Мы переехали в эту квартиру утром. Я сама красила стены в спальне в нежно-зеленый, сама таскала коробки с посудой, сама мыла окна до блеска. Игорь помогал, но как-то вяло, то и дело отвлекаясь на телефон. Я списывала это на волнение. Первая собственная квартира, съезд от родителей — это стресс даже для мужчины.
Квартира была моя. Досталась от бабушки, царство ей небесное. Бабуля всегда говорила: Яна, это твой тыл. Никому не отдавай. Я и не собиралась. Но Игорь, когда мы начинали встречаться, так трогательно рассказывал, как мечтает жить отдельно от мамы, что я поверила. Поверила, что мы одна команда.
К трем часам дня горы коробок в прихожей поредели, на кухне даже нашлось место для чайника. Я налила себе чай, смотрела в окно на тополя во дворе и чувствовала себя почти счастливой. Почти — потому что Игорь снова завис в телефоне.
Игорь, иди есть, позвала я. Бутерброды с колбасой. Как в студенчестве.
Он поднял голову, улыбнулся виновато.
Ян, тут мама пишет. Спрашивает, как устроились. Говорит, может, помочь приехать?
Я вздохнула. Тамара Петровна, свекровь, человек деятельный. Помощь от нее обычно означала тотальный контроль.
Игорь, мы же договорились. Первые дни только вдвоем. Освоимся, тогда и позовем.
Знаю, знаю, закивал он, уткнувшись в экран. Я ей напишу, что не надо.
Я отвернулась к окну, сделала глоток чая. За спиной тихо тренькнул телефон, потом еще раз. Игорь что-то быстро набирал, сопел.
Через минуту он кашлянул.
Ян, тут такое дело… Мама говорит, что уже вышла из дома. Хотела сюрприз сделать. Будет через полчаса.
Чай вдруг показался горьким. Я поставила кружку.
Какой сюрприз? Мы не готовы. У нас бардак, я в старых джинсах, и еды, кроме бутербродов, нет.
Ян, ну мама же не в гости, она помочь. Посуду помоет, полы. Не выгонять же ее теперь?
Я посмотрела на мужа. Он смотрел на меня щенячьими глазами, как смотрел всегда, когда речь заходила о его матери. Я знала этот взгляд. Он говорил: я слабый, я не могу ей отказать, давай ты уступишь.
Ладно, кивнула я. Но ненадолго. И пусть не командует. Это наша квартира.
Наша, конечно наша, обрадовался Игорь и чмокнул меня в щеку. Я вот пойду пока душ приму, а ты встретишь?
Я только усмехнулась. Ушел в душ, оставив меня на линии огня.
Свекровь вломилась в подъезд, даже не позвонив снизу. Я услышала грохот на лестнице, потом настойчивую трель звонка. Открыла дверь — и едва не попятилась. Тамара Петровна стояла на пороге с двумя огромными сумками, красная, запыхавшаяся, но с победным видом полководца, захватившего высоту.
Здрасте, Яночка, пропусти, тяжело же, выдохнула она и, не дожидаясь приглашения, шагнула внутрь.
Сумки полетели на пол. Сама она, не разуваясь, в сапогах, прошлепала по свежевымытому полу в комнату.
Ой, а чего так пусто? Мебель некрасиво стоит, надо к этой стене двигать. И занавески ужас. Я же говорила, берите в полоску, а вы какие-то тряпки купили.
Я шла за ней, сжимая кулаки. В груди разрастался горячий ком.
Тамара Петровна, разуйтесь, пожалуйста. Я только полы помыла.
Она обернулась, посмотрела на свои сапоги, на пол, потом на меня.
Ой, да не сотрется твой пол. Ноготь, что ли, поцарапаю? Игорек где?
В душе, ответила я сквозь зубы.
Ну, вы пока чайку поставьте, а я пока осмотрюсь. Где у вас тут что лежит?
Она открыла шкаф в прихожей, заглянула внутрь.
Пусто. А где вещи? Вы почему не разобрали? Я думала, вы уже живете, а у вас тут проходной двор.
Я глубоко вздохнула, считая про себя до десяти. Бабушкин наказ Никому не отдавай звучал в голове, как набат.
Тамара Петровна, мы разберем сами. И мебель переставлять не надо, нас все устраивает. Давайте я вам чай налью, и вы поедете? Дороги скользкие, стемнеет скоро.
Она посмотрела на меня с прищуром.
Гонишь, значит? Я, можно сказать, бросила все, пирожков напекла (она кивнула на сумки), сумки тащила, чтобы вам помочь, а ты меня чаем спровадить хочешь?
Из ванной вышел Игорь, влажный, с полотенцем на шее. Увидел мать и заулыбался.
Мам, привет! Ты уже тут?
Сынок! Тамара Петровна всплеснула руками. Иди сюда, дай обниму. Худющий какой! Не кормит тебя жена?
Я застыла статуей. Игорь подошел к матери, чмокнул в щеку.
Кормит, мам, все нормально.
Ну, я посмотрю, как нормально, фыркнула она и снова повернулась ко мне. Яночка, ты иди на кухню, накрывай. Я пирожки с капустой привезла, с мясом, картошкой. Игорь, пойдем, покажешь, где что лежит. Надо же порядок наводить.
Игорь послушно поплелся за ней в комнату. Я слышала, как она гремит, открывает ящики, двигает стулья. Голос ее звучал непрерывно, как циркулярная пила.
Это куда? Это зачем? А почему постель не заправлена? Вы вообще собираетесь тут жить по-человечески?
Меня трясло. Я зашла на кухню, села на табуретку. Руки дрожали. Через десять минут она вышла, довольная.
Ну, я там немного вещи переложила. У тебя, Яна, в шкафу бардак. Носки с трусами вместе лежат. Не дело.
Я встала.
Тамара Петровна, я вас не просила перекладывать мои вещи.
Она удивленно подняла брови.
А что такого? Я помочь хочу. Ты, видно, не умеешь порядок держать. Научу.
Не надо меня учить, отрезала я. Это моя квартира. И мои вещи. И мои правила.
Тут из комнаты вышел Игорь. Лицо у него было растерянное.
Ян, ты чего кипятишься? Мама же от души.
Я перевела взгляд на мужа. На его мать, которая стояла, поджав губы, и смотрела на меня с видом оскорбленной невинности.
Игорь, скажи своей маме спасибо за пирожки, и пусть она едет домой. Мы устали. Мы хотим отдохнуть.
Тамара Петровна театрально всплеснула руками и опустилась на табуретку, прямо в сапогах.
Ой, мне что-то плохо. Сердце прихватило. Игорек, накапай мне валокордин. Довела невестка.
Игорь заметался. Кинулся искать капли, заглянул в пустые коробки.
Ян, у нас есть валокордин? Маме плохо!
Я смотрела на этот спектакль и чувствовала, как внутри что-то обрывается. То ли терпение, то ли любовь.
Нет у нас валокордина, спокойно сказала я. У нас вообще ничего нет, потому что мы только заехали. Тамара Петровна, вызывать скорую?
Свекровь сразу перестала хвататься за сердце и выпрямилась.
Скорую? Позорить меня перед соседями? Чтобы думали, что у сына жена — монстр? Не надо скорую. Я сама дойду.
Она встала, снова прошлепала по полу, надела вторые сапоги в прихожей. Потом повернулась к сыну.
Игорь, ты как хочешь, а я здесь останусь. Переночую, а завтра с утра порядок наведу. Сил нет смотреть на этот бардак. И здоровье мое требует покоя. А дома я одна, а тут сын рядом. Помрет мать — будешь знать.
Игорь посмотрел на меня. В его глазах была мольба. Ян, может, пусть останется? На одну ночь? Ну куда она пойдет, поздно уже?
Часы показывали половину пятого вечера. За окном было светло.
Я подошла к входной двери, открыла ее настежь. Потом повернулась к свекрови. Голос мой звучал ровно, как струна. Я сама удивилась.
Тамара Петровна. У меня своя отдельная квартира. Досталась от бабушки, которая всю жизнь вкалывала, чтобы мне оставить этот угол. Я здесь хозяйка. Не вы, не Игорь, не свекровь. Я. И мои правила здесь простые: никто не входит без стука, не лезет в шкафы, не переставляет мебель и не остается на ночь без моего приглашения. Мне достаточно ваших семейных правил. Я в них не вступала. Всего доброго.
Свекровь побелела. Потом побагровела. Открыла рот, закрыла. Посмотрела на сына.
Игорь? Ты это слышал? Твоя жена меня выгоняет. Мать!
Игорь мялся в коридоре, переводя взгляд с меня на мать. Потом шагнул ко мне.
Ян, ну зачем ты так? Мама же…
Я подняла руку, останавливая его.
Игорь, выбор простой. Или она сейчас уходит, или я ухожу. И тогда уже навсегда.
Тамара Петровна схватила свою сумку, вторую, побросала туда банки с пирожками.
Пойдем, сынок. Пойдем отсюда. Я тебе всегда говорила, не женись на чужих, они тебя сожрут. Собирайся.
Игорь колеблясь секунду, потом поплелся в комнату, натянул куртку прямо на голое тело, поверх майки. Вышел к двери. Не глядя на меня, буркнул:
Ты пожалеешь.
Дверь за ними захлопнулась. Грохот шагов в подъезде стих. Я стояла в прихожей, среди коробок, и слушала, как гудит тишина. На полу, на свежевымытом полу, остались мокрые следы от сапог. Я смотрела на них и чувствовала, как к глазам подступают слезы. Но плакать не хотелось. Хотелось вымыть пол. Снова.
Я взяла тряпку, опустилась на колени и принялась стирать грязные следы. Один за другим. Медленно. Когда последнее пятно исчезло, я выпрямилась и посмотрела в зеркало в прихожей. На меня смотрела женщина с бледным лицом и злыми глазами. Я не знала, вернется ли Игорь. Я не знала, правильно ли поступила. Но одно я знала точно: эту битву за свой дом я не проиграла. И никогда не проиграю.
Игорь вернулся через три дня. Я уже и не ждала. В первую ночь я не спала, всё смотрела на дверь, прислушивалась к шагам на лестнице. Потом решила: ну и пусть. Если он такой тряпка, что не может от мамы оторваться, значит, не судьба.
Я разбирала коробки одна. Вешала шторы, раскладывала книги, переставляла чашки на кухне. Работа помогала не думать. Вечером второго дня я даже заплакала, уткнувшись в бабушкин старый халат, который нашла в чемодане. А на третье утро просто проснулась и поняла: мне хорошо. Тихо, чисто, никто не лезет в душу.
И тут звонок в дверь.
Я открыла. На пороге стоял Игорь. Бледный, небритый, с маленьким букетиком чахлых тюльпанов. Глаза виноватые, как у побитой собаки.
Ян, прости меня, пожалуйста, выпалил он с порога. Я дурак. Я всё понял. Мама меня обработала, я сам не знаю, что на меня нашло.
Я молчала, скрестив руки на груди. Впускать или нет? Сердце колотилось где-то в горле.
Можно я войду? Там соседи уже ходят, неудобно.
Я отошла в сторону. Он зашел, огляделся. Квартира преобразилась. На подоконниках цветы в горшках, на стене висит моя любимая картина с подсолнухами, на полу чистый коврик.
Красиво у тебя, тихо сказал он. У нас.
Я не ответила.
Игорь прошел на кухню, сел на табуретку, сцепил руки в замок.
Ян, я три дня думал. Я без тебя не могу. Мать, конечно, пыталась давить, говорила, что ты меня не достойна, что квартира эта… ну, что она наша теперь должна быть.
Что значит наша? перебила я.
Ну, семейная. Мама говорит, раз мы поженились, значит, всё общее. И квартира в том числе.
Я усмехнулась. Бабушка, ты была права. Знала, что найдутся желающие.
Игорь, квартира моя. Добрачная. И я не собираюсь её ни с кем делить. Даже с тобой, если честно.
Он побледнел еще сильнее.
Ян, я не за этим пришел. Я пришел мириться. Я обещаю, мама больше не будет лезть. Я ей сказал: всё, хватит. Мы взрослые люди.
Сказал? удивилась я. И она согласилась?
Игорь замялся. Ну… не совсем согласилась. Но я поставлю ее на место. Честно.
Я смотрела на него и понимала, что хочу верить. Три дня одиночества сделали свое дело. Я скучала по его глупым шуткам, по тому, как он обнимает меня по утрам, по его бормотанию во сне.
Ладно, вздохнула я. Попробуем еще раз. Но если что — ты знаешь. Второго шанса не будет.
Он вскочил, обнял меня, закружил по кухне. Я улыбалась, но внутри сидел червячок сомнения. Слишком легко он сдался. Слишком быстро переобулся.
Ночь прошла хорошо. Мы даже любили друг друга, как в первые месяцы знакомства. Игорь старался, был нежным, говорил, как я ему нужна. Я почти расслабилась.
А утром грянул гром.
Я встала в семь, как обычно. Игорь еще спал, раскинувшись на кровати. Я накинула халат и пошла выносить мусор. Открыла дверь, вышла на лестничную клетку — и замерла.
У двери соседей, прямо на площадке, стоял чемодан. Большой, старый, дерматиновый, с потертыми углами. Я узнала его сразу. Тамара Петровна таскала этот чемодан на дачу каждое лето.
А рядом, прислонившись к стене, стояла сумка-тележка на колесиках, из которой торчали банки с соленьями.
Я огляделась. На площадке никого. Чемодан стоял сиротливо, как брошенный ребенок. Сердце ухнуло в пятки. Я вернулась в квартиру, тихо прикрыла дверь и пошла будить Игоря.
Игорь, вставай. Там это… чемодан.
Он приоткрыл один глаз. Какой чемодан?
Твоей мамы. На лестнице. Стоит.
Игорь сел на кровати, протер глаза. Лицо его вытянулось.
Не может быть. Ты обозналась.
Иди посмотри.
Он натянул штаны, выскочил в коридор. Я слышала, как скрипнула дверь, потом тишина. Потом шаги обратно. Игорь вернулся зеленый.
Ян, я не знаю, как это объяснить. Может, она пришла, а мы не слышали? Думала, оставит вещи и уйдет?
Ты сам-то в это веришь? прошептала я.
В этот момент в дверь позвонили. Не звонок, а настойчивая трель, длинная, без остановки. Я зажмурилась. Игорь пошел открывать.
С порога в прихожую влетела Тамара Петровна. Без чемодана, без сумки, но с таким видом, будто она здесь хозяйка, а мы так, квартиранты.
Ой, спите еще? Солнце уже вон где! А я с шести утра на ногах. Думала, вы мне дверь откроете, а вы спите. Пришлось чемодан оставить, тяжелый же. Игорек, занеси, чего стоишь?
Игорь замер на пороге. Я вышла из спальни, запахнув халат плотнее.
Тамара Петровна, вы что здесь делаете?
Свекровь посмотрела на меня с ласковой улыбкой, от которой у меня мурашки по спине побежали.
Яночка, здравствуй, милая. Я ж к вам. Насовсем. Игорек не сказал?
Она перевела взгляд на сына. Игорь открывал и закрывал рот, как рыба.
Мам, ты чего? Мы не договаривались.
А чего договариваться? Я мать. У меня там, дома, ремонт. Соседи сказали, трубы менять будут, стояки, грязь, шум. А у меня сердце больное, мне покой нужен. Поживу пока у вас. Неделю, другую. А там видно будет.
Я перевела дыхание. Спокойно, Яна, спокойно. Ты сильная.
Тамара Петровна, у нас однокомнатная квартира. Нам самим тесно.
Свекровь всплеснула руками.
Тесно? Да вы тут вдвоем, места полно. А я на диванчике посижу. Я не гордая. Игорек, занеси вещи, ну что ты копуша?
Игорь посмотрел на меня. В его глазах была такая знакомая мольба. Ян, может, ну на недельку? Пока трубы не поменяют?
Я сжала кулаки так, что ногти впились в ладони.
Нет, Игорь. Мы обсуждали это вчера. Ты обещал.
Тамара Петровна нахмурилась.
Чего это обсуждали? Меня, что ли? А меня спросили? Я, между прочим, мать. Имею право жить там, где сын. Или ты, Яна, думаешь, что квартира твоя, так и законы не писаны?
Она подбоченилась, приготовилась к бою. Я чувствовала, как внутри закипает ярость.
Законы писаны, Тамара Петровна. Собственник здесь я. И без моего согласия вы здесь жить не будете. Даже неделю.
Свекровь прищурилась, оглядела меня с головы до ног.
Ну-ну. Посмотрим, как ты с родной свекровью воевать будешь. Игорек, занеси вещи.
Игорь не сдвинулся с места. Он переминался с ноги на ногу и смотрел в пол. Я шагнула к двери, выглянула на площадку. Чемодан стоял, как проклятие.
Тамара Петровна, забирайте вещи и уходите. Добровольно.
А если не уйду? усмехнулась она. Вызовешь полицию? На мать мужа? Да тебя соседи осудят. Знаешь, что в нашем городе за такое бывает? Позор на всю жизнь.
Она села прямо на чемодан, сложила руки на груди и уставилась на меня с вызовом. Картина маслом: бедная больная женщина, которую гонят из дома.
Игорь, сделай что-нибудь, прошептала я.
Он поднял голову, посмотрел на мать, потом на меня, потом снова на мать.
Мам, может, правда, не надо так? Мы приедем, поможем с трубами. Я договорюсь, перенесу работы.
Свекровь закатила глаза.
Сынок, ты еще маленький, чтобы мать учить. Я лучше знаю, что мне надо. И потом, я же не просто так. Я помогать буду. Яна, ты же на работе целыми днями, а я и уберу, и сготовлю, и за Игорьком присмотрю. Нечего ему по разным ходить.
Последняя фраза была как пощечина. Я дернулась.
Каким таким разным?
Ну, мало ли, усмехнулась свекровь. Жена должна дома сидеть, мужа встречать, а не по коробкам шастать.
Я закрыла глаза. Господи, за что мне это? Я открыла их и посмотрела на Игоря. Он стоял, опустив голову. Молчал.
Игорь, я сейчас уйду. Или она, или я. Выбирай.
Тишина повисла в воздухе, густая, как кисель. Тамара Петровна смотрела на сына. Я смотрела на сына. Игорь молчал.
Потом он поднял глаза на мать.
Мам, прости. Я не могу. Яна права. Это ее квартира. Давай я тебе сниму гостиницу на пару дней, пока трубы не сделают? Я заплачу.
Свекровь побелела. Потом побагровела. Встала с чемодана, подхватила его за ручку.
Ах ты, тряпка! Мать променял на бабу! Да она тебя через месяц выгонит, как собаку! А я тебя рожала, ночей не спала! И вот благодарность!
Она дернула чемодан, но тот зацепился колесиком за порожек. Она дернула сильнее, чемодан перевернулся, крышка отлетела, и на пол посыпалось содержимое. Старые майки Игоря, его трусы, носки, какие-то банки, фотографии в рамках. Я увидела свадебное фото — наше с Игорем. В рамке. Стекло треснуло.
Я смотрела на этот разгром и чувствовала, что еще немного — и я закричу. Или засмеюсь. Или упаду в обморок.
Тамара Петровна суетливо собирала вещи, пихала их обратно в чемодан, бормоча проклятия. Игорь шагнул помочь, она оттолкнула его руку.
Не трогай! Сам теперь живи, как знаешь! Но запомни: я тебя предупреждала!
Она кое-как закрыла чемодан, подхватила сумку и, грохоча колесами по ступенькам, потащилась вниз. Мы стояли на площадке и смотрели ей вслед. Потом хлопнула дверь подъезда. Тишина.
Я выдохнула. Игорь повернулся ко мне, лицо у него было серое.
Прости, Ян. Я не знал, что она так.
Ты не знал? переспросила я. Ты правда не знал, что твоя мать способна на такое?
Он молчал. Мы зашли в квартиру. Я закрыла дверь и прислонилась к ней спиной. Ноги дрожали.
В этот день я не пошла на работу. Сказалась больной. Сидела на кухне, пила чай и смотрела в одну точку. Игорь крутился рядом, пытался гладить по голове, заглядывал в глаза. Я отстранялась.
Вечером он сказал, что сходит в магазин, купит продукты, приготовит ужин. Я кивнула. Лишь бы ушел, лишь бы не видел его лица.
Он ушел. Я сидела в тишине и слушала, как тикают часы. Минута, пять, десять. Потом звонок в дверь. Вернулся, что ли? Я открыла, даже не глядя в глазок.
На пороге стояла незнакомая женщина. Лет сорока, с усталыми глазами, в пуховом платке поверх пальто.
Здравствуйте, вы Яна? спросила она тихо.
Да, а вы кто?
Я Нина. Сестра Игоря. Можно войти? Мне поговорить надо. О маме.
Я смотрела на женщину в дверях и не знала, что сказать. Нина. Сестра Игоря. Мы виделись с ней всего пару раз за все время. На свадьбе она сидела тихо в уголке, пила сок и рано уехала, сославшись на головную боль. Потом мельком на каком-то семейном обеде, где Тамара Петровна командовала парадом, а Нина молчала, поддакивала и мыла посуду. Я помнила ее бледное лицо и потухший взгляд. Женщина за тридцать, которая до сих пор боится маму.
Проходите, растерянно сказала я, отступая в сторону.
Нина шагнула в прихожую, остановилась, огляделась. В руках она мяла край платка.
Я ненадолго, честно. Игорь скоро вернется?
В магазин ушел. За продуктами. А что случилось?
Нина вздохнула, скинула пальто прямо на коробку в углу, прошла на кухню и села на тот самый табурет, где еще недавно сидела ее мать, прижимая руку к сердцу.
Чаем напоите? спросила она тихо.
Я поставила чайник. Молча достала чашки, сахар, печенье. Нина смотрела, как я двигаюсь по кухне, и молчала. Тишина была тяжелая, давящая.
Яна, вы с Игорем хорошие, вдруг сказала она. Я сразу это поняла, когда увидела вас на свадьбе. Вы светились вся. А он рядом с вами вроде как человеком становился.
Я села напротив, обхватила горячую кружку ладонями.
Становился? А сейчас?
Нина отвела глаза.
Сейчас он опять под маму лег. Простите, что я так прямо. Но я знаю это всё. Я двадцать лет под ней пролежала.
Сколько вам лет? спросила я.
Тридцать пять. А кажется, что все шестьдесят. Знаете, я ведь замужем была. Хороший человек, добрый, Володя звали. Он меня любил, цветы дарил, на руках носил. А мама его сжила со света.
Я замерла с кружкой у губ.
Как сжила?
А так. Приходила каждый день. То посуду перемывала, то белье переглаживала, то советы давала. Володя сначала терпел, потом просил ее не приходить. А я не могла сказать. Боялась. Мама же, она же добра желает, как объяснишь? И она его достала. Через год он ушел. Сказал: или я, или твоя мать. Я выбрала мать. Дура.
Нина замолчала, уставилась в окно. Я смотрела на ее руки, тонкие, с обкусанными ногтями, и понимала, что она не врет. За этим лицом, за этими глазами стояла целая жизнь, раздавленная катком материнской любви.
А вы сейчас где живете? спросила я.
Одна. В маминой квартире. Вернее, в нашей. Она переехала к нам с Игорем, когда папа умер. А я там осталась. Так и живу. Работаю в бухгалтерии, прихожу, ужинаю, телевизор смотрю. И тишина. Такая тишина, что уши закладывает. Но я хотя бы дышу.
Она горько усмехнулась.
Я зачем пришла, Яна. Предупредить. Мама просто так не отстанет. Она сейчас злая, как собака. Игорек ей нужен. Не как сын, а как собственность. И квартира ваша ей нужна. Она уже говорила, что хорошо бы вас отсюда выжить и Игоря прописать. Чтобы, не дай бог, если с ней что, у него был угол.
Я похолодела.
Каким образом выжить?
Нина посмотрела на меня внимательно, изучающе.
Вы сильная. Я сразу поняла. Вы не сломаетесь. Но она будет давить по-другому. Она уже Игорю мозги пудрит. Говорит, что вы его не любите, что вам только квартира нужна, что вы его выгоните, как только надоест. И он верит. Потому что маму слушает всю жизнь.
Я вспомнила, как Игорь мялся на пороге три дня назад, как вернулся с цветами и обещаниями, как утром стоял и молчал, когда мать требовала впустить ее. И вера, которая еще теплилась где-то глубоко, начала таять.
Что мне делать, Нина? Разводиться?
Нина пожала плечами.
Я не знаю. Я только знаю, что надо быть готовой ко всему. Она может и в полицию накатать, что вы ее избили или вещи выбросили. Может соседям наврать с три короба. Она мастерица. Я вам вот что принесла.
Она полезла в карман кофты и вытащила сложенный вчетверо листок бумаги. Развернула, протянула мне.
Это копия. Оригинал у мамы в заначке, в серванте, за хрусталем. Я, когда мимо проходила, увидела. Нервы не выдержали, сфоткала на телефон, а потом распечатала.
Я взяла листок. Это был кредитный договор. На двести пятьдесят тысяч рублей. Заемщик — Игорь Сергеевич Сомов. Дата — полгода назад. Подпись стояла, похожая на Игореву. Назначение кредита — потребительские нужды.
Я не понимаю, подняла я глаза на Нину. Зачем Игорю кредит? Он говорил, что у него накопления есть, мы ремонт планировали из них делать.
Нина усмехнулась, но в глазах у нее была тоска.
А никаких накоплений нет. Мама его уговорила кредит взять. Сказала, что на ее имя не дадут, пенсия маленькая, а ей на ремонт срочно надо. Крыша потекла, представляете? А у нас в пятиэтажке крыша три года назад менялась. Ничего не течет. Она деньги забрала. Себе. Куда дела — не знаю. Может, припрятала. Может, Игоревы носки этими деньгами оплачивала, которые она ему передачки таскала. Он же ей каждый месяц отдает по пятнадцать тысяч. Сам платит. А живет с вами и вроде как на всем готовом.
У меня задрожали руки. Я отложила листок, боялась, что порву.
Он знает, что я знаю? прошептала я.
Нет. И не узнает, если вы не скажете. Но я подумала: если мама начнет войну, вам это пригодится. Покажете ему. Может, очнется.
Я смотрела на Нину и не верила. Зачем вы это делаете? Она же ваша мать.
Нина долго молчала. Потом подняла на меня глаза, и в них стояли слезы.
Потому что я не хочу, чтобы еще одна жизнь пропала. Я уже пропала. Игорь еще может спастись. А вы — тем более. Вы хорошая. Я вижу. И потом, знаете, устала я бояться. Пусть хоть кто-то скажет ей правду. Я не могу. А вы сможете.
Она встала, накинула пальто. У двери обернулась.
Вы это, будьте осторожны. Она просто так не сдастся. И за документами своими смотрите. Свидетельство о собственности, паспорт, все такое. Она может и украсть, если в дом зайдет. А зайдет она обязательно. Рано или поздно.
Дверь за Ниной закрылась. Я стояла в прихожей, сжимая в руке листок бумаги. Кредит. Двести пятьдесят тысяч. Мама забрала. Игорь платит. Молчит. Врет.
Через полчаса пришел Игорь. С пакетами, улыбчивый, довольный. Чмокнул меня в щеку, прошел на кухню, начал выкладывать продукты.
Ян, я тут курицу купил, сделаем твое любимое жаркое. И вино взял, помиримся окончательно. Ты прости меня за утро, я просто растерялся. Ну мама же, как ей сказать? Но ты не переживай, я все решил. Если она еще раз придет, я сам ее выгоню. Обещаю.
Я молчала. Смотрела, как он суетится, моет курицу, режет лук. И внутри все кипело.
Игорь, спросила я спокойно. А скажи мне, у тебя есть долги?
Он замер с ножом в руке. Повернулся ко мне медленно, как в замедленной съемке.
Какие долги? Нет у меня долгов.
Точно?
Ян, ты чего? С чего вдруг?
Я достала из кармана халата листок, развернула и положила на стол. Игорь подошел, взял, прочитал. Лицо его пошло пятнами. Сначала красными, потом белыми.
Откуда это? прошептал он.
Неважно. Это правда?
Он молчал. Смотрел в бумажку, как баран на новые ворота.
Игорь, я спрашиваю. Ты брал кредит? Полгода назад? И молчал? Мы собирали на ремонт, я откладывала с зарплаты, а ты платил мамины долги?
Он бросил нож в раковину, сел на табуретку, закрыл лицо руками.
Ян, я хотел сказать. Честно. Но она просила, понимаешь? У нее же пенсия маленькая, а на ремонт надо было. Я думал, мы быстро отдадим. Она обещала вернуть, как только с пенсии снимет. А потом…
А потом что?
А потом сказала, что это мой сыновний долг. И что я не имею права требовать с матери. И я платил. Просто платил. Чтобы ты не знала. Чтобы не ссориться.
Я села напротив. Смотрела на его сгорбленную спину, на руки, которые тряслись, и чувствовала только усталость. Огромную, тяжелую усталость.
Ты врешь мне полгода, Игорь. Каждый месяц. Ты говорил, что у тебя накопления, что мы скоро купим новую мебель, а сам носил деньги матери. И она стоит сейчас на чемоданах и требует, чтобы я ее пустила в дом, который я получила от бабушки? Ты понимаешь, как это выглядит?
Он поднял голову. Глаза у него были красные.
Я понимаю. Я дурак. Но что мне делать? Она мать. Я не могу ее бросить.
А меня? Ты меня можешь бросить? Ты уже бросил, когда ушел за ней в тот вечер. Ты бросил, когда молчал, пока она перекладывала мои вещи. Ты бросил, когда взял кредит и врал мне в глаза.
Я встала, подошла к окну. За стеклом темнело, зажигались фонари, кто-то гулял с собакой, обычная жизнь, где люди любят друг друга и не врут.
Игорь, мне нужен твой паспорт.
Зачем?
Дай сюда.
Он достал из кармана куртки паспорт, протянул мне. Я пролистала, нашла страницу с пропиской. Там стоял штамп: его старая прописка, в маминой квартире. Ко мне он так и не прописался. Я и не настаивала, думала, зачем, свои же люди.
Ты здесь не прописан, тихо сказала я. Это хорошо.
Ян, ты о чем?
О том, что завтра мы идем к нотариусу. Ты пишешь согласие, что не претендуешь на мою квартиру ни при каких обстоятельствах. Даже в случае развода. Даже в случае моей смерти. И мы это заверяем.
Он побледнел еще сильнее.
Ты мне не веришь?
А ты дал мне повод верить?
Игорь молчал долго. Потом кивнул.
Хорошо. Завтра сходим. Если тебе так спокойнее.
Мне так спокойнее, согласилась я. А сейчас иди в душ. Я пожарю курицу.
Он ушел, понурый, раздавленный. А я стояла у плиты, переворачивала куски мяса и думала о том, что сказала Нина. Будьте осторожны. За документами смотрите. Рано или поздно она зайдет.
Я посмотрела на холодильник. Там, в коробке с крупами, лежало мое свидетельство о собственности. На всякий случай я перепрятала его в морозилку, завернув в пакет с замороженными овощами. Туда она точно не полезет. Если вообще полезет.
Ужин прошел в молчании. Игорь ковырял вилкой в тарелке, я смотрела телевизор, не видя экрана. Легли спать рано, отвернувшись друг к другу спинами. Я долго не могла уснуть, слушала, как сопит Игорь, и думала о Нине. О том, сколько в ней боли и как она нашла в себе силы прийти и предупредить чужую по сути женщину.
А под утро мне приснился сон. Будто я иду по длинному коридору, а вокруг двери, и за каждой сидит свекровь и перекладывает мои вещи. Я открываю одну дверь, вторую, третью — везде она. И смеется. Я проснулась в холодном поту. Рядом было пусто.
Я села на кровати. Часы показывали шесть утра. Игоря не было. Я встала, прошла на кухню. Пусто. В ванной — пусто. Куртки на вешалке нет. Обуви тоже.
Я подошла к холодильнику, открыла морозилку. Пакет с овощами лежал на месте. Я развернула его. Свидетельство было там. Я выдохнула.
А потом я увидела записку на столе, придавленную кружкой. Почерк Игоря, кривой, торопливый.
Ян, прости. Мама звонила, у нее сердце прихватило, скорая увезла. Я поехал в больницу. Вернусь, как освобожусь. Люблю.
Я смяла записку и бросила в мусорку. Сердце прихватило. Как удобно. Всегда это сердце. Скорая. Больница. И сын бежит, как дрессированная собачка.
Я села на табуретку, обхватила голову руками. Что дальше? Что мне делать? Ждать? Бороться? Бежать?
В кармане халата зазвонил телефон. Незнакомый номер. Я ответила.
Яна? Голос Нины, взволнованный, срывающийся. Яна, вы спите?
Не сплю. А что?
Мама в больнице. Но не с сердцем. Она упала с лестницы. Сама. Я видела. Она специально, Яна. Она специально пошла на лестницу и упала, когда соседка выходила. Чтобы все видели. Чтобы Игорь прибежал. Чтобы вы были виноваты. Я все видела в окно.
Я замерла. Телефон чуть не выпал из рук.
Что вы говорите?
Я правду говорю. Она врет, Яна. Всегда врет. Я устала молчать. Вы приезжайте в больницу. Сами все увидите. Городская, третье отделение, палата двенадцать. Я вас там встречу. Только Игорю не говорите, что я звонила.
Связь оборвалась. Я стояла посреди кухни, сжимая телефон, и смотрела на часы. Полседьмого утра. За окном светало.
Я оделась, накинула куртку, сунула ноги в сапоги. На мгновение замерла у двери. Может, не надо? Может, плюнуть и забыть? Пусть сами разбираются со своими больными играми?
Но любопытство и страх победили. Я вышла из квартиры, закрыла дверь на два оборота и побежала вниз по лестнице. Городская больница, третье отделение. Я ехала в маршрутке и смотрела в окно на серое утро. В голове крутилась только одна мысль: зачем она это делает? Зачем?
Ответ я получила через час, стоя в коридоре больницы, глядя, как из палаты выходит заплаканная Тамара Петровна, прижимаясь к плечу сына. Игорь поддерживал ее, гладил по голове, а она шептала:
Она меня, сынок, она меня довела. Невестка твоя. Я к вам с добром, а она меня выгнала. Я шла, думала, как помириться, и упала. Это она виновата. Если бы не она, я бы дома сидела, не шастала по лестницам.
Игорь поднял глаза и увидел меня. В его взгляде было столько боли и столько злости, что я сделала шаг назад.
Яна? Что ты здесь делаешь?
Я смотрела на свекровь. Она улыбалась мне сквозь слезы. Тонко, победоносно, как кошка, которая загнала мышь в угол.
Я стояла в коридоре больницы и смотрела, как свекровь улыбается мне сквозь наигранные слезы. Игорь поддерживал ее под локоть, и во взгляде его было столько злости, сколько я никогда не видела.
Яна, ты зачем пришла? повторил он. Чтобы добить маму?
Я открыла рот, но слова застряли в горле. Тамара Петровна всхлипнула, уткнулась носом в плечо сына.
Игорек, уведи меня отсюда. Я не могу на нее смотреть. Она же меня в гроб вгонит.
Тут из-за угла вынырнула Нина. Бледная, с кругами под глазами, в том же пуховом платке поверх пальто. Она подошла ко мне, встала рядом, сжала мою руку ледяными пальцами.
Мама, хватит, сказала она громко. Хватит врать.
Тамара Петровна дернулась, будто ее ударили. Повернулась к дочери, и лицо ее мгновенно изменилось. Слезы высохли, глаза стали колючими, как льдинки.
Ты что сказала, доченька?
Я сказала: хватит врать. Я видела, как ты упала. Ты сама пошла на лестницу, посмотрела по сторонам, дождалась, когда тетя Клава из двадцать седьмой выйдет, и села на ступеньку. А потом закричала. Я из окна смотрела. Я все видела.
Игорь переводил взгляд с матери на сестру и обратно. Рука его, поддерживавшая мать, дрогнула.
Нина, ты что несешь? прошептал он. Мама в больнице, а ты…
А я правду говорю, перебила Нина. Ты сколько еще будешь слепым котенком ходить? Она тебя всю жизнь доит. Папу до инфаркта довела, моего Володю выжила, теперь за вас взялась. А Яна просто не дает ей сесть на шею, поэтому она ее и ненавидит.
Тамара Петровна выпрямилась. Больная спина, больное сердце — все исчезло. Перед нами стояла разъяренная женщина, готовая рвать и метать.
Ах ты тварь неблагодарная! зашипела она на Нину. Я тебя рожала, я тебя кормила, а ты на мать с клеветой? Да у тебя совести нет! И ты, Игорь, слушай сюда: или ты сейчас с этой выгоняешь, или я тебя прокляну. Слышишь? Прокляну!
Игорь побелел. Он стоял между матерью, женой и сестрой, и лицо у него было такое растерянное, что мне захотелось закричать. Или заплакать.
Из палаты высунулась медсестра, молодая, строгая, в накрахмаленном колпаке.
Вы чего здесь шумите? Больница, между прочим. Прекратите немедленно, а то охрану вызову.
Тамара Петровна мгновенно сменила тактику. Схватилась за сердце, закатила глаза, ойкнула.
Доченька, мне плохо. Игорек, веди меня в палату.
Игорь механически подхватил ее под руку, повел обратно в палату. На нас с Ниной он даже не взглянул. Дверь закрылась.
Мы стояли в коридоре. Мимо прошмыгнула медсестра, бросив на нас подозрительный взгляд. Нина взяла меня за локоть, потянула в сторону выхода.
Пойдемте отсюда, Яна. Здесь нам делать нечего.
Мы вышли на крыльцо больницы. Утро было серое, моросил дождь. Нина достала сигарету, закурила дрожащими руками.
Простите, что втянула, сказала она тихо. Я думала, если приеду, при вас скажу, может, он очнется. Дура.
Я смотрела на мокрый асфальт, на капли, стекающие с козырька, и чувствовала пустоту внутри. Такую гулкую, холодную, что зубы сводило.
Нина, а вы сами? Почему вы от нее не уедете? Квартира же ваша теперь?
Нина горько усмехнулась, выпустила дым.
Квартира наша. То есть ее и моя. Приватизировали давно, когда папа жив был. У меня доля, у нее доля. Я пыталась продать, разъехаться. Так она такой скандал закатила, что соседи милицию вызывали. Сказала, что я ее из дома выгоняю, что она помрет без меня. Я и сдалась. Слабая я, Яна. А вы сильная. Вы не сдавайтесь.
Я покачала головой.
А смысл? Если Игорь не видит, если он каждый раз за ней бежит, как телок на веревочке, что мне делать? Разводиться?
Нина докурила, затоптала окурок.
Это вам решать. Но если решите уходить, я помогу. Свидетельницей буду. Про кредит расскажу. Про то, как она Игоря обрабатывала. В суде все расскажу.
Я посмотрела на Нину. В ее глазах стояла такая решимость, какой я в ней раньше не видела. Наверное, когда человеку терять нечего, он становится сильным.
Спасибо, Нина. Я подумаю.
Мы попрощались. Я села в маршрутку, поехала домой. В голове был туман. Хотелось лечь и не вставать. Но дома ждал разгром. Я это чувствовала.
Дверь была не заперта. Я точно помнила, что закрывала на два оборота. А тут ручка повернулась, и дверь открылась. Я вошла в прихожую и замерла.
В квартире кто-то был. Я слышала шаги на кухне, шорох, звон посуды. Сердце ухнуло в пятки. Грабители? Я огляделась в поисках хоть какого-то оружия. Взгляд упал на зонт в углу. Схватила его, на цыпочках двинулась на кухню.
Из кухни вышла женщина. Полная, незнакомая, в халате поверх платья, с мокрой тряпкой в руках. Увидела меня, всплеснула руками.
Ой, Яночка, здравствуйте, а я тут убираюсь. Вы не пугайтесь, я тетя Валя, соседка с пятого этажа. Меня Тамара Петровна попросила, пока ее нет, порядок навести. Ключи дала.
Я выдохнула. И снова напряглась.
Какие ключи?
Ну от вашей квартиры. Сказала, что вы разрешили, что вы на работе, а ей в больнице лежать, и за квартирой присмотреть надо. Я и пришла. Уже полы помыла, посуду перемыла, белье в шкафу перебрала. А то у вас, извините, бардак небольшой.
У меня потемнело в глазах. Я прислонилась к стене, чтобы не упасть.
Тетя Валя, откуда у нее ключи?
Соседка удивилась.
Так не знаю. Сказала, свои. Вы, говорит, не волнуйтесь, я мать, имею право. Я и пришла. А что не так?
Я закрыла глаза. Ключи. У свекрови ключи от моей квартиры. Игорь. Только он мог дать. Или она сама сделала дубликат, пока мы на работе, пока Игорь дома один, пока я в больнице. Когда угодно.
Тетя Валя, сказала я как можно спокойнее, спасибо вам большое за помощь, но больше приходить не надо. Это недоразумение. Я не просила убираться. И ключи у вас откуда?
Соседка растерянно протянула мне связку.
Вот эти. Тамара Петровна дала. Сказала, свои.
Я взяла ключи. На связке были два ключа. Один от входной двери, второй, маленький, от почтового ящика. Я сжала их в кулаке так, что металл впился в ладонь.
Спасибо, тетя Валя. Я провожу вас.
Я выпроводила соседку, закрыла дверь и обессиленно сползла по стене на пол. Сидела в прихожей, смотрела на свои сапоги, с которых натекали лужицы талого снега, и не знала, плакать или смеяться.
Потом встала, прошла на кухню. Открыла холодильник. Морозилка была открыта, пакет с овощами вытащен и брошен в раковину. Я рванула к нему, разорвала пакет. Замороженная кукуруза, горошек, кусочки перца. Свидетельства не было.
Я обыскала всю кухню. Заглянула в шкафы, в ящики, под стол, за батарею. Пусто. Потом побежала в спальню. Шкаф был открыт, мои вещи переложены, белье перебрано. Я опустилась на колени, заглянула под кровать. Пусто. В ванной, в туалете, в кладовке. Нигде.
Свидетельство о собственности исчезло.
Я села на пол в спальне, обхватила голову руками. В голове стучала одна мысль: тетя Валя. Или сама Тамара Петровна, когда была здесь вчера? Или сегодня утром, пока меня не было?
Телефон зазвонил. Я посмотрела на экран. Игорь.
Алло, прохрипела я.
Ян, ты дома? Слушай, мы тут с мамой. Она очень плоха, врачи сказали, неделю минимум в больнице. Я побуду с ней. Ты как?
Я молчала. Сжимала телефон так, что косточки побелели.
Ян? Ты слышишь?
Игорь, спросила я тихо. Ты давал маме ключи от нашей квартиры?
Пауза. Слишком длинная.
Какие ключи?
От нашей двери. Она сегодня прислала соседку убираться. И сказала, что ключи у нее свои.
Игорь молчал. Я слышала его дыхание, слышала, как на заднем плане всхлипывает свекровь.
Ян, я не знаю. Может, она сделала дубликат, пока мы на работе? Я не давал. Честно.
Честно, повторила я. Ты знаешь, я уже перестала понимать, что для тебя честно, а что нет.
Я положила трубку. Посмотрела на свои руки. Они тряслись. Я встала, подошла к окну. За стеклом моросил дождь, люди спешили по делам, машины шуршали шинами по мокрому асфальту. Обычная жизнь.
А у меня только что украли документы на квартиру.
Я набрала Нину.
Алло, Нина, это снова я. У меня пропало свидетельство о собственности. Из морозилки. Тетя Валя, соседка, сказала, что мама послала ее убираться. Ключи у мамы.
Нина выругалась длинно и грязно. Я даже удивилась, откуда тихая Нина знает такие слова.
Яна, заявление в полицию пишите. Срочно. Я поняла, зачем ей документы.
Зачем?
Она хочет прописать Игоря. Без вашего ведома. Если у нее свидетельство, она может попробовать. Или, хуже того, оформить дарственную от вашего имени. Это, конечно, липа, экспертиза покажет, но пока будете разбираться, она Игоря пропишет, и все, выселить его станет проблемой. Бегом в полицию.
Я похолодела.
Нина, но как она оформит дарственную? Меня же нет, подпись не моя.
Нина вздохнула.
Вы плохо знаете мою мать. Она на все способна. Может, подделает. Может, Игоря уговорит соврать, что вы дали согласие. А он, дурак, согласится. Он же не понимает, что делает.
Я заметалась по комнате.
Что мне делать? Куда идти?
В полицию, говорю. И к нотариусу. Заявите, что документ утерян, подайте на восстановление. И напишите заявление, что подозреваете кражу. Хотя бы зафиксируете факт. И еще, Яна, паспорт свой проверьте. Он на месте?
Я бросилась в прихожую, к вешалке, где висела моя сумка. Паспорт был внутри. Я выдохнула.
Паспорт на месте.
Слава богу. Спрячьте теперь в другое место. Или с собой носите. Мало ли.
Я пообещала, положила трубку и начала одеваться. Полиция, нотариус, МФЦ. Я не знала, сколько времени это займет, но сидеть сложа руки не могла.
В дверь позвонили.
Я замерла. Опять? Осторожно подошла к двери, посмотрела в глазок. На площадке стояла тетя Валя, соседка. И с ней еще две женщины, соседки снизу, я их видела пару раз в лифте.
Яна, откройте, мы знаете, зачем пришли, затараторила тетя Валя. Мы хотим с вами поговорить. По-соседски.
Я открыла. Три пары глаз уставились на меня с плохо скрываемым любопытством.
Что случилось? спросила я настороженно.
Тетя Валя шагнула вперед, почти втолкнула меня в прихожую, остальные втиснулись следом. В моей маленькой прихожей стало тесно.
Мы это, Яночка, поговорить пришли. Вы уж извините, что без приглашения, но дело серьезное. Тут Тамара Петровна, свекровь ваша, по подъезду слухи распускает. Говорит, что вы ее из дома выгнали, что она на лестнице ночевала, что у нее сердце прихватило из-за вас, и теперь она в больнице. И что вы, в общем, нехорошая женщина. А мы люди простые, нам правду знать охота. А то соседи уже шепчутся, вон, говорят, в третьей квартире невестка зверь, свекровь на мороз выставила.
Я смотрела на этих трех женщин, и во мне закипала такая злость, что я едва сдерживалась, чтобы не закричать.
Она сказала, что я выгнала ее на лестницу? уточнила я ледяным голосом.
Ну да, закивали соседки. Говорит, пришла помочь, а вы ее вышвырнули, вещи выкинули, чемодан на площадку. Она, бедная, чуть не замерзла, пока сын не приехал.
Я усмехнулась. Горько, зло.
Хотите правду? спросила я. Хотите, расскажу, как было?
И я рассказала. Все. Как она вломилась в сапогах, как перекладывала мои вещи, как требовала остаться ночевать, как Игорь ушел за ней, как она оставила чемодан под дверью, как требовала впустить ее жить насовсем. Рассказала про кредит, про Нину, про сегодняшнюю уборку и пропавшее свидетельство.
Соседки слушали, раскрыв рты. Тетя Валя даже присела на коробку в углу.
Ох ты ж господи, прошептала она. А мы и поверили. Она же такая ласковая, такая приветливая всегда. Кто ж знал.
Потому и верите, ответила я устало. Потому что она всегда ласковая с чужими. А с родными — зверь. Я не знаю, что мне теперь делать. У меня документы на квартиру пропали. Я думаю, это она взяла, пока я в больницу ездила. Или через вас, тетя Валя.
Соседка побледнела.
Яночка, да я не брала ничего! Я только убиралась, как она просила. Честное слово!
Я верю, что не брали. Но ключи у нее. Она могла зайти сама, пока меня не было. Вы когда пришли?
Да утром, часиков в девять. Она позвонила, сказала, вы разрешили, ключи под ковриком лежат. Я и зашла.
Под ковриком, горько усмехнулась я. Значит, у нее был доступ. Спасибо, тетя Валя. Я пойду в полицию.
Соседки засуетились, начали прощаться, наперебой обещая рассказать всем правду. Я закрыла за ними дверь и обессиленно прислонилась к косяку.
Телефон снова зазвонил. Игорь.
Ян, ты где? Я приехал домой, тебя нет. Мама звонила, плачет, говорит, ты на нее в полицию накатала? Заявление написала? Ты что творишь?
Я глубоко вздохнула.
Игорь, я еще ничего не написала. Но собираюсь. Потому что твоя мать украла у меня документы на квартиру. И я не знаю, зачем. Но догадываюсь.
Тишина. Потом его голос, растерянный.
Какие документы? Не может быть. Ты ошиблась.
Я не ошиблась, Игорь. И если ты сейчас же не приедешь и мы не поговорим нормально, без мамы, я завтра подаю на развод и заявление в полицию. Выбирай.
Я положила трубку. Подошла к окну, посмотрела на дождь. Руки дрожали, но внутри появилась странная холодная решимость. Хватит. Я больше не буду никому ничего доказывать. Моя квартира. Моя жизнь. И мои правила.
Три часа ночи. Я сидела на кухне, сжимая в руках кружку с остывшим чаем, и смотрела на дверь. Игорь обещал приехать. Сказал: сейчас буду. Это было пять часов назад.
За окном давно стемнело, фонари светили тусклым желтым светом, и редкие машины шуршали по мокрой дороге. Я думала о том, как быстро рухнула моя жизнь. Еще неделю назад мы распаковывали коробки, строили планы, и я верила, что все будет хорошо. Наивная.
Звонок в дверь разорвал тишину, как выстрел. Я вздрогнула, пролила чай на стол. Подошла к двери, посмотрела в глазок. Игорь. Стоял, прислонившись лбом к косяку, плечи опущены, руки в карманах куртки.
Я открыла. Он поднял голову, и я увидела его лицо. Красные глаза, темные круги, трехдневная щетина. Он выглядел лет на десять старше.
Прости, что так долго, сказал он хрипло. Маму из больницы выписывать пришлось. Срочно. Сама настояла.
Я отошла в сторону, пропуская его. Он зашел, стянул куртку, бросил на коробку. Прошел на кухню, сел на тот же табурет, где всегда сидела его мать. Я села напротив.
Как она? спросила я без интереса, просто чтобы заполнить тишину.
Игорь поморщился.
В порядке. Достаточно хорошо, чтобы бегать по инстанциям.
Я насторожилась.
Каким инстанциям?
Он посмотрел на меня долгим, тяжелым взглядом.
Ян, я дурак. Я только сейчас понял, что происходит. Она сегодня, пока я за лекарствами ходил, куда-то уезжала. Я не придал значения. А когда вернулся, она была довольная, как кот, который сметану сожрал. И все время телефон прятала. Я залез в ее сумку, пока она в душе была.
Он полез во внутренний карман куртки, висящей на спинке стула, и вытащил сложенный листок. Протянул мне. Я развернула. Это была копия моего свидетельства о собственности. И какая-то доверенность. От моего имени. На имя Тамары Петровны Сомовой. Право представлять интересы, право подписывать документы, право распоряжаться недвижимостью.
У меня потемнело в глазах.
Она что, идиотка? прошептала я. Думает, это прокатит? Здесь же подпись не моя!
Игорь покачал головой.
Она не идиотка. Она пошла к нотариусу, с которым давно знакома. Тетя Зина, мамина подруга. Работает в нотариальной конторе на окраине. Я туда съездил, пока мама спала. Тетя Зина подтвердила: мама приходила, просила оформить доверенность. Сказала, что ты сама хочешь, но занята, просила передать документы. Тетя Зина сначала отказалась, а мама ей пригрозила старым долгом. Оказывается, мама давала ей деньги лет пять назад, и теперь шантажирует.
Я сжала бумажку в кулаке.
Она хотела оформить доверенность, чтобы продать квартиру? Чтобы выставить меня на улицу?
Игорь закрыл лицо руками.
Я не знаю, Ян. Я уже ничего не знаю. Я всю жизнь думал, что мама меня любит, что она желает добра. А она просто использует. Всех. Меня, Нину, папу при жизни пилила, теперь тебя.
Я смотрела на него и чувствовала, как злость потихоньку уходит. Остается только усталость и пустота.
Что теперь делать будешь? спросила я.
Он поднял на меня глаза, и в них стояла такая боль, что у меня сердце сжалось.
Я хочу все исправить. Если ты дашь мне шанс.
Я молчала долго. Смотрела в окно, где начинало светать. Потом перевела взгляд на Игоря.
Шанс, говоришь. А что ты сделаешь? Снова побежишь к ней, когда она позвонит и скажет, что умирает?
Нет. Я пойду в полицию. Заберу заявление у тети Зины, если оно уже не оформлено. И маме скажу все, что я о ней думаю. При тебе скажу.
Я усмехнулась.
При мне она опять в обморок упадет.
Игорь покачал головой.
Не упадет. Я ей больше не верю.
Мы сидели до утра. Пили чай, молчали, иногда перебрасывались фразами. В шесть утра Игорь ушел в душ, а я набрала Нину.
Нина, приезжайте. Кажется, сегодня решается все.
Она приехала через час. Бледная, но решительная. В руках держала старый диктофон.
Яна, я всю ночь думала. Я принесла то, что боялась включить десять лет. Здесь записи мамы. Как она учила меня мужа обманывать, как говорила, что надо выбить из него побольше денег, как радовалась, когда Володя ушел. Это, наверное, пригодится.
Я обняла ее. Мы стояли в прихожей, две женщины, которых объединила одна беда.
В одиннадцать утра в дверь позвонили. Я открыла. На пороге стояла Тамара Петровна. Свежезавитая, в новом пальто, с победной улыбкой на лице.
Здравствуй, Яночка, пропела она. Я к тебе по делу. Игорек здесь?
Я отошла. Она вошла, увидела Нину, и улыбка сползла с ее лица.
И ты здесь? Отлично. Вся семейка в сборе. Значит, так, Яна. Я пришла сообщить тебе хорошую новость. Я теперь твой законный представитель. Вот документ.
Она достала из сумки бумагу, помахала в воздухе.
Так что теперь мы будем решать вопросы по квартире вместе. А ты, доченька, добавила она, поворачиваясь к Нине, со мной больше не ссорься, а то без доли останешься.
Из кухни вышел Игорь. Тамара Петровна расцвела.
Сынок! Ты здесь! Отлично! Скажи своей жене, чтобы собирала вещи. Мы тут небольшой ремонт затеяли, а ей лучше временно к маме съездить, погостить.
Игорь подошел к матери. Взял у нее из рук бумагу, посмотрел, разорвал пополам, потом еще раз, и еще. Бросил обрывки на пол.
Мама, хватит.
Тамара Петровна замерла. Лицо ее пошло красными пятнами.
Ты что творишь, щенок?
Я ничего не творю. Я просто перестал быть твоей марионеткой. Ты украла документы у Яны. Ты подделала доверенность. Ты взяла на меня кредит и заставила платить. Ты довела папу до инфаркта. Ты выгнала Володю от Нины. Хватит.
Свекровь открыла рот, закрыла. Потом зашипела, как змея.
Да как ты смеешь! Я мать! Я жизнь на вас положила! А вы… Да я вас прокляну! Я в полицию пойду, скажу, что вы меня избили, что ограбили!
Нина шагнула вперед и включила диктофон. Из динамика раздался голос Тамары Петровны: И запомни, дочка, мужика надо держать в страхе. Деньги тайком откладывай, на его имя кредиты бери, а он пусть платит. А если уйдет, скажи, что детей от него ждешь, припугни алиментами. Все мужики козлы, их только так и надо.
Свекровь побелела. Бросилась к Нине, попыталась вырвать диктофон, но Игорь перехватил ее руку.
Не трогай.
Тамара Петровна замерла. Посмотрела на сына, на дочь, на меня. В ее глазах промелькнуло что-то похожее на страх.
Вы… вы все пожалеете, прошептала она.
Нет, мама, сказала Нина. Это ты пожалеешь. Я иду в полицию. С этими записями. И с кредитным договором. И с показаниями тети Зины, которая уже готова рассказать, как ты ее шантажировала.
Свекровь покачнулась. Схватилась за сердце. Но на этот раз никто не бросился к ней с валокордином. Мы стояли и смотрели.
Игорь, сынок, позвони в скорую, мне плохо, прошептала она.
Позвоню, мама, спокойно ответил Игорь. Но сначала ты ответишь на вопросы полиции. А скорая подъедет, когда приедет. Если приедет.
Тамара Петровна выпрямилась. Сердце перестало болеть мгновенно.
Ну и оставайтесь тут все. Одна, без матери. Посмотрю я, как вы проживете. Я ухожу. Но запомните: я еще вернусь. И тогда вы пожалеете, что родились на свет.
Она развернулась и вышла, хлопнув дверью так, что штукатурка посыпалась.
Мы стояли в прихожей и молчали. Потом Нина выдохнула и села прямо на пол.
Свобода, прошептала она. Кажется, я свободна.
Игорь подошел ко мне, взял за руку.
Ян, я знаю, я виноват перед тобой. Если ты захочешь развестись, я пойму. Но если дашь мне шанс, я докажу, что могу быть другим.
Я смотрела на него и думала. О том, сколько всего случилось за эту неделю. О том, что впереди еще суды, полиция, разбирательства. О том, что свекровь просто так не сдастся.
Я не знаю, Игорь, ответила я честно. Я устала. Давай не сейчас. Давай сначала закончим это все.
Он кивнул, отпустил руку.
Я все понял.
Через три дня мы втроем — я, Игорь и Нина — сидели в кабинете следователя. Нина принесла диктофон, я принесла кредитный договор, Игорь написал заявление о мошенничестве. Тетя Зина, нотариус, тоже дала показания, надеясь на снисхождение за соучастие.
Следователь, женщина лет пятидесяти с усталыми глазами, слушала нас молча, листала бумаги.
Дело сложное, сказала она наконец. Мошенничество, покушение на подлог, шантаж. Если все подтвердится, вашей свекрови грозит реальный срок. Но вы должны понимать: она ваша родственница. Может, не надо доводить до суда? Миром бы разошлись?
Я посмотрела на Нину. Нина покачала головой.
Мы пробовали миром, сказала она тихо. Двадцать лет пробовали. Больше не хотим.
Следователь вздохнула, кивнула.
Хорошо. Будем работать.
Мы вышли из здания полиции. На улице светило солнце, таял снег, с крыш капало. Весна.
Нина остановилась, подставила лицо солнцу.
Яна, я квартиру продаю, сказала она. Свою долю. Маме оставлю ее долю, пусть живет одна. А я уеду. В другой город. Начну новую жизнь.
Я обняла ее.
Ты молодец. У тебя все получится.
Она улыбнулась, впервые за все время по-настоящему.
И у тебя тоже.
Игорь стоял в стороне, курил, хотя бросил полгода назад. Подошел, когда Нина ушла.
Ян, можно я вернусь домой? Не насовсем, просто пожить, пока все не утрясется? Обещаю, не буду мешать.
Я посмотрела на него. Потом на небо, на солнце, на лужи, в которых отражались облака.
Возвращайся, Игорь. Только теперь на моих условиях.
Он кивнул.
Я согласен на любые.
Месяц спустя Тамаре Петровне предъявили обвинение. Она пыталась давить на жалость, плакала в суде, хваталась за сердце, но судья уже видел эти спектакли. Ей запретили приближаться ко мне и к Нине. Игорь написал заявление на развод. Я не стала возражать. Мы разъехались по-хорошему, без скандалов. Он снял комнату, нашел нормальную работу, начал выплачивать кредит сам. Иногда звонил, спрашивал, как дела. Мы даже пару раз встречались, пили кофе, говорили ни о чем. Друзья. Наверное, это лучший исход.
Нина уехала в Краснодар. Пишет редко, но когда пишет, чувствуется, что она дышит полной грудью. Нашла работу, снимает квартиру, говорит, что влюбилась. Я рада за нее.
А я осталась в своей квартире. Разобрала все коробки, купила новую мебель, повесила шторы, которые нравятся мне, а не свекрови. По вечерам я сижу на кухне, пью чай, смотрю на тополя за окном и чувствую покой. Настоящий, глубокий покой.
Иногда мне кажется, что бабушка смотрит на меня сверху и улыбается. Ты выстояла, внучка. Ты не отдала наш дом.
Свекровь звонила один раз. Извинялась. Просила простить. Я выслушала и положила трубку. Прощать или нет — я еще не решила. Но пускать обратно в свою жизнь — точно нет.
Моя квартира. Моя крепость. Мои правила.
Прошло полгода.
Я сидела на своей кухне, пила утренний кофе и смотрела в окно. За окном цвели яблони во дворе, солнце заливало подоконник, и даже пыль в лучах света казалась золотой. Хорошо. Спокойно. Моя квартира окончательно стала моей. Я переклеила обои в спальне, купила новый диван, разобрала все коробки до последней. Даже балкон застеклила, о чем давно мечтала.
Игорь звонил редко. Раз в неделю, спросить, как дела, не нужно ли помочь. Мы виделись пару раз — он завозил мои книги, которые случайно оказались в его сумке при разъезде, и один раз мы вместе пили кофе в кофейне на первом этаже. Говорили о работе, о новостях, о погоде. О маме он не упоминал, и я не спрашивала. Нина писала из Краснодара восторженные сообщения: она встретила мужчину, инженера, разведенного, с двумя детьми. Дети ее обожали, мужчина носил на руках. Свекрови, то есть уже бывшей свекрови, Тамары Петровны, не было слышно. Судебные разбирательства затянулись, ей дали условный срок за мошенничество и попытку подлога, но запретили приближаться ко мне. Я вздохнула с облегчением.
В то утро я допила кофе, собралась на работу — я устроилась в новую компанию, с хорошей зарплатой и адекватным начальником. Надела туфли, взяла сумку, уже открыла дверь — и замерла.
На пороге стояла женщина. Худенькая, седая, в старой куртке, с огромной сумкой в руках. Она подняла на меня глаза, и я узнала их. Глаза Тамары Петровны. Но лицо было другое — изможденное, осунувшееся, без следа той наглой уверенности, которая была раньше.
Здравствуй, Яна, сказала она тихо.
Я не ответила. Стояла, вцепившись в ручку двери, и не знала, что делать. Закрыть дверь? Вызвать полицию? Выслушать?
Я знаю, ты имеешь полное право меня выгнать, продолжила она. Я не для себя прошу. Я на минуту. Умоляю.
Голос у нее дрожал. Я вглядывалась в ее лицо и не находила прежней свекрови. Передо мной стояла старая, больная женщина с трясущимися руками.
Зачем вы пришли? спросила я холодно. Нам запрещено общаться.
Я знаю. Я не нарушу запрет. Я просто… Яна, можно я сяду? Я с поезда, всю ночь ехала, ноги не держат.
Я колебалась. Сердце колотилось где-то в горле. Но что-то внутри — то ли жалость, то ли любопытство — заставило меня отступить в сторону.
Заходите. Только быстро.
Она вошла, оглядела прихожую, и глаза ее наполнились слезами. Странно было видеть свекровь плачущей. Она всегда была железной леди, даже когда падала в обмороки.
Красиво у тебя, прошептала она. По-другому совсем. Уютно.
Я провела ее на кухню. Она села на тот же табурет, тяжело опираясь на стол. Руки ее тряслись, когда она ставила сумку на пол.
Яна, я пришла просить прощения, сказала она, глядя в стол. Не для себя. Себя мне не простить. Я пришла, потому что умираю.
Я вздрогнула.
Что значит умираете?
Рак, коротко ответила она. Третья стадия. Мне полгода дали, может, меньше. Я не за этим пришла, не за жалостью. Я пришла сказать тебе правду. Всю. И попросить об одном деле.
Я молчала. Смотрела на ее седые волосы, на морщины, которых раньше не замечала. Наверное, они всегда были, просто я не хотела видеть.
Яна, я всю жизнь боялась, что останусь одна. Понимаешь? Мой муж, царство ему небесное, он меня не любил. Женился, потому что я забеременела Ниной. А я его любила. Дура. Всю жизнь доказывала, что я хорошая, что я лучше всех, а он все равно на сторону смотрел. Потом умер, а я осталась с этой болью. И детей своих я тоже боялась потерять. Особенно Игоря. Он мой любимчик был, мой свет в окошке. А когда ты появилась, я поняла, что ты его у меня забираешь. И озверела.
Она заплакала. Плакала тихо, без всхлипов, просто слезы текли по щекам и капали на стол.
Я дура старая, думала, если Игоря при себе удержу, то и жить ради чего будет. А вышло, что я и его потеряла, и Нину, и тебя чуть не угробила. И себя.
Я протянула ей салфетку. Она взяла, промокнула глаза.
Яна, я кредит этот… Я не для себя брала. Я хотела Игорю помочь. Думала, начну свой маленький бизнес, печь пирожки на заказ, разбогатею, ему квартиру куплю, чтобы он от тебя независим был. А прогорела. Дура. Кому сейчас мои пирожки нужны? Все в супермаркеты ходят.
Она горько усмехнулась.
И ключи я взяла. И документы. И доверенность эту дурацкую. Я думала, если прописать Игоря, он навсегда со мной останется. А он ушел. И правильно сделал.
Я слушала и не верила. Тамара Петровна, которая всегда была врагом номер один, сидела на моей кухне и плакала. И в каждом ее слове была такая боль, что у меня самой глаза защипало.
Зачем вы пришли? спросила я снова, мягче.
Она подняла на меня глаза.
Я хочу, чтобы ты передала Игорю и Нине одно письмо. После моей смерти. И вот это.
Она полезла в сумку и вытащила пухлый конверт и коробку, перевязанную бечевкой.
В конверте — моя предсмертная воля. Не судебная, просто письмо. Чтобы они знали, что я их любила. По-своему, криво, дурацки, но любила. А в коробке… В коробке деньги. Все, что осталось от продажи моей доли в квартире. Я квартиру продала. Двухкомнатную, нашу с Ниной. Она свою долю уже продала, уехала, а я свою продала теперь. Деньги разделила. Половина Нине, половина Игорю. Здесь двести тысяч на каждого. Немного, но хоть что-то. Квартира старая, дешево ушла.
Она подвинула коробку ко мне.
Я сама не могу отдать. Мне запрещено приближаться. Но ты передай. Пожалуйста. Я знаю, ты хорошая. Ты не откажешь умирающей.
Я смотрела на коробку, на конверт, на эту сломленную женщину, и во мне боролись два чувства. Ненависть, которая копилась годами, и жалость, которая пробивалась сквозь броню.
Я передам, сказала я тихо. Обещаю.
Она встала, опираясь на стол. Пошатнулась, я поддержала ее под локоть.
Спасибо, Яна. Ты не представляешь, что это для меня значит. И прости. Если сможешь.
Я проводила ее до двери. Она вышла на лестницу, повернулась.
Яна, я тебе вот что скажу напоследок. Ты сильная. Ты выстоишь. А Игорь… он дурак, но он хороший. Если надумаете снова быть вместе, я не против. Только поздно уже, наверное.
Она ушла. Я стояла на пороге, сжимая в руках конверт и коробку, и смотрела, как она медленно спускается по лестнице, держась за перила.
Через месяц мне позвонила Нина.
Яна, мама умерла, сказала она тихо. Вчера. В больнице. Я приехать не успела, она просила не приезжать. Сказала, не надо на нее смотреть такую.
Я молчала. В голове крутились слова свекрови, ее слезы, ее дрожащие руки.
Нина, я должна тебе кое-что передать. И Игорю тоже. Приезжайте, когда сможете.
Они приехали через неделю. Вдвоем. Игорь похудел, выглядел старше, но спокойнее. Нина загорелая, счастливая, с кольцом на пальце.
Я пригласила их на кухню, поставила чайник. Достала конверт и коробку.
Это от вашей мамы, сказала я. Она приходила ко мне за месяц до смерти. Просила передать после.
Нина разорвала конверт, вытащила несколько исписанных листов. Читала долго, слезы текли по щекам. Потом протянула Игорю.
Игорь читал, и лицо его каменело. Потом он отложил письмо и уставился в окно.
Она просит прощения, сказал он хрипло. Пишет, что всю жизнь нас любила, но не умела иначе. Что ее саму так воспитывали.
Я молчала. Нина открыла коробку, пересчитала деньги.
Здесь двести тысяч. Мне и Игорю поровну. Она квартиру продала, представляете? Последние силы на это потратила.
Игорь повернулся ко мне.
Яна, ты видела ее? Как она выглядела?
Плохо, ответила я честно. Очень плохо. Но она держалась. Она хотела, чтобы вы знали правду.
Игорь закрыл лицо руками. Нина обняла его.
Мы похоронили ее сегодня утром, сказала она тихо. На старом кладбище, рядом с папой. Хочешь, сходим, покажешь, где?
Я покачала головой.
Нет, Нина. Я не пойду. Я простила ее, но помнить буду такой, какой видела в последний раз. Этого достаточно.
Они уехали вечером. Игорь задержался в дверях.
Ян, можно я иногда буду звонить? Просто так. Не навязываться.
Звони, разрешила я. Иногда можно.
Он улыбнулся, впервые за долгое время, и ушел.
Я закрыла дверь, прошла на кухню, села на подоконник. За окном догорал закат, небо было розовым, где-то лаяли собаки, смеялись дети. Жизнь продолжалась.
Я думала о Тамаре Петровне. О том, как сложно иногда бывает людям любить правильно. О том, что злость и ненависть разъедают душу, а прощение дает свободу. Я не знала, простила ли я ее до конца. Но точно знала, что больше не держу зла.
В кармане зазвонил телефон. Нина.
Яна, мы тут с Игорем поговорили в машине. Он просил передать, что очень тебя любит. Всегда любил. И если ты когда-нибудь захочешь попробовать сначала, он будет ждать. Сколько угодно.
Я усмехнулась.
Передай ему, что я подумаю. Не сейчас, но подумаю.
Хорошо, сказала Нина. И знаешь, Яна, спасибо тебе. За все. За то, что не сдалась. За то, что маму простила. За то, что ты есть.
Мы попрощались. Я отложила телефон, посмотрела на свои руки, на обручальное кольцо, которое так и носила, хотя развелась полгода назад. Наверное, пора снять. Но рука не поднималась.
В дверь позвонили.
Я подошла, посмотрела в глазок. На пороге стоял Игорь. Один. С цветами. С теми же чахлыми тюльпанами, с которыми пришел мириться в прошлый раз.
Я открыла.
Ты чего вернулся?
Он мялся, переминался с ноги на ногу.
Ян, я понимаю, что, наверное, не вовремя. Но я всю дорогу ехал и думал: а вдруг завтра будет поздно? Вдруг я еще раз потеряю тебя, уже навсегда? Я не хочу ждать. Я хочу сейчас попросить тебя дать нам шанс. Не сразу, не быстро. Просто позволить мне ухаживать за тобой заново. Как в первый раз. Можно?
Я смотрела на него. На его седые волосы на висках, которых не было год назад. На его глаза, в которых больше не было той щенячьей мольбы, а была взрослая, осознанная решимость.
Заходи, сказала я, отступая в сторону. Только цветы на кухню поставь, а то завянут.
Он вошел. Я закрыла дверь. За окном догорал закат, и впереди была целая жизнь. Какая — не знаю. Но теперь я точно знала: моя квартира, моя жизнь, мои правила. И только мне решать, кого впускать, а кого оставлять за порогом.
Квартира на моего сына записана, значит, я тоже хозяйка! — заявила свекровь, переставляя мебель