— Сережа, а почему на накопительном счете сто тридцать рублей? — голос Ирины прозвучал ровно, без истерических нот, но в этой будничной интонации сквозило такое ледяное недоумение, что температура на маленькой кухне, казалось, упала на пару градусов.
Сергей, сидевший напротив за столом, с аппетитом доедал жареную куриную голень. Он шумно обсосал косточку, вытер жирные пальцы бумажной салфеткой и, не поднимая глаз от экрана смартфона, где беззвучно мелькали кадры какого-то автомобильного обзора, бросил:
— А, ты про это? Я перевел.
Ирина медленно опустила телефон на стол экраном вниз. Звук глухого удара пластика о дерево показался ей оглушительным в вязкой тишине вечера среды. Она смотрела на мужа, пытаясь найти на его лице хоть тень беспокойства, хоть намек на то, что это глупая шутка. Но Сергей был спокоен. Абсолютно, непробиваемо спокоен. Он потянулся за бутылкой кетчупа, чтобы выдавить красную кляксу на край тарелки с макаронами.
— Перевел? — переспросила она, чувствуя, как в висках начинает пульсировать тупая боль. — Кому? Куда? Это миллион двести, Сережа. Это наш первый взнос. Мы копили эти деньги четырнадцать месяцев. Я брала подработки, мы не поехали на море, я хожу в зимних ботинках третий сезон. Ты перевел их мошенникам? Скажи мне, что это были мошенники.
Сергей наконец оторвался от телефона. Он с досадой поморщился, словно назойливая муха мешала ему наслаждаться ужином, и посмотрел на жену взглядом, полным снисходительного упрека.
— Ира, ну какие мошенники? Что ты вечно драматизируешь? Я перевел деньги Таньке. Ей сейчас нужнее.
Мир Ирины качнулся. Танька. Золовка. Тридцатидвухлетняя женщина, которая меняла работы раз в полгода, потому что «начальник — дурак», и жила в вечном поиске себя и богатого мужа.
— Таньке? — тихо повторила Ирина. — У нее что-то случилось? Пожар? Операция? Ей угрожают коллекторы паяльником?
— Типун тебе на язык! — возмутился Сергей, отправляя в рот вилку с макаронами. — Слава богу, все живы-здоровы. Просто у человека сложная жизненная ситуация. Она машину разбила, помнишь? Кредит висит, проценты капают. Плюс она устала, Ир. Реально устала, ей перезагрузка нужна, на Бали хотела слетать, йога-тур, все дела. Мама сказала, что если Таня сейчас не отдохнет и долги не закроет, она в депрессию впадет. А депрессия — это страшно.
Ирина слушала и не верила своим ушам. Смысл слов доходил до сознания с трудом, словно пробиваясь через толщу воды.
— Подожди. Ты хочешь сказать, что ты взял наши деньги — деньги на нашу квартиру — и отдал их сестре, чтобы она закрыла кредит за свою глупость и полетела на Бали? И ты сделал это, даже не спросив меня?
Сергей отложил вилку с громким звоном. Теперь он смотрел на жену с вызовом. В его позе появилась та самая хозяйская вальяжность, которую Ирина так не любила в его отце.
— А почему я должен спрашивать? Я глава семьи. Вчера я был у мамы, Танька тоже приехала. Мы сели, всё обсудили. Семейный совет решил, что нам с тобой ипотека пока не горит. Квартира эта съемная нас устраивает, район хороший, хозяин адекватный. Куда нам торопиться? А Таньке надо помогать. Мы же клан, Ира. Родня должна держаться вместе. Сегодня мы ей поможем, завтра она нам.
— Завтра она нам? — Ирина горько усмехнулась. — Чем она нам поможет? Привезет магнитик с Бали? Сергей, ты слышишь себя? «Семейный совет»? А я кто в этом совете? Мебель? Или банкомат?
— Не начинай, — отмахнулся Сергей. — Ты часть семьи, конечно. Но ты иногда слишком зацикливаешься на деньгах. Вечно у тебя все по полочкам, все подсчитано. Скучно так жить, Ир. Надо быть щедрее к близким. Мама так и сказала: «Ирочка, конечно, будет ворчать, но она девочка умная, поймет».
Ирина встала. Ноги были ватными, но внутри, где-то в районе солнечного сплетения, вместо страха и растерянности начал разгораться холодный, яростный огонь. Она вспомнила, как отказывалась от кофе по утрам, как брала лишние смены, как штопала колготки под джинсы, чтобы не покупать новые. Каждый рубль на этом счету был пропитан ее усталостью и надеждой на свой угол.
— Значит, мама так сказала, — медленно произнесла она, подходя к окну. За стеклом серый город утопал в вечерних сумерках, таких же беспросветных, как и ее нынешнее положение. — А ты, как послушный сын, взял под козырек. Тебе не пришло в голову, что шестьдесят процентов этих денег заработала я? Что это мой труд, мое время, мое здоровье?
— Опять ты делишь! — вспылил Сергей, багровея лицом. — «Мое», «твое»! Мы в браке, у нас все общее! И проблемы сестры — это наши общие проблемы. Хватит быть эгоисткой. Деньги — дело наживное. Заработаем еще. Я же не пропил их, не в казино проиграл. Я в семью вложил. Гордиться мужем надо, что он родню не бросает, а ты счет выставляешь.
Он искренне не понимал. В его картине мира он совершил благородный поступок, достойный мужчины. Он спас сестру, успокоил мать, проявил щедрость. А жена… Жена просто капризничает, жадничает. Это пройдет.
— Гордиться, — эхом отозвалась Ирина. — Хорошо, Сергей. Я тебя поняла. Деньги уже у Тани?
— Конечно. Она сразу кредит закрыла и билеты бронировать начала. Так что назад хода нет, и не вздумай ей звонить и настроение портить перед поездкой. У человека праздник, она, может, впервые за три года по-человечески отдохнет.
Ирина посмотрела на мужа долгим, немигающим взглядом. Он снова уткнулся в телефон, считая разговор оконченным. Для него это был всего лишь мелкий бытовой эпизод, неприятный, но необходимый разговор, который уже позади. Он не видел, как в глазах жены погас тот теплый свет, с которым она смотрела на него раньше.
— Не буду я звонить, — тихо сказала Ирина. — Пусть отдыхает.
Она вышла из кухни, оставив его одного. Сергей довольно хмыкнул, подцепил последний кусок курицы и подумал, что мама была права: с бабами главное — проявить твердость, тогда они сразу шелковыми становятся. Он даже не подозревал, что этот ужин стал самым дорогим в его жизни, и счет за него ему предстоит оплачивать очень долго.
Вечер четверга начался не со звонка в дверь, а с ощущения оккупации. Едва Ирина повернула ключ в замке, как на нее обрушилась волна чужих, густых запахов: сладковатый аромат дешевых духов золовки смешивался с запахом дрожжевого теста и жареной капусты. В прихожей было не развернуться — все пространство занимала обувь. Массивные ботинки Сергея сиротливо жались в углу, задавленные лаковыми сапогами на шпильке и растоптанными «прощай, молодость» ботами свекрови.
Из гостиной доносился заливистый смех Татьяны и довольное, басовитое гудение Сергея. Ирина на секунду прикрыла глаза, собирая волю в кулак. Ей хотелось развернуться и уйти, сбежать в ночь, в холод, куда угодно, лишь бы не видеть этих людей. Но она понимала: побег будет расценен как слабость. Она сняла пальто, аккуратно повесила его в шкаф и, глубоко вздохнув, шагнула в комнату.
Картина, открывшаяся ей, напоминала сцену из пьесы Островского, перенесенную в декорации типовой съемной двушки. Стол был накрыт с размахом: в центре возвышалось блюдо с румяными пирогами, вокруг пестрели нарезки, соленья и запотевшая бутылка водки, которую Сергей уже успел почати. Сами «инвесторы» чувствовали себя более чем вольготно. Свекровь, Антонина Петровна, восседала на любимом кресле Ирины, подложив под спину подушку-думку, а Татьяна, раскрасневшаяся и сияющая, вертелась перед зеркалом серванта, прикладывая к уху новенький, отливающий золотом смартфон последней модели.
— О, Ирочка пришла! — воскликнула свекровь, даже не подумав встать. — А мы тут празднуем! Проходи, дочка, садись. Я пирогов напекла, с капустой, с мясом. Ты же вечно на диетах своих голодаешь, хоть нормальной еды поешь.
Ирина прошла к столу, но садиться не стала. Она смотрела на Татьяну, которая, заметив невестку, тут же подскочила к ней, тыча в лицо новым телефоном.
— Ирка, смотри! Камера — бомба! — восторженно защебетала золовка, словно вчерашнего разговора о краже денег не существовало в природе. — Сережка просто чудо! Я теперь смогу нормальный контент пилить для блога из отпуска. Старый-то телефон совсем камеру мылил, стыдно было выкладывать. А этот… Ну скажи, классный? Цвет «золотой песок», как раз под мой купальник!
Ирина перевела взгляд с телефона на мужа. Сергей сидел во главе стола, расправив плечи, с лицом человека, который только что собственноручно построил храм. Он купался в обожании своих женщин, он был спасителем, кормильцем, патриархом.
— Рада за тебя, Таня, — произнесла Ирина голосом, лишенным всяких эмоций. — Дорогой подарок. Надеюсь, он стоит того, чтобы мы остались без жилья еще на пару лет.
В комнате на секунду повисла тишина, но Антонина Петровна тут же мастерски заполнила ее своим скрипучим, назидательным тоном.
— Ну зачем ты так грубо, Ирочка? «Без жилья»… Крыша над головой есть? Есть. Тепло, светло. А то, что стены чужие — так это мелочи жизни. Главное — это отношения людские. Сережа поступил как настоящий мужчина. Сестре было плохо, он помог. Разве не этому нас учит жизнь? Делиться надо, а не куркулем над златом чахнуть.
— Антонина Петровна, — Ирина наконец села на стул, чувствуя, как дрожат колени, — мы копили эти деньги не от избытка. Мы во всем себе отказывали. Я ходила в старом пуховике, Сергей не менял резину на машине два сезона…
— Ой, да ладно тебе прибедняться! — перебила Татьяна, плюхаясь на диван и отправляя в рот кусок колбасы. — Нормально вы живете. Две зарплаты, детей нет. Куда вам столько денег? Солить их, что ли? А мне надо сейчас. Я молодая, мне жизнь устраивать надо. Или ты хочешь, чтобы я старой девой осталась? Вот слетаю на Бали, наполнюсь энергией, может, встречу кого приличного. Это, можно сказать, инвестиция в будущее всей семьи!
Сергей одобрительно кивнул, подливая себе в стопку.
— Вот именно, Ир. Танька дело говорит. Вернется, замуж выйдет за иностранца, еще нас всех к себе заберет. Мы стратегически мыслим. А ты всё в свою ипотеку уперлась, как в стену. Узость мышления это называется.
Ирина посмотрела на этот паноптикум. На столе стояли продукты, купленные, скорее всего, на остатки зарплаты Сергея, а может, и на деньги с кредитки. Пироги свекрови, призванные «задобрить» злую невестку, казались насмешкой. Но самое страшное началось через минуту.
Антонина Петровна отхлебнула чаю из блюдечка, по-купечески отставив мизинец, и, прищурившись, посмотрела на Ирину. Взгляд этот был цепким, оценивающим, хозяйским.
— Кстати, насчет денег, — начала она, переходя к главной части визита. — Раз уж кубышка пустая, надо нам, детки, пересмотреть вашу финансовую политику. Сережа сказал, что ты, Ира, часто заказываешь готовую еду и кофе берешь в этих кофейнях по утрам. Это же расточительство страшное.
Ирина замерла. Чашка, которую она машинально взяла в руки, чуть не выскользнула из пальцев.
— Что? — тихо спросила она.
— Я говорю, пояса затянуть надо, — продолжила свекровь, не замечая опасного блеска в глазах невестки. — Раз уж накоплений нет, надо восстанавливать фонд. Только теперь не на ипотеку эту вашу мифическую, а на «черный день». Мало ли что? Вот у меня зубы посыпались, тоже деньги нужны будут скоро. Поэтому давай-ка, милая, учись готовить. Супчик на три дня сварила — и экономно, и полезно. И маникюр этот твой… Зачем каждый месяц делать? Можно и самой пилочкой подпилить. Копейка рубль бережет.
Сергей, подбадриваемый матерью, решил, что настало его время проявить властность.
— Мама права, Ир. Мы сейчас на мели. Я Таньке всё отдал под чистую. До зарплаты еще две недели. Так что давай без твоих этих суши и такси. На метро поездишь, не развалишься. И коммуналку в этом месяце ты сама закрой полностью, у меня на карте ноль.
Татьяна хихикнула, любуясь своим отражением в черном экране нового айфона.
— Да уж, Ирка, привыкай к скромности. А то ишь, барыня. Я вот вообще без работы сижу пока, и ничего, не жалуюсь. Главное — уметь крутиться и с родней дружить.
Ирина медленно обвела взглядом их лица. Румяная, сытая свекровь, наглая, сияющая обновками золовка и захмелевший от собственной значимости муж. Они не просто забрали ее деньги. Они пришли в ее дом, сели за ее стол и теперь, с полным правом победителей, составляли смету ее жизни, решая, на чем она будет экономить, чтобы им было удобно.
Она увидела не семью. Она увидела паразитов, которые настолько привыкли к питательной среде, что начали воспринимать организм донора как свою собственность. И самым главным паразитом был не тот, кто просил деньги, а тот, кто их отдавал, пытаясь купить любовь матери и сестры за счет жены.
— Значит, экономить, — медленно проговорила Ирина. — На метро, супчик на три дня и зубы маме. Я вас правильно поняла?
— Правильно, дочка, правильно, — закивала Антонина Петровна, радуясь такой покладистости. — Умная женщина всегда мужа поддержит и копеечку сбережет. Мы же одна семья, одна лодка.
— Лодка… — повторила Ирина, глядя на то, как Татьяна тянется за очередным куском буженины. — Хорошее сравнение. Только, кажется, вы перепутали гребца с мотором.
— Чего? — не поняла Татьяна, нахмурив выщипанные брови.
— Ничего, — Ирина встала. Внутри нее что-то щелкнуло, переключившись с режима «терпение» на режим «холодный расчет». — Ешьте, гости дорогие. Празднуйте. А я пойду посчитаю. Люблю, знаете ли, цифры. Они, в отличие от родственников, никогда не врут.
Она вышла из комнаты под недоуменное молчание, спиной чувствуя, как они переглядываются и крутят пальцем у виска. «Психованная», — прошептала Татьяна. «Ничего, перебесится, куда она денется», — успокоила ее мать. Но Ирина уже не слушала. Она шла к ноутбуку, чтобы открыть файл с семейным бюджетом, который Сергей всегда называл «скучной ерундой». Завтра эта «ерунда» станет ее главным оружием.
Ирина вернулась в комнату не с ноутбуком, а с обычным листом бумаги, вырванным из блокнота. На нем ровным почерком были выведены колонки цифр. В гостиной царила все та же атмосфера сытого самодовольства: Татьяна делала селфи с рюмкой водки, вытягивая губы «уточкой», Сергей что-то увлеченно рассказывал матери, размахивая вилкой, на которой был наколот маринованный огурец.
— Вкусно тебе, Таня? — спросила Ирина, останавливаясь у торца стола. Голос ее звучал буднично, как у официанта, интересующегося, понравился ли гостю десерт.
Золовка оторвалась от экрана, недовольно моргнув накладными ресницами.
— Нормально. А что, жалко уже куска колбасы? Ты, Ирка, совсем ку-ку на своих деньгах стала. Лечиться надо.
— Нет, не жалко, — Ирина аккуратно положила листок на стол, прямо перед тарелкой мужа, едва не угодив в пятно от кетчупа. — Просто мне любопытна математика вашего пищеварения. Вот смотрите. Этот стол накрыт примерно на пять тысяч рублей. Сергей, у тебя в кошельке сейчас сколько?
Сергей напрягся. Его благодушное настроение начало испаряться, уступая место привычному раздражению подростка, которого мама отчитывает за двойку.
— При чем тут мой кошелек? Я зарплату получу через неделю. У нас общий бюджет, ты сама знаешь. Чего ты концерт устраиваешь перед гостями?
— А концерт, Сережа, очень познавательный. — Ирина постучала пальцем по листку. — Давай посмотрим правде в глаза, без лозунгов про «общий котел». Твоя зарплата — пятьдесят пять тысяч рублей. Моя — сто сорок. Аренда этой квартиры — сорок тысяч. Коммуналка, интернет — еще семь. Еда на двоих, если без изысков — тридцать. Бензин, обслуживание твоей машины — десятка.
В комнате повисла тишина. Антонина Петровна поджала губы, словно проглотила лимон, и демонстративно отвернулась к телевизору, всем видом показывая, что считает такие разговоры ниже своего достоинства.
— И что? — буркнул Сергей, краснея пятнами. — Я работаю, я стараюсь! Не всем же начальниками быть. Главное, что мы вместе тянем лямку.
— Нет, Сережа, мы не вместе тянем, — жестко отрезала Ирина. — Тяну я. А ты едешь верхом. Смотри на цифры. Твоей зарплаты хватает ровно на аренду и коммуналку. Всё. Твоя еда, твоя одежда, бензин для твоей машины, на которой ты возишь маму по дачам, и, самое главное, те деньги, которые мы откладывали — это всё мой заработок. Ты за этот год не отложил ни копейки. Ты просто проедал свою часть, а мою — складывал в копилку, считая ее «общей».
— Как тебе не стыдно! — взвизгнула Антонина Петровна, резко поворачиваясь. Ее лицо пошло красными пятнами праведного гнева. — Ты куском хлеба мужа попрекаешь? Да в наше время женщины за мужьями в Сибирь шли, последнее отдавали, а ты тут бухгалтерию развела! Меркантильная, бездушная баба! Не в деньгах счастье, милочка!
— Конечно, не в деньгах, Антонина Петровна, — Ирина перевела ледяной взгляд на свекровь. — Счастье — это когда можно запустить руку в чужой карман, вытащить оттуда миллион, отдать его своей дочери на развлечения, а потом сидеть и рассуждать о духовности, поедая буженину, купленную на деньги ненавистной невестки. Это очень удобно — быть щедрым за чужой счет.
Татьяна вскочила с дивана, сжимая в руке новый телефон так, что побелели костяшки.
— Да подавись ты своими деньгами! — закричала она. — Думаешь, раз зарабатываешь больше, так тебе всё можно? Ты Сережку унижаешь! Он мужик, он глава семьи! А ты его под каблук загнала и счетами своими душишь. Да если бы не он, ты бы одна куковала со своими миллионами, никому не нужная!
— Глава семьи? — Ирина усмехнулась, и эта усмешка была страшнее крика. — Глава семьи — это тот, кто несет ответственность. А Сергей — это просто курьер, который перенес мои деньги из нашей тумбочки в твой карман. Знаешь, Таня, сколько стоит твой новый телефон? Это два моих полных рабочих дня с переработками. А твой отпуск? Это полгода моей жизни. Ты не у Сергея взяла. И не из «тумбочки». Ты украла у меня полгода жизни, чтобы погреть пузо на пляже.
Сергей ударил кулаком по столу. Вилки подпрыгнули, звякнув о тарелки.
— Заткнись! — заорал он, вставая во весь рост. Его трясло. — Хватит! Ты меня перед матерью и сестрой с грязью смешиваешь! Я тебе запрещаю так разговаривать! Я решил — значит так надо было! Я верну эти деньги, заработаю, отдам! Но сейчас ты извинишься перед мамой и Таней за свое поведение.
Ирина смотрела на него и видела не мужа, а чужого, слабого и бесконечно наглого человека. Вся пелена спала. Не было никакой любви, была только удобная шея, на которой так уютно устроился целый выводок.
— Заработаешь? — тихо переспросила она. — Сережа, чтобы вернуть миллион двести, тебе с твоей зарплатой и при условии, что я продолжаю тебя кормить и одевать, нужно откладывать всё подчистую два года. А если я перестану тебя содержать — ты не вернешь их никогда. Потому что ты ноль без палочки. Ты даже этот стол оплатить не можешь.
— Ах ты тварь! — выдохнула Антонина Петровна, хватаясь за сердце. — Сынок, собирайся! Нечего тебе делать рядом с этой гадюкой! Она же тебя со свету сживет своей жадностью! Поехали к нам, у нас хоть и тесно, зато душа есть!
— Да, Сережа, поехали! — поддакнула Татьяна, злорадно улыбаясь. — Пусть сидит тут одна и чахнет над своим златом. Нам от нее ничего не надо!
Сергей стоял, тяжело дыша, разрываясь между уязвленным самолюбием и страхом потерять комфорт. Но слова матери и сестры, а главное — унизительная правда, брошенная ему в лицо, перевесили. Ему нужно было сохранить лицо.
— Ты слышала, Ира? — процедил он сквозь зубы, стараясь придать голосу металл. — Я сейчас уйду. И не надейся, что я вернусь. Ты разрушила семью из-за бумажек. Живи теперь со своим калькулятором.
— Я не надеюсь, Сергей, — спокойно ответила Ирина, забирая листок со стола и скомкав его в кулак. — Я рассчитываю. И мой расчет показывает, что без вас мой бюджет станет профицитным уже в следующем месяце.
Она развернулась и пошла к выходу из комнаты, чувствуя спиной их ненавидящие взгляды. Воздух в квартире был наэлектризован до предела, но вместо страха она чувствовала невероятную легкость. Нарыв вскрылся. Осталось только вычистить гной.
Сергей не ожидал такой реакции. Он стоял посреди комнаты, надувшись, как обиженный ребенок, уверенный, что его угроза уйти сработает как холодный душ. Обычно в такие моменты женщины должны пугаться, плакать, хватать за рукав и обещать исправиться. Но Ирина не плакала. Она действовала с пугающей эффективностью робота-уборщика, выметающего мусор.
— Ты серьезно? — голос Сергея дрогнул, потеряв металлические нотки. — Ты выгоняешь мужа из дома на ночь глядя? Из-за денег?
Ирина уже была в спальне. Слышался звук открываемого шкафа и шуршание плотной ткани. Через минуту она вышла, бросив к его ногам большую спортивную сумку. Ту самую, с которой они когда-то ездили в свой первый и единственный совместный отпуск в Турцию, когда еще платили пополам.
— Я не выгоняю мужа, — ответила она, глядя сквозь него. — Я освобождаю жилплощадь от неплатежеспособного жильца и его группы поддержки. Квартира съемная, договор на меня. Хозяин не любит, когда задерживают оплату, а с твоим «вкладом» в бюджет нам скоро нечем будет платить даже за свет. Собирайся.
— Да как ты смеешь! — взвизгнула Антонина Петровна, неуклюже поднимаясь с кресла. — Это его дом! Он тут прописан… то есть, он тут жил! У него права есть! Мы сейчас никуда не пойдем, ночь на дворе!
— У него есть право вернуться к маме, — жестко парировала Ирина. — Или поехать к любимой сестре, которой он так щедро оплатил путевку. Уверена, Таня с радостью приютит брата-благодетеля. Правда, Тань?
Татьяна, которая до этого деловито заворачивала остатки нарезки в бумажную салфетку, замерла. Перспектива тащить к себе в однушку брата с вещами, да еще и без копейки денег, явно не входила в ее планы на «шикарную жизнь».
— Эй, полегче! — буркнула она, пряча сверток в сумочку. — У меня ремонт, места нет. И вообще, Сережа же сказал, он всё вернет. Ты чего, потерпеть не можешь? Истеричка.
Сергей судорожно запихивал в сумку джинсы, футболки, носки, сгребая все в одну кучу. Его лицо пошло красными пятнами, губы тряслись. Рушился привычный мир, где он был царем, а жена — удобной функцией. Он вдруг осознал, что в кармане у него только карта с нулевым балансом и мелочь на проезд.
— Ты пожалеешь, Ира, — просипел он, пытаясь застегнуть молнию на раздувшейся сумке. — Ты сдохнешь одна в этой квартире. Никому ты не нужна, сухарь черствый. Я к тебе со всей душой, а ты… Ты просто мелочная баба. Я найду себе нормальную, которая ценит семью, а не бумажки!
— Ищи, — Ирина подошла к входной двери и широко распахнула ее. Из подъезда пахнуло сыростью и чужим табачным дымом. — Только ищи ту, которая умеет считать хуже меня.
Антонина Петровна, кряхтя, натягивала пальто. Проходя мимо Ирины, она остановилась и с ненавистью плюнула словами: — Бог тебя накажет. Разлучила сына с матерью, теперь выгоняешь. Ни стыда, ни совести. Мы к тебе как к родной, а ты…
— Как к родной? — Ирина вдруг рассмеялась, и этот смех был страшнее слез. — Вы ко мне как к кормушке! Хватит. Цирк уехал, клоуны тоже должны покинуть помещение.
Сергей, уже в куртке, остановился на пороге. В его глазах мелькнула последняя надежда — не на примирение, а на возможность оставить последнее слово за собой, унизить её так, чтобы она почувствовала себя виноватой.
— Знаешь, почему я отдал деньги Тане? — злорадно бросил он. — Потому что она живая. Ей надо жить, радоваться. А ты — машина. Скучная, расчетливая машина. С тобой тошно. Я правильно сделал. Семья важнее твоих квадратных метров.
Ирина почувствовала, как внутри лопнула последняя струна, сдерживающая гнев. Весь этот год — экономия на кофе, штопаные колготки, отказ от стоматолога, работа по выходным — всё это вспыхнуло перед глазами яркой, ослепляющей вспышкой. Она шагнула к нему, и Сергей невольно отшатнулся, испугавшись бешенства в её глазах.
— Важнее? — закричала она, и голос её сорвался на визг, эхом отражаясь от бетонных стен подъезда.
— Да!
— Мы копили на первый взнос год, а ты отдал всё сестре, потому что родне надо помогать! И твоя семья на семейном совете решила, что нам ипотека пока не нужна! Я не нанималась работать на хотелки твоей сестрицы! Оставайся со своими пиявками, я ухожу туда, где мой бюджет — это мой бюджет! Вон отсюда!
Она с силой толкнула его в грудь. Сергей, не ожидавший физического отпора, пошатнулся и вывалился на лестничную площадку, едва не сбив с ног мать.
— И ключи! — рявкнула Ирина, протягивая руку.
Сергей, растерянный и раздавленный этой вспышкой ярости, машинально пошарил в кармане и бросил связку на пол. Ключи звякнули о кафель.
— Ир, подожди… — вдруг жалобно промямлил он, осознав реальность происходящего. — А как я доеду? У меня на карте пусто, даже на такси нет. Дай хоть тысячу, я потом…
Татьяна стояла чуть ниже по лестнице, вцепившись в свой новый телефон, и делала вид, что изучает штукатурку на стене. Мать тяжело дышала, хватаясь за перила.
— Пешком дойдешь, — отрезала Ирина. — Для здоровья полезно. Или попроси у Тани. Пусть сдаст телефон в ломбард, как раз на такси хватит.
Она посмотрела на них в последний раз. Три фигуры в тусклом свете подъездной лампочки. Жалкие, растерянные, лишенные своего донора. В них не было ничего от того великого «клана», о котором они так любили рассуждать за чужим столом. Была только жадность и глупость.
— Прощайте, родственнички, — сказала Ирина и с наслаждением захлопнула тяжелую металлическую дверь.
Звук запираемого замка прозвучал как выстрел. Ирина прижалась лбом к холодной обшивке двери. В квартире повисла звенящая тишина. Ни чавканья, ни глупых разговоров, ни бубнящего телевизора. Она медленно сползла по двери на пол, глядя на пустую прихожую.
Взгляд упал на стол, где так и осталась стоять недопитая бутылка водки и тарелка с обглоданными костями. Завтра она всё это выбросит. Завтра она поменяет замки. Завтра она начнет копить заново, и на этот раз никто не посмеет залезть в её карман.
А сегодня она впервые за год закажет себе самую дорогую пиццу, нальет бокал вина и будет наслаждаться тем, что каждый рубль, потраченный на этот ужин, принадлежит только ей…
Квартира на моего сына записана, значит, я тоже хозяйка! — заявила свекровь, переставляя мебель