Ты хотел бизнес-подход? Ты его получил. Добро пожаловать в реальный мир.
Она вошла в комнату и захлопнула дверь. Щелкнул замок. Сергей остался стоять в полумраке коридора. В одной руке у него был разряжающийся телефон за полторы сотни тысяч, в другой — пустота. На полу валялись две тысячи рублей, на которые он уже ничего не мог купить, потому что магазины закрылись, а ключей, чтобы выйти и вернуться, у него не было.
Он сполз по стене на пол, глядя на свое отражение в черном зеркале выключенного телевизора. Там сидел одинокий, нелепый человек с дорогой игрушкой, цена которой оказалась слишком высока. В квартире повисла тишина, но это была не тишина примирения. Это была тишина выжженной земли после ядерного взрыва, где выжившие завидуют мертвым…
Я разве не дочь?