Воскресенье выдалось душным. С утра небо затянуло плотной белой пеленой, солнце просвечивало сквозь неё мутным пятном, и воздух в маленькой квартире на пятом этаже стал тягучим, как кисель.
Аня открыла окно на кухне, но сквозняка не было. Запах жареного лука от котлет смешивался с выхлопными газами с улицы и висел в помещении тяжёлым облаком. Она вытерла руки о фартук и ещё раз поправила салфетки на столе. Три тарелки. Для неё, для Димы и для Кати. Родители должны были подойти к двум, и Аня надеялась, что обед пройдёт гладко. Очень надеялась.
Из комнаты доносился голос дочки. Катя разговаривала сама с собой, усаживая кукол за игрушечный стол. Аня прислушалась.
— А ты будешь суп? — строго спрашивала Катя. — Нет? А я твоя мама, сказала надо! Вот бабушка Таня всегда говорит, что суп надо есть, тогда силы будут.
Аня улыбнулась и тут же почувствовала, как внутри шевельнулась тревога. Дима не любил, когда Катя слишком часто упоминала бабушку Таню. Он вообще в последнее время не любил многое из того, что касалось её родителей.
Из зала послышался шум телевизора. Дима сидел в своём кресле, листая ленту в телефоне и краем глаза следя за футбольным матчем. Он был дома, но будто не с ними. Аня уже привыкла к этому состоянию постоянного напряжения, когда муж находится рядом, но между ними словно опущено невидимое стекло.
— Дима, — позвала она тихо, выглядывая из кухни. — Они скоро придут. Может, переоденешься?
Он поднял на неё глаза. Взгляд был холодным, чуть раздражённым.
— А что не так с моей одеждой? Я дома.
— Ну, просто родители… — начала Аня и осеклась под его взглядом.
— А что родители? Они в гости идут, а не на приём к королеве. Я их уже десять лет знаю, чего мне перед ними выплясывать?
Аня ничего не ответила, только плотнее сжала губы и вернулась на кухню. Спорить было бесполезно. Если она скажет хоть слово, он взорвётся, и тогда воскресенье будет испорчено окончательно. Лучше промолчать. Она уже научилась выбирать между правдой и миром. Мир был дороже.
Ровно в два часа раздался звонок домофона. Аня вздрогнула, быстро поправила волосы и нажала кнопку.
— Приехали! — раздался в динамике бодрый голос матери.
Катя с визгом выбежала в прихожую.
— Бабушка! Деда!
Дверь открылась, и в квартиру вплыли Татьяна Петровна с Иваном Степановичем. Мать Ани была женщиной невысокой, кругленькой, с мягкими руками и вечно озабоченным выражением лица. Отец — широкоплечий, молчаливый, с крупными натруженными ладонями, которые он сейчас неловко прятал за спину, чтобы не дай бог не задеть что-нибудь в этой маленькой прихожей.
— А вот и наша красавица! — Татьяна Петровна подхватила Катю на руки, расцеловала в обе щеки. — Ой, похудела-то как! Кормят тебя тут?
— Мам, — укоризненно сказала Аня, принимая из рук отца тяжёлые сумки. — Всё нормально, мы кормим.
В сумках оказалось всё: банка домашней сметаны, пучок зелени с огорода, варенье в литровой банке, замотанное крышкой так, что не открутишь, и большой кусок мяса, завёрнутый в несколько слоёв газеты и плёнки.
— Это зачем? — Аня вытащила газетный свёрток.
— Как зачем? — удивилась мать. — Мясо настоящее, домашнее, от тёти Клавы с рынка. А то вы тут в магазинах одну химию покупаете. Дима где?
— В зале, — коротко ответила Аня, чувствуя, как напряжение снова поднимается от живота к горлу.
Дима вышел сам. Остановился в дверях кухни, скрестив руки на груди. На лице не отразилось ни радости, ни хотя бы простого человеческого тепла.
— Здрасьте, — кивнул он тестю с тёщей.
— Здравствуй, Димочка, — мягко улыбнулась Татьяна Петровна, делая шаг к нему, словно хотела обнять или просто прикоснуться.
Дима отстранился, пропуская её в коридор.
— Проходите, чего встали. Обед готов.
Аня метнулась на кухню раскладывать еду по тарелкам. Руки слегка дрожали. Она ненавидела эти моменты, когда нужно было быть мостиком между двумя берегами, которые упорно не хотели соединяться.
Сели за стол. Катя устроилась между бабушкой и дедушкой, щебеча без умолку. Дима сел напротив Ани, уткнувшись взглядом в тарелку. Он ел молча, быстро, словно хотел поскорее отделаться от этой повинности.
— Как здоровье, Иван? — спросил Дима, не поднимая глаз. Формальность, чтобы соблюсти приличия.
— Да ничего, — крякнул отец Ани. — Давление скачет, но погода вон какая. Тяжело.
— Лечиться надо, — отрезал Дима. — А не на огороде спину гнуть.
Иван Степанович промолчал, только желваки заходили на скулах. Аня заёрзала на стуле.
— Мы на огороде с душой, Дима, — мягко вступилась Татьяна Петровна. — Для себя стараемся. И для вас. Вон, смородины в этом году сколько! Варенья наварили, вам банку привезли. Деточке витамины нужны.
— Спасибо, — сухо ответил Дима и положил вилку. — Я наелся.
Он отодвинул тарелку, но из-за стола не встал. Сидел, смотрел куда-то в сторону окна, за которым по-прежнему висела белая духота. Молчание затягивалось, становилось липким и неприятным.
— А мы тут с отцом думаем, — нарушила тишину Татьяна Петровна, поглядывая то на Аню, то на зятя. — Дачу бы вам присмотреть. Небольшую, но с участком хорошим. У нас немного накоплено, мы бы добавили. Чтобы Катька летом на воздухе была, а не в городе задыхалась.
Аня замерла. Она увидела, как изменилось лицо Димы. Оно будто окаменело, только желваки заходили ещё сильнее, чем у отца.
— Какую дачу? — спросил он тихо, но в этой тишине его голос прозвучал как удар хлыста.
— Ну, присмотреть, — не поняла опасности Татьяна Петровна. — Мы с отцом приценивались. В сторону области, километров сорок от города. Участки там недорогие, а воздух — сказка. Вот думали, может, вместе…
— Вместе? — перебил Дима. Он поднял глаза и посмотрел на тёщу в упор. — А вы не думали, что мы сами можем решить, что нам покупать, а что нет? Что мы уже взрослые люди?
— Дима, — тихо позвала Аня. — Мама же от души…
— От души? — он резко повернулся к ней. — Ты вообще молчи. Вечно они лезут, вечно у них советы, вечно они знают, как нам лучше. А может, нам не нужна ваша дача? Может, мы сами хотим копить и решать?
— Сынок, — попытался вставить Иван Степанович, кладя тяжёлую руку на стол.
— Какой я вам сынок? — Дима повысил голос. Катя перестала жевать и смотрела на отца круглыми от испуга глазами. — Я вам никто. У меня своя мать есть. И она, между прочим, никогда не лезет, не учит, не суёт свои деньги. Она уважает наш выбор.
— Дима, прекрати, — Аня встала, чувствуя, как пол уходит из-под ног.
— Нет, это ты прекрати! — он тоже вскочил, отшвырнув стул. — Сколько можно терпеть? Каждые выходные они тут! Своими банками, советами, заботой своей… Душной! Задыхаюсь я от вашей заботы!
Татьяна Петровна побледнела, прижала руки к груди. Иван Степанович тяжело поднялся из-за стола, опираясь кулаками о столешницу.
— Ты потише, парень, — глухо сказал он. — При женщинах не кричат.
— А ты меня не учи! — Дима шагнул к тестю. — Ты мне не отец, чтобы указывать! Моя мать — это святое! Она воспитала меня одна, не ждала ни от кого помощи и не лезла! А твои родители, Аня, — он обернулся к жене, и в его глазах была такая злость, что Аня отшатнулась, — твои родители мне чужие люди. Чужие! Слышишь? Я терпел их десять лет, но хватит!
В кухне повисла мёртвая тишина. Было слышно, как на плите шипит забытая сковорода, и как за окном проехала машина.
Катя всхлипнула. Один раз, потом второй, а потом зашлась в громком плаче.
— Мамочка, страшно, — закричала она, протягивая руки к Ане.
Аня бросилась к дочке, прижала её к себе, загораживая собой от мужа, от этого чудовищного разговора, от всего мира.
Татьяна Петровна медленно поднялась, поправила кофту. Лицо у неё было серое, губы дрожали, но она держалась.
— Пойдём, Иван, — сказала она тихо. — Не надо тут больше.
— Мама, — Аня хотела броситься за ней, но Катя вцепилась в неё мёртвой хваткой.
— Сиди уж, — буркнул Иван Степанович, проходя мимо Димы, и в его голосе было столько презрения, что, казалось, им можно было резать стекло.
Они ушли. Хлопнула дверь. Лязгнул замок.
Дима стоял посреди кухни, тяжело дыша. Он посмотрел на Аню, на плачущую Катю, на разбросанные по столу тарелки с недоеденными котлетами. В его взгляде мелькнуло что-то похожее на растерянность, но тут же погасло, сменившись прежней холодной стеной.
Он развернулся и ушёл в комнату. Через минуту оттуда донёсся звук телевизора — футбольный матч всё ещё шёл. Комментатор радостно кричал о забитом голе.
Аня стояла посреди кухни, прижимая к себе дрожащую дочь, и смотрела на остывающий ужин. Котлеты покрылись белой плёнкой застывшего жира. Салфетки, которые она так красиво сложала утром, сбились в комок. На столе осталась банка варенья, привезённая матерью, — яркое пятно среди этого пепелища.
Катя всё плакала, уткнувшись носом в мамино плечо. Аня гладила её по голове и смотрела в одну точку. В ушах стояла фраза, которая теперь, она знала, будет звучать в ней всегда: «Моя мама — это святое, а твои родители мне чужие люди».
За окном, наконец, пошёл дождь. Тяжёлые капли забарабанили по стеклу, смывая духоту и пыль. Но внутри, в маленькой кухне, воздух по-прежнему стоял мёртвый и тяжёлый, пропитанный гарью сгоревшего за один вечер семейного счастья.
Месяц пролетел как один тяжелый день. Аня потом часто вспоминала это время и удивлялась, как вообще смогла его пережить. Тогда ей казалось, что жизнь разделилась на «до» и «после», и то, что было «после», напоминало существование в густом тумане, где все звуки приглушены, а краски стерты.
Дима с ней не разговаривал. Совсем. Он вставал утром, пил кофе на кухне, пока Аня собирала Катю в садик, и уходил на работу. Возвращался поздно, когда Аня уже укладывала дочку, ужинал один перед телевизором и ложился спать на диване в зале. Словно они были соседями по коммунальной квартире, которых свела вместе только жилплощадь.
Аня пробовала пробить эту стену. В первые дни она пыталась заговорить, объяснить, что родители не хотели ничего плохого, что мама просто думала о них, о Кате. Дима молчал. Смотрел сквозь неё пустыми глазами и молчал. А потом просто вставал и уходил в другую комнату.
— Папа злой? — спрашивала Катя вечером, когда Аня укрывала её одеялом.
— Нет, доченька, папа просто устает на работе, — отвечала Аня, и у неё самой внутри всё переворачивалось от лжи.
Катя хмурилась, но больше не спрашивала. Дети вообще чувствуют ложь острее взрослых. Они не понимают слов, но чувствуют напряжение кожей.
Родители Ани не приезжали. Мать звонила каждый день, но разговоры стали какими-то виноватыми, скользящими.
— Как вы там? — спрашивала Татьяна Петровна тихо, и в этом голосе Аня слышала не просто заботу, а боль.
— Нормально, мам.
— Дима не злится?
— Всё хорошо, мам. Правда.
Они обе знали, что это неправда. Но что ещё можно было сказать? Аня запретила себе жаловаться. Она выбрала этого мужчину, она вышла за него замуж, она родила от него дочь. Значит, должна была как-то расхлебывать то, что он натворил.
Отец после того воскресенья сдал. Аня замечала это по голосу, когда он изредка брал трубку. Говорил мало, больше слушал, а в конце всегда вздыхал тяжело и говорил: «Ты держись там, дочка. Мы рядом».
В середине месяца позвонила свекровь. Валентина Ивановна появилась в их жизни, как появляется гроза в душный день — внезапно и с грохотом.
— Анечка, здравствуй, родная, — заворковала она в трубку. — Как вы там поживаете? Я соскучилась ужасно. Можно я приеду на денёк, проведаю внученьку?
Аня хотела сказать «нет». Физически хотела. У неё внутри всё сжалось в тугой комок при звуке этого сладкого голоса. Но Дима стоял рядом, и она знала, что если откажет, он снова замолчит на месяц, а может, и дольше.
— Конечно, приезжайте, — ответила она как можно теплее.
Валентина Ивановна приехала в субботу утром, с двумя огромными сумками. Из сумок появились гостинцы: пирожки с капустой, банка солёных огурцов, вязаные носочки для Кати и почему-то новый свитер для Димы, хотя был только сентябрь и на улице стояла двадцатиградусная жара.
— Димочка, посмотри, я тебе сама связала, — суетилась она вокруг сына. — Вечерами сидела, телевизор смотрела и думала о вас. Примерь скорее!
Дима надел свитер. Ему было жарко, на лбу выступила испарина, но он улыбался. Впервые за месяц Аня увидела на его лице улыбку. Настоящую, живую, не дежурную.
— Мам, ну зачем ты? Я же говорил, не надо.
— Надо, Димочка, надо. Материнское сердце всё чувствует. Оно всегда за тебя болит.
Она обернулась к Ане, и взгляд её стал другим. Не холодным, нет. Валентина Ивановна была слишком умна для открытой неприязни. Взгляд стал оценивающим, цепким, как у хозяйки, которая осматривает комнату после прихода квартирантов.
— Анечка, а как ты похудела! — всплеснула она руками. — Прям беда. Дима, ты что, не кормишь жену?
— Мам, она сама себя кормит, взрослая уже, — буркнул Дима, но в его голосе не было прежней злости.
— Ой, взрослые они только в паспорте, — вздохнула Валентина Ивановна, разбирая сумки на кухне. — А по сути дети детьми. Ты, Анечка, кушай мои пирожки, я их с любовью пекла. Настоящие, деревенские, не то что ваши магазинные.
Она говорила «ваши», но Аня понимала, что это «ваши» относится не к магазинам. Это «ваши» было про неё. Про её родителей. Про её привычки. Про всё, что было не из мира Валентины Ивановны.
За обедом свекровь села рядом с Катей. Пододвинула тарелку поближе к внучке, погладила по голове.
— А у бабушки пирожки вкуснее, чем у твоей другой бабушки, да, Катенька?
Катя посмотрела на мать, потом на отца, потом снова на бабушку. Она молчала, не зная, что ответить.
— Катя, кушай аккуратно, — вмешалась Аня, чувствуя, как в груди разгорается глухое раздражение.
— А что такое? — Валентина Ивановна подняла брови. — Я просто спросила. Дети всегда любят то, что с душой сделано. А мои пирожки с душой. Я, знаешь, Анечка, когда их катаю, всегда за каждого молюсь. За Димочку, за тебя, за Катеньку. А другие, может, и молятся, да только не всегда слышно.
Аня промолчала. Она смотрела в тарелку и считала про себя до десяти. Потом до двадцати. Потом до ста.
К вечеру Валентина Ивановна собралась уходить. В прихожей она задержалась, надевая туфли медленно, с расстановкой.
— Димочка, проводи меня до остановки, — попросила она.
— Мам, я лучше машину подгоню.
— Не надо, пешком пройдёмся, воздухом подышим. Аня, ты не против, если я мужа на полчасика украду?
Аня выдавила улыбку. Она давно уже поняла, что в этой семье её согласия никто не спрашивает.
Они ушли. Аня стояла у окна и смотрела, как они идут по двору: Дима, чуть сутулясь, и Валентина Ивановна, которая что-то оживлённо рассказывала, жестикулируя свободной рукой. Мать и сын. Одно целое, в которое Ане входа не было.
Через неделю позвонила мать. Голос у неё был необычно тихий, какой-то сдавленный.
— Аня, дочка, ты можешь приехать? Папе плохо.
У Ани оборвалось сердце. Она бросила трубку, начала судорожно собираться. Дима был дома, сидел в зале с ноутбуком.
— Дима, папе плохо, надо срочно к ним, — выпалила она, натягивая куртку. — Подбросишь нас с Катей?
Дима поднял глаза от экрана. Взгляд был спокойный, даже равнодушный.
— Я не могу. У меня встреча важная через час.
— Какая встреча? Сегодня же суббота!
— Работа, Аня. Не все могут сидеть дома и ничего не делать. Твои родители живут далеко, я не успею обернуться.
— Дима, пожалуйста, — Аня чувствовала, как к горлу подкатывает комок. — У него, может, инсульт. Серьёзное. Мне на троллейбусе два часа ехать с ребёнком.
— Ну поезжай на троллейбусе. Никто не отменял общественный транспорт. Или такси вызови.
— У меня деньги только на продукты.
Дима пожал плечами и снова уткнулся в ноутбук. Разговор был окончен.
Аня схватила Катю за руку и вылетела из квартиры. В глазах стояли слёзы, но она запретила себе плакать. Не сейчас. Потом. Когда всё закончится.
В троллейбусе было душно и тесно. Катя вертелась, спрашивала, почему они едут так долго, почему папа не повёз их на машине. Аня отвечала односложно, боясь, что голос сорвётся.
В больнице они провели четыре часа. Врачи сказали: микроинсульт. Лёгкий, но всё равно серьёзный. Отец лежал бледный, с капельницей, и пытался шутить, когда Аня вошла в палату.
— Старость не радость, дочка, — прошептал он пересохшими губами. — Ты не бойся, я живучий.
Мать сидела рядом, держала его за руку и молча плакала.
Аня вернулась домой поздно вечером. Катя уснула у неё на руках ещё в троллейбусе. Дима сидел на кухне. Перед ним стояла чашка с чаем, и он с кем-то разговаривал по телефону.
— Да, мам, повесил. Свет хорошо даёт, теперь в зале уютнее. Нет, она где-то шляется, не знаю. Придёт — скажу. Целую.
Он положил трубку и посмотрел на Аню, которая стояла в дверях с спящим ребёнком на руках.
— А, пришла. А чего так долго? Я есть хочу.
— У отца инсульт, — тихо сказала Аня. — Микроинсульт. Он в больнице.
Дима на секунду замер. Потом пожал плечами.
— Ну, раз микро, значит, не смертельно. Выживет.
Аня молча пошла в детскую, уложила Катю, раздела её, укрыла одеялом. Потом вернулась на кухню, достала сковородку, включила плиту. Руки делали всё сами по себе, потому что внутри была пустота. Такая глубокая и холодная, что, казалось, её ничем не заполнить.
Дима сидел за столом и листал телефон. Сковородка зашипела, запахло жареной картошкой.
— Ты знаешь, — вдруг сказал он, не поднимая глаз, — мама говорит, что нам надо чаще видеться. Она одна совсем, скучает.
— Ага, — ответила Аня, переворачивая картошку.
— И Кате она нужна. Бабушка всё-таки, не чужой человек.
— Ага.
Дима поднял голову. В его взгляде мелькнуло что-то похожее на подозрение.
— Ты чего такая молчаливая? Обиделась, что ли?
Аня выключила плиту, поставила сковородку на подставку, повернулась к мужу. Она хотела сказать всё. Всё, что накипело за этот месяц молчания. Всё, что она думает о его матери, о его поездке за люстрой, пока её отец лежал под капельницей, о его ледяном равнодушии. Хотела кричать, бить посуду, рвать на себе волосы.
Но вместо этого она сказала тихо:
— Нет, Дима, не обиделась. Ешь давай, остынет.
Она села напротив и смотрела, как он ест. Быстро, жадно, не чувствуя вкуса. Он даже не спросил, как там отец. Не спросил, как доехали. Не спросил, ела ли она сама.
В ту ночь Аня долго лежала без сна, глядя в потолок. Катя посапывала рядом, во сне чмокая губами. Где-то за стеной шуршал телевизор — Дима опять уснул под новости.
Аня думала о том, что её жизнь превратилась в болото. Вязкое, тёплое, засасывающее. И чем больше она дёргается, тем глубже уходит на дно. Она думала о разводе. Впервые по-настоящему, не как о страшном слове, а как о возможности. Но стоило ей представить, как она будет одна с ребёнком, без своей квартиры, без помощи, без денег, как внутри всё холодело.
Ипотека. Катин садик. Коммуналка. Продукты. Всё это держало её крепче любых цепей.
А ещё был страх. Страх перед тем, что скажут люди. Что скажут родители. Что скажет она сама себе, если признает, что ошиблась, что выбрала не того, что десять лет жизни потрачены впустую.
За окном начало светать. Серый, мутный рассвет вползал в комнату, стирая тени. Аня закрыла глаза и провалилась в тяжёлый, без снов, сон.
Утром Дима ушёл на работу, не попрощавшись. Катя проснулась с капризами, не хотела есть кашу, плакала, что хочет к бабушке. Аня собирала её в садик механически, думая о своём.
Телефон зазвонил, когда она уже застёгивала куртку дочке.
— Алло.
— Анечка, это Валентина Ивановна. — Голос свекрови звучал озабоченно. — Я вчера вечером звонила, а тебя всё нет и нет. Дима сказал, ты куда-то уехала. Всё в порядке?
Аня на секунду прикрыла глаза. Свекровь звонит не спросить, как дела, а проверить, проконтролировать, вставить иголку.
— Всё нормально, — ответила она ровно. — У отца давление подскочило, в больницу возила.
— Ой, беда-то какая, — запричитала Валентина Ивановна. — А что с ним? Серьёзное?
— Микроинсульт. Но уже лучше.
— Ну, дай бог здоровья, дай бог. — В голосе свекрови появились новые нотки, какие-то сладкие до приторности. — А ты, Анечка, держись. Родителей не выбирают. Хотя, конечно, следить за собой надо. Вон мой Димочка, я его с детства закаляла, спортом занималась, чтоб здоровый рос. А некоторые… ну да ладно, что уж теперь.
Аня молчала, прикусив губу.
— Ты это, если помощь какая нужна, ты скажи, — продолжала Валентина Ивановна. — Мы с Димой всегда поможем. Только ты не наглей, конечно. Свои проблемы надо самой решать, но если совсем край, мы не бросим.
— Спасибо, — выдавила Аня. — Мне Катю в садик вести, я побегу.
— Беги-беги, родная. Я позвоню ещё.
Аня нажала отбой и долго стояла в прихожей, глядя на потухший экран. Катя дёргала её за руку:
— Мама, пойдём, опаздаем.
— Пойдём, доченька, пойдём.
Она заперла дверь и пошла к лифту. Внутри медленно, но верно зрело решение. Пока ещё не оформленное в слова, не осознанное до конца. Оно просто сидело где-то глубоко и ждало своего часа. Решение о том, что так больше нельзя. Что рано или поздно этот месяц молчания, эта ледяная стена, эти сладкие уколы свекрови — всё это должно закончиться. Вопрос был только в том, какой ценой.
Шесть месяцев — это и много, и мало. Много, чтобы привыкнуть к новой жизни, где ты существуешь рядом с человеком, но не вместе. Мало, чтобы забыть, как однажды этот человек назвал твоих родителей чужими.
Аня привыкла. К утрам, когда Дима молча пил кофе и утыкался в телефон. К вечерам, когда он приходил поздно и сразу уходил в душ, лишь бы не разговаривать. К выходным, которые он всё чаще проводил у матери, оставляя Аню с Катей наедине с их невысказанными обидами.
Дима получил повышение. Теперь он был не просто менеджером, а кем-то вроде начальника отдела. Денег стало больше, но и времени на семью — меньше. Аня устроилась на вторую работу. По вечерам, когда Катя засыпала, она садилась за ноутбук и делала отчёты для маленькой фирмы, которая торговала запчастями. Платили немного, но эти деньги она откладывала. В тайне от мужа. На отдельном счету, о котором никто не знал.
Отец поправился. Микроинсульт почти не оставил следов, разве что правая рука чуть дрожала, да Иван Степанович стал быстрее уставать. Мать Ани по-прежнему звонила каждый день, но теперь они встречались только на нейтральной территории — в парке, в кафе, иногда у подруги матери, которая жила в соседнем доме. Домой к Ане Татьяна Петровна не приезжала. Аня просила не приезжать, чтобы не провоцировать Диму. Это было унизительно, но другого выхода она не видела.
День рождения Дмитрия должен был стать событием. Тридцать семь лет — дата не круглая, но Валентина Ивановна решила иначе.
— Это же мой мальчик, — говорила она по телефону, и Аня слышала, как свекровь обращается не к ней, а куда-то в пространство, где её должны были слышать все. — Он так много работает, так устаёт. Надо устроить настоящий праздник, чтобы он почувствовал себя любимым.
Праздник решили отмечать на даче у Валентины Ивановны. Та самая дача, о которой когда-то мечтала Татьяна Петровна для своей дочери и внучки. Только теперь это была дача свекрови, и Аню никто не спрашивал, хочет ли она туда ехать.
— Соберёмся своими, — объявил Дима за неделю до дня рождения. — Мама позвала друзей, коллег. Ты тоже приедешь.
Это не было приглашением. Это был приказ.
В субботу утром Аня упаковала в сумку сменную одежду для Кати, свои вещи, коробку с тортом, который купила вчера в дорогой кондитерской — пусть видят, что она не нищая родственница, а жена, которая умеет делать подарки. Дима молча загрузил всё в машину и сел за руль.
Дача Валентины Ивановны находилась в сорока километрах от города, в старом дачном посёлке, где домики прятались за высокими заборами. Участок был ухоженный: ровные грядки, теплица, беседка, увитая диким виноградом, и большой двухэтажный дом, который Валентина Ивановна называла «скромным сарайчиком».
— Скромный сарайчик оказался с мансардой, пластиковыми окнами и дорогой мебелью, от которой пахло сосной и лаком. Аня помнила, как они с Димой копили на свою квартиру, как считали каждую копейку, как отказывали себе во всём. А свекровь, оказывается, жила совсем не бедно.
— Приехали! — Валентина Ивановна выпорхнула на крыльцо, едва машина остановилась. На ней был нарядный передник, волосы уложены, губы накрашены. — Мои родные приехали!
Она расцеловала Диму, чмокнула Катю в макушку и кивнула Ане:
— Проходи, Анечка, не стесняйся. Чувствуй себя как дома. Хотя какой тут дом, так, времянка старая.
Аня прошла в дом. Внутри уже собирались гости. Несколько мужчин в дорогих рубашках, женщины с идеальным маникюром, которые говорили о ремонтах, отпусках и школах для детей. Аня чувствовала себя чужой в своём скромном платье, которое купила два года назад на распродаже.
— А это жена нашего именинника, — представила её Валентина Ивановна, подводя к компании. — Анечка у нас скромница, всё дома сидит, ребёнка воспитывает. Не то что мы, грешные, по курортам мотаемся.
Женщины посмотрели на Аню с вежливым интересом, за которым угадывалась скука.
— А вы работаете? — спросила одна, с короткой стрижкой и крупными серьгами.
— Да, — ответила Аня. — Я бухгалтер. И ещё подрабатываю по вечерам.
— По вечерам? — удивилась другая. — А муж разрешает?
— Я сама решаю, — ответила Аня и сразу пожалела. В глазах женщин мелькнуло что-то похожее на жалость.
К обеду стол ломился от закусок. Валентина Ивановна носилась вокруг, подкладывала всем салаты, наливала напитки, успевая при этом говорить без умолку.
— Этот салат по рецепту моей бабушки, — объясняла она. — А эти пирожки я сама лепила всю ночь. Для сыночка ничего не жалко. А вы знаете, квартиру-то они купили на мои сбережения. Я тогда всё отдала, ничего себе не оставила. Материнское сердце, оно ведь не камень.
Аня замерла с вилкой в руке. Это была неправда. Квартиру они брали в ипотеку, первый взнос собирали вместе: Аня отдала все свои накопления, Дима добавил то, что копил, и даже родители Ани помогли, отдали деньги, которые откладывали на похороны. Валентина Ивановна не дала ни копейки. Наоборот, она тогда сказала: «Сама покупайте, я вам не банк».
— Да, мама нам очень помогла, — кивнул Дима, и Аня почувствовала, как у неё внутри что-то оборвалось.
Она посмотрела на мужа. Он сидел во главе стола, расслабленный, довольный, в новой рубашке, которую подарила мать. Он улыбался гостям и даже не взглянул в сторону жены.
— А ваши родители, Анечка, где? — спросил кто-то из гостей, пожилой мужчина с добрыми глазами.
Аня открыла рот, но ответить не успела.
— Анины родители, — перебил Дима, и в его голосе появилась та самая холодная нотка, которую Аня так хорошо знала, — люди занятые. Отец болеет, мать при нём сиделкой работает. Им не до праздников. Да и нам с ними… как бы помягче… не очень интересно.
За столом повисла тишина. Кто-то кашлянул. Женщина с серьгами опустила глаза в тарелку.
Аня сидела неподвижно. Она смотрела на мужа и не верила, что это говорит он. Тот самый человек, с которым она прожила десять лет. Который клялся ей в любви. Который держал на руках их новорождённую дочь.
— Дима, — тихо сказала она.
— Что? — он повернулся к ней, и в его взгляде не было ни капли сожаления. — Я неправду сказал? Твой отец действительно болеет. Твоя мать за ним ухаживает. И нам с ними правда неинтересно. Мы люди разные. Чего ты хочешь?
Катя, сидевшая рядом с бабушкой, нахмурилась. Она ещё не понимала смысла слов, но чувствовала интонацию. Чувствовала, что маме больно.
— Пойду подышу, — сказала Аня и встала из-за стола.
Она вышла на крыльцо. Вечерний воздух пах сыростью и увядающей листвой. Где-то лаяли собаки, кричали дети. Аня оперлась о перила и закрыла глаза. В груди жгло так, будто туда плеснули кислотой.
Сзади хрустнули гравием шаги.
— Ань, ты как?
Она обернулась. На крыльце стоял мужчина, которого она видела за столом. Высокий, чуть полноватый, с усталыми глазами и простым лицом. Он сидел напротив и всё время молчал, только изредка поглядывал на Аню.
— Простите, не представился, — сказал он. — Сергей. Мы с Димой в школе дружили, потом жизнь развела. А недавно встретились, он меня на работу к себе позвал. Я теперь у него в отделе.
— Аня, — ответила она, хотя он и так знал её имя.
— Я слышал, что там за столом говорили, — Сергей помялся. — Ты не бери в голову. Диман он всегда был… ну, такой. Маменькин сынок, если честно. Прости за прямоту.
Аня усмехнулась. Горько, безрадостно.
— Все всё видят, да? А я десять лет жила и не замечала.
— Замечала, — тихо сказал Сергей. — Просто не хотела признавать. Это нормально. Мы все иногда не хотим видеть то, что больно.
Он помолчал, потом достал из кармана пачку сигарет.
— Можно?
— Курите.
Сергей закурил, выпустил дым в темнеющее небо.
— Ты держись, Ань. Не всё в этой жизни измеряется деньгами и карьерой. У тебя дочка вон, красавица какая. Ради неё и стоит терпеть. А Диман… одумается когда-нибудь. Поздно будет, но одумается. Такие всегда одумываются, когда теряют всё.
— Спасибо, — Аня посмотрела на него с благодарностью. — Спасибо, Сергей. Вы даже не представляете, как мне сейчас нужны были эти слова.
— Представляю, — он улыбнулся уголками губ. — У самого бывало. Жена ушла два года назад. Сказала, что я работаю как проклятый, а дома меня нет. И была права. Теперь вот один мотаюсь, по гостям хожу, чтоб не сойти с ума.
Они помолчали ещё немного. Где-то в доме заиграла музыка, зазвенели бокалы.
— Пойду я, — сказал Сергей, туша сигарету. — А ты не спеши. Посиди, подыши. Воздух тут хороший, не то что в городе.
Он ушёл. Аня осталась одна. Она смотрела, как зажигаются фонари на соседних участках, как темнеет небо, как выползают первые звёзды. На душе было муторно, но где-то глубоко, под слоем боли и обиды, зарождалось что-то новое. Какое-то понимание. Какая-то сила.
Она не знала, что в этот момент в окне второго этажа стояла Валентина Ивановна. Стояла и смотрела, как её невестка разговаривает с Сергеем. Смотрела и улыбалась.
— Ну вот и славно, — прошептала она одними губами. — Вот и славно.
В дом Аня вернулась через полчаса. Гости уже изрядно выпили, разговоры стали громче, смех — навязчивее. Дима сидел в кресле с бокалом коньяка и что-то обсуждал с коллегами. Когда Аня вошла, он даже не повернул головы.
Катя спала в маленькой комнате на втором этаже, укрытая бабушкиным пледом. Валентина Ивановна сидела рядом, гладила внучку по голове и напевала что-то тихое.
— Уснула, — сказала она, увидев Аню. — Устала, бедненькая. Ты посиди с ней, а я пойду гостей развлекать.
Она вышла, и Аня осталась одна с дочкой. Села на край кровати, взяла Катину маленькую тёплую ладошку в свою.
— Прости меня, малышка, — прошептала она. — Прости, что не могу дать тебе нормальную семью. Прости, что у тебя такой отец. Я стараюсь, честно. Я очень стараюсь.
Катя во сне улыбнулась, словно услышала.
Внизу снова зазвенели бокалы. Кто-то крикнул тост за именинника. Раздалось дружное «горько», хотя никакой свадьбы не было. Аня сидела в темноте, слушала этот шум и думала о том, что жизнь разделилась на две половины. Там, внизу, её муж празднует с чужими людьми, которые никогда не станут ей близкими. А здесь, наверху, её дочь спит и видит сны, в которых мама счастлива.
Снизу послышались шаги по лестнице. Аня обернулась. В дверях стояла Валентина Ивановна. Лицо у неё было озабоченное, участливое.
— Анечка, ты тут? А я тебя ищу. Дима волнуется, куда ты пропала. Спускайся, мы сейчас торт будем резать. Ты же привезла торт?
— Привезла.
— Ну вот и славно. Пойдём, пойдём. Все ждут.
Аня встала, поправила платье, поцеловала Катю в лоб и пошла за свекровью. Спускаясь по лестнице, она чувствовала на себе её взгляд. Цепкий, внимательный, изучающий. Словно Валентина Ивановна видела её насквозь и уже знала что-то, чего не знала сама Аня.
За столом было шумно. Торт поставили в центр, Дима задувал свечи под одобрительные крики гостей. Аня сидела и улыбалась, потому что так надо. Потому что если не улыбаться, все увидят, как ей плохо. А показывать свою боль этим людям она не хотела.
Сергей сидел в углу и смотрел на неё. В его взгляде читалось сочувствие, и это было почти невыносимо.
Ночью, когда гости разъехались, а Катю перенесли в машину, Дима сел за руль и всю дорогу молчал. Аня тоже молчала. Только подъезжая к дому, он вдруг сказал:
— А ничего так Сергей. Нормальный мужик. Ты с ним говорила?
— Говорила.
— О чём?
— О жизни.
Дима хмыкнул.
— Смотри у меня.
— Что «смотри»?
— Ничего. Забудь.
Он вышел из машины и хлопнул дверью. Аня осталась сидеть, глядя на его удаляющуюся спину. В голове крутились слова Сергея: «Одумается когда-нибудь. Поздно будет, но одумается».
Она посмотрела на спящую на заднем сиденье дочь, потом на тёмные окна своей квартиры, где горел свет только в спальне — Дима уже лёг. И вдруг поняла, что ждать, когда он одумается, она больше не хочет. Осталось только решить, как сказать об этом вслух.
Разговор с Валентиной Ивановной состоялся через три дня после дня рождения. Дима вернулся от матери поздно вечером, и Аня сразу поняла: что-то не так. Он не разделся, не прошёл на кухню, а остановился в прихожей и смотрел на неё так, будто видел впервые.
— Поговорить надо, — сказал он глухо.
Аня отложила книгу. Катя уже спала, в квартире было тихо, только холодильник гудел на кухне.
— Говори.
— Ты с Серёгой на дне рождения долго разговаривала?
Аня нахмурилась, пытаясь понять, к чему он клонит.
— Ну разговаривала. Он вышел на крыльцо, мы покурили. Точнее, он курил, я стояла рядом. А что?
— А то, — Дима шагнул ближе, и Аня невольно отступила, — что моя мать видела, как вы там миловались.
— Что?
Аня почувствовала, как кровь прилила к лицу. Сначала жаром, потом ледяным холодом.
— Ты с ума сошёл? Мы просто разговаривали! Он мне слова поддержки сказал, потому что видел, как ты меня при всех унижаешь!
— Я тебя унижаю? — Дима повысил голос. — Это я тебя унижаю? А ты с моим другом по углам тискаешься, пока я гостей развлекаю?
— Да не тискалась я! — Аня почти кричала, но старалась сдерживаться, чтобы не разбудить Катю. — Ты послушай себя! Твоя мать вечно что-то видит, чего нет! Она же специально! Неужели ты не понимаешь?
— Не смей трогать мою мать! — Дима шагнул ещё ближе, теперь они стояли лицом к лицу. — Моя мать никогда не врёт! Она для меня всю жизнь одна спину гнула, а ты пришла и всё разрушила!
— Я разрушила? — Аня уже не сдерживалась. — Это ты разрушил! Ты моих родителей выгнал, ты при всех сказал, что они мне чужие, ты на мои деньги квартиру купил, а теперь ещё и в изменах обвиняешь! Очнись, Дима! Посмотри, во что ты превратился!
Дима замахнулся. Аня зажмурилась, но удар пришёлся не в лицо. Он схватил её за руку выше локтя и сжал так сильно, что из глаз брызнули слёзы.
— Пусти! Больно!
— Больно? — прошипел он, приблизив лицо вплотную. — Тебе больно? А мне знаешь как больно? Я десять лет терпел твоих родителей, твои вечные понты, твою жалость к себе. Думал, образумишься. А ты вон какая оказалась.
Он разжал пальцы, и Аня отшатнулась, прижимая руку к груди. На коже уже проступали багровые следы.
— Убирайся, — тихо сказала она. — Убирайся из моей жизни.
— Это моя квартира! — рявкнул Дима.
— Нет, — Аня покачала головой, чувствуя, как внутри всё заледенело. — Это наша квартира. Ипотечная. И я буду за неё платить, пока не разведёмся. А сейчас ты уйдёшь. Или я вызову полицию и покажу им это.
Она протянула руку с синяками. Дима посмотрел на её запястье, и в его глазах мелькнуло что-то похожее на страх.
— Ты не посмеешь.
— Посмею. — Аня говорила спокойно, и этот спокойный голос пугал её саму больше, чем если бы она кричала. — Ты меня впервые ударил. Но этого достаточно. Уходи.
Она прошла мимо него в спальню, достала с верхней полки старую спортивную сумку и начала кидать в неё вещи. Свои и Катины. Руки дрожали, но она заставляла себя двигаться быстро, не думать, не останавливаться.
Дима стоял в дверях и смотрел.
— Куда ты пойдёшь? К родителям? Они же тебя еле кормят, сами с копейки на копейку перебиваются.
— Не твоё дело.
— Катю не отдам.
— Посмотрим, что суд скажет.
Аня застегнула сумку, накинула куртку, зашла в детскую. Катя спала, раскинув руки, уткнувшись носом в подушку. Аня осторожно подняла её, закутала в одеяло.
— Мама? — сонно пробормотала Катя.
— Спи, доченька, спи. Мы к бабушке поедем.
— К бабушке Тане?
— Да.
Катя улыбнулась во сне и снова провалилась в дремоту.
В прихожей Дима всё ещё стоял на том же месте.
— Не пущу, — сказал он, но в голосе уже не было прежней уверенности.
— Попробуй останови.
Аня посмотрела ему прямо в глаза. Она не знала, откуда взялись эти силы. Может, оттуда, из самого дна, куда её столкнули. Когда падать больше некуда, остаётся только подниматься.
Дима посторонился.
Она вышла в ночь, прижимая к себе спящую дочь. На лестничной площадке горела тусклая лампочка, пахло соседскими котлетами и кошками. Аня спустилась на лифте, вышла из подъезда и только там, на холодном ветру, позволила себе заплакать.
Телефон зазвонил в третьем часу ночи. Татьяна Петровна схватила трубку после первого же гудка.
— Аня? Дочка? Что случилось?
— Мама, я приеду. Можно? Мы с Катей.
— Конечно можно! Ты где? Я отца разбужу, он встретит.
— Не надо, я на такси. Скоро буду.
Она не помнила, как доехала. Помнила только, что водитель всю дорогу молчал и только иногда поглядывал в зеркало заднего вида на женщину с ребёнком на руках, которая тихо плакала, уткнувшись лицом в Катину макушку.
Родители встретили их во дворе. Иван Степанович, несмотря на больную руку, взял у Ани сумку, а Татьяна Петровна подхватила Катю, которая так и не проснулась за всю дорогу.
— Пойдём, пойдём, дочка, — приговаривала мать. — Сейчас чай горячий, я пирожки вчера пекла. Ничего, всё образуется.
Дома, в маленькой двушке, где пахло лекарствами и старыми вещами, Аня наконец выдохнула. Она сидела на кухне, обхватив ладонями кружку с чаем, и рассказывала. Сначала сбивчиво, потом всё спокойнее. Про день рождения, про Сергея, про ложь свекрови, про синяки.
Иван Степанович молчал, только сжимал кулаки так, что костяшки белели. Татьяна Петровна плакала, утирая слёзы фартуком.
— Я заявление подам, — сказал отец, когда Аня закончила. — На развод. И на алименты.
— Сам подам, — поправила Аня. — Я взрослая.
— Вместе подадим, — отрезал отец. — Нечего ему думать, что можно безнаказанно руки распускать.
Катя спала в комнате родителей, на широкой кровати, где когда-то спала сама Аня. Всё было родным, знакомым до последней трещинки на потолке, и от этого становилось немного легче.
Месяц пролетел как один длинный день. Аня вставала рано, вела Катю в садик, ехала на основную работу, потом на подработку, потом забирала дочку, ужинала с родителями и падала без сил. Жили тесно — Катя в комнате родителей, Аня на раскладушке в зале, но это была своя, родная теснота. Никто не смотрел косо, не отпускал колкостей, не молчал неделями.
Дима не звонил. Совсем. Будто и не было у него никогда жены и дочери. Аня знала от общих знакомых, что он переехал к матери, что на работе у него всё хорошо, что он даже вроде бы похудел и повеселел. Эти новости резали без ножа, но она научилась не показывать боли.
Она подала на развод и на алименты. Документы приняли, назначили дату заседания.
За неделю до суда позвонила Валентина Ивановна. Аня сначала не хотела брать трубку, но любопытство пересилило.
— Анечка, здравствуй, — голос свекрови звучал устало, без обычной сладости. — Ты прости, что беспокою. Я узнать хотела, как вы там.
— Нормально, — коротко ответила Аня.
— Катенька как?
— Тоже нормально.
— Анечка, я понимаю, ты на меня злишься. — Валентина Ивановна вздохнула. — Но я же для Димы старалась. Для вас старалась. Хотела, чтобы семья крепкая была. А ты вон как всё повернула.
— Я повернула? — Аня не сдержалась. — Это вы мне измену приписали, вы сына настроили, вы всю жизнь между нами стояли!
— Глупая ты, Аня, — в голосе свекрови послышались слёзы. — Глупая и неблагодарная. Я тебе добра желала.
— До свидания, Валентина Ивановна.
Аня нажала отбой и долго смотрела на экран. Странно, но в голосе свекрови ей послышалось что-то новое. Не фальшь, не игра, а настоящая усталость. Может, даже болезненная.
Она отогнала эту мысль. Нечего жалеть ту, которая сломала ей жизнь.
В субботу Аня сидела на кухне с родителями, когда в дверь позвонили. На пороге стоял Сергей.
— Ань, прости, что без приглашения, — сказал он, переминаясь с ноги на ногу. — Дело есть.
Она впустила его, провела на кухню. Родители настороженно смотрели на незваного гостя.
— Ты чего приехал? — спросила Аня, чувствуя, как внутри шевельнулась тревога.
— Диман в больнице, — сказал Сергей. — Вернее, не он. Мать его. Валентина Ивановна. Рак у неё. Последняя стадия, говорят.
В кухне повисла тишина. Аня смотрела на Сергея и не верила. Такая сильная, такая властная, такая вечная — и вдруг рак?
— Диман сам не свой, — продолжал Сергей. — Места себе не находит. Говорит, это он виноват, что мать не берег. На работу забил, сидит в больнице сутками. А она тает на глазах. Две недели, может, месяц — врачи не обещают больше.
Аня молчала. В голове крутились слова свекрови, сказанные по телефону неделю назад. Усталость в голосе. Необычная, неиграная.
— Ты зачем пришёл? — спросила она наконец.
— Не знаю, — честно ответил Сергей. — Думал, может, ты захочешь узнать. Или простить. Или попрощаться. Не знаю, Ань. Просто сказать решил.
Он ушёл так же быстро, как появился. Аня осталась сидеть за столом, глядя в одну точку. Татьяна Петровна осторожно тронула её за плечо.
— Дочка, ты как?
— Не знаю, мама. Совсем не знаю.
Ночью Аня не спала. Лежала на раскладушке, смотрела в потолок и думала. О том, что жизнь — странная штука. Что люди, которых ты ненавидишь, вдруг оказываются смертными. Что злость, которая копилась годами, в одночасье становится бессмысленной.
Она вспомнила, как Валентина Ивановна вязала свитер для Димы. Как пекла пирожки. Как смотрела на сына — с такой слепой, всепоглощающей любовью, что ничего другого в этом взгляде не оставалось места. Может, в этом и была её трагедия. Слишком сильно любила. Слишком боялась потерять. И в этой борьбе за сына растеряла всех остальных.
Под утро Аня приняла решение.
Она нашла в телефоне номер Димы, который не набирала больше месяца. Долго смотрела на экран, потом набрала сообщение:
«Мне Сергей сказал. Дай адрес больницы».
Ответ пришёл через минуту. Коротко, сухо: «Областная, онкология, третья палата».
Аня оделась, тихо, чтобы не разбудить родителей, вышла на улицу и поехала в больницу. Она не знала, зачем. Не знала, что скажет. Но оставаться дома и делать вид, что ничего не происходит, было выше её сил.
Полгода пролетело как один тяжелый день. Аня потом часто думала: как вообще можно вместить столько боли, столько прощаний и столько неожиданных открытий в какие-то сто восемьдесят дней? Но жизнь не спрашивает, она просто течет, и ты течешь вместе с ней, пока однажды не понимаешь, что берег уже изменился до неузнаваемости.
Валентина Ивановна умерла в середине марта. Снег уже почти растаял, по дорогам бежали мутные ручьи, и небо было таким серым и низким, будто давило на город всей своей тяжестью. Аня узнала об этом от Сергея. Он позвонил ранним утром, голос был глухой, усталый.
— Ань, сегодня похороны. В час дня. Димка просил передать. Если захочешь прийти.
Аня молчала долго, очень долго. Сергей не торопил, только дышал в трубку.
— Приду, — сказала она наконец. — Скажи адрес.
Она не пошла на работу. Отпросилась, сказав, что умерла родственница. Начальница только вздохнула — понимаю, мол, держись. Аня оделась во всё черное, что нашлось в шкафу: старая юбка, водолазка, пальто, которое мама купила ещё лет десять назад. Катю решила не брать. Слишком маленькая для таких тяжелых дней, слишком много вопросов, на которые нет простых ответов.
Родители проводили её молча. Татьяна Петровна только перекрестила в прихожей и сказала тихо:
— Ты держись там, дочка. Мы с отцом за Катей присмотрим.
— Спасибо, мам.
В церкви было тесно и душно. Пахло ладаном, воском и ещё чем-то сладковатым, от чего немного кружилась голова. Гроб стоял посередине, закрытый, только крышку чуть приоткрыли для прощания. Аня подошла, посмотрела. Валентина Ивановна лежала осунувшаяся, похудевшая, с резкими морщинами, которых раньше не было. Смерть стерла с её лица всё лишнее — наигранную доброту, притворную заботу, сладкие улыбки. Осталось только то, что было настоящим: усталость и, кажется, покой.
Дима стоял в стороне, у стены. Аня сначала не узнала его. Он будто постарел лет на десять: осунулся, сгорбился, под глазами залегли тени. Одет в чёрный костюм, который висел на нём мешком — похудел сильно. Он смотрел на гроб и, кажется, ничего вокруг не видел.
Аня подошла, встала рядом. Молча. Он повернул голову, посмотрел на неё долгим, тяжёлым взглядом.
— Пришла, — сказал тихо, без вопросительной интонации.
— Пришла.
Больше они не говорили. Отстояли отпевание, вышли на кладбище. Земля была мокрая, ноги вязли в грязи. Гроб опускали под тихое пение, комья глины стучали по крышке глухо, как удары сердца. Аня смотрела в яму и думала о том, что вот теперь всё кончено. Все старые обиды, все войны, все претензии — всё осталось там, под этой мокрой мартовской землёй.
Поминки устроили в небольшом кафе недалеко от кладбища. Дима снял зал, накрыли столы, пришли какие-то дальние родственники, которых Аня видела впервые, соседи, коллеги Валентины Ивановны с её бывшей работы. Говорили правильные слова, пили, закусывали, вздыхали.
Аня сидела в углу, почти ничего не ела, только пригубила вина для приличия. Дима сидел во главе стола, рядом с ним пустовало место — для матери. Он не плакал, только смотрел в одну точку перед собой и иногда машинально подносил рюмку ко рту.
После третьего тоста к столу подошла невысокая женщина в строгом костюме. Лицо официальное, осанка прямая. Она кашлянула, привлекая внимание.
— Дмитрий Валентинович, я нотариус вашей матери, Елена Сергеевна. Мы с вами созванивались. Если позволите, после поминок нужно будет собраться для оглашения завещания. Здесь недалеко, в конторе. Я думаю, все заинтересованные стороны должны присутствовать.
Дима кивнул.
— Кто там? Я один, наверное.
— Нет, — нотариус оглядела зал. — Здесь должны быть ещё люди. Я вижу, они пришли.
Она посмотрела на Аню, потом на дверь, которая в этот момент открылась. На пороге стояли Татьяна Петровна и Иван Степанович.
Дима побелел.
— Вы что здесь делаете? — спросил он громко, забыв, где находится. — Это что, шутка такая?
— Дима, тише, — одёрнула его какая-то пожилая родственница. — Не место здесь для скандалов.
— Какие они родственники? — Дима встал, опираясь руками о стол. — Моя мать их на дух не переносила! Зачем они пришли?
Татьяна Петровна стояла у дверей, бледная, но спокойная. Иван Степанович держался за её локоть, лицо у него было каменное.
— Нас пригласили, — тихо сказала Татьяна Петровна. — По завещанию.
Дима замер.
— Чего?
— Давайте не здесь, — вмешалась нотариус. — Через час в моём кабинете. Все вопросы там. А сейчас уважайте память усопшей.
Час до встречи тянулся бесконечно. Аня сидела в кафе, пила остывший чай и пыталась понять, что происходит. Родители пристроились рядом, молчали, только мать держала её за руку, и это прикосновение было единственным, что удерживало Аню от того, чтобы не встать и не уйти.
Дима сидел напротив, через несколько столиков, и сверлил Татьяну Петровну таким взглядом, будто хотел испепелить её на месте. Но не подходил. То ли не решался, то ли просто не мог пошевелиться от всего, что на него свалилось.
Ровно в четыре часа они собрались в маленьком кабинете нотариуса. Елена Сергеевна разложила бумаги, поправила очки, обвела присутствующих взглядом.
— Здесь собрались все, кого это касается? Дмитрий Валентинович, Анна Ивановна, Татьяна Петровна, Иван Степанович. Хорошо. Приступим.
Дима сидел на стуле, сцепив пальцы в замок. Он всё ещё не понимал, зачем здесь Анины родители. Наверное, думал, что мать оставила им какую-нибудь мелочь, из вежливости, или, наоборот, хотела унизить прилюдно.
Нотариус начала читать. Сухие юридические фразы, номера документов, даты, подписи. Аня слушала вполуха, пока не прозвучало главное.
— …завещаю следующее имущество: дачный участок в садоводческом товариществе «Берёзка», двухкомнатную квартиру по адресу улица Строителей, дом пятнадцать, квартира тридцать семь, а также все имеющиеся на момент смерти денежные средства на банковских счетах…
Дима выдохнул. Расслабил плечи. Всё шло как надо.
— …завещаю Татьяне Петровне Соколовой и Ивану Степановичу Соколову в равных долях.
В кабинете повисла такая тишина, что было слышно, как за окном чирикнул воробей. Дима не сразу понял. Он смотрел на нотариуса, потом переводил взгляд на родителей Ани, потом снова на нотариуса.
— Что? — спросил он хрипло. — Что вы сказали?
— Я сказала, Дмитрий Валентинович, что ваша мать оставила всё имущество Татьяне Петровне и Ивану Степановичу. Вам, если позволите процитировать, «ничего, кроме горького опыта и надежды на то, что жизнь научит вас ценить людей».
Дима вскочил. Стул с грохотом упал.
— Это ошибка! Этого не может быть! Вы всё перепутали! Моя мать ненавидела их! Она сама мне говорила!
— Сядьте, пожалуйста, — спокойно сказала нотариус. — Ваша мать оставила письмо. Личное, вам и Анне Ивановне. Я обязана его зачитать. Если вы успокоитесь.
Дима не садился. Он стоял, тяжело дыша, и смотрел на конверт, который нотариус достала из папки. Белый, обычный, с надписью от руки: «Диме и Ане».
Елена Сергеевна разорвала конверт, развернула сложенный вчетверо лист.
— «Дорогие мои дети. Если вы это читаете, значит, меня уже нет. Я много думала последние месяцы. Лежала в больнице, смотрела в потолок и вспоминала всю свою жизнь. И знаете, что я поняла? Я поняла, что всю жизнь боялась. Боялась остаться одна. Боялась, что Димочка разлюбит меня, что жены ему будет важнее, чем мать. И из-за этого страха я делала ужасные вещи. Я лгала, я притворялась, я настраивала сына против тебя, Аня. Прости меня, если сможешь. Я не знаю, зачем ты сейчас слушаешь это письмо, пришла ты на мои похороны или нет. Но я хочу, чтобы ты знала: ты оказалась лучше меня. Сильнее. Честнее».
Голос нотариуса был ровным, но Аня чувствовала, как каждое слово врезается в неё, оставляя глубокие следы.
— «Последние полгода, когда я лежала в больнице, за мной некому было ухаживать. Дима приезжал, когда мог. Он работал, он старался, он нанимал сиделок. Но это были чужие люди. А Татьяна Петровна, та самая женщина, которую я называла чужой и нищей, приходила ко мне каждый день. Каждый день, Дима. Ты знал об этом? Она носила мне супы, она читала мне книги, она держала меня за руку, когда мне было страшно. Она простила меня за всё, что я сделала её дочери. Просто так простила. По-человечески».
В кабинете кто-то всхлипнул. Аня не сразу поняла, что это она сама. Слёзы текли по щекам, и она не могла их остановить.
— «Я не оставляю тебе, сынок, ни квартиры, ни дачи. Потому что ты не оценил то, что у тебя уже было. Ты променял живую семью на мёртвую гордость. Ты считал мои слова истиной в последней инстанции, а я была просто глупой старой женщиной, которая боялась одиночества. И в итоге я осталась одна. А рядом со мной оказались чужие люди, которых я презирала. Жизнь, сынок, она всё расставила по местам. Жёстко, может быть, даже жестоко. Но справедливо».
Нотариус замолчала, перевернула страницу.
— Там ещё немного, — сказала она. — «Анечка, если ты это читаешь, знай: я завещаю тебе не только квартиру. Я завещаю тебе свободу. Ты больше не должна терпеть то, что терпела все эти годы. Прости моего сына, если сможешь. Но живи свою жизнь. Ты заслужила счастье. И спасибо тебе за твоих родителей. Они научили меня тому, чему я не смогла научить своего ребёнка — прощать. Прощайте все. Я ухожу с миром».
Письмо закончилось. В кабинете стояла тишина. Дима сидел на стуле, сжавшись в комок. Он не плакал, но лицо у него было такое, будто из него вынули все кости. Пустое, серое, мёртвое.
Первой заговорила Татьяна Петровна.
— Мы не знали, — тихо сказала она. — Честное слово, не знали. Она просила приходить, я и ходила. Не ради наследства, ради человека. Она же умирала, как можно было отказать?
Иван Степанович молчал, только гладил жену по руке.
Дима поднял голову и посмотрел на Аню.
— Ты знала? — спросил он хрипло. — Ты знала, что она это напишет?
— Откуда? — Аня покачала головой. — Я впервые слышу.
— И ты пойдёшь забирать квартиру моей матери? — в его голосе прорезалась злость. Последняя, отчаянная. — Ты, которая меня из дома выгнала?
— Тебя никто не выгонял, Дима. Ты сам ушёл. Или забыл, как руку мне сжимал до синяков?
Он замолчал. Опустил глаза.
— Я не знаю, что будет с квартирой, — сказала Аня устало. — Это не ко мне вопрос. Это к маме с папой. Если они захотят, пусть забирают. Если нет — решат как-то иначе. Но я сейчас не об этом.
Она встала.
— Я пойду. Мне Катю из садика забирать.
— Аня, — Дима тоже встал, шагнул к ней. — Подожди. Я… я не знаю, что сказать. Я был дураком. Я всё испортил. Мать… она права. Я не ценил. Никого не ценил.
Аня посмотрела на него. На этого человека, которого любила когда-то. Который был отцом её дочери. Который десять лет был её мужем. Сейчас он стоял перед ней чужой, сломанный, жалкий.
— Ты не меня не ценил, Дима. Ты себя не ценил. Ты всё время был чьим-то: сначала маминым, потом начальников, потом своих амбиций. А своего у тебя ничего не было. Даже любви настоящей. Ты просто привык, что я рядом.
Она повернулась к родителям.
— Пойдёмте, мам, пап. Нам пора.
Татьяна Петровна и Иван Степанович поднялись, молча кивнули нотариусу и пошли к выходу. У дверей Татьяна Петровна обернулась, посмотрела на Диму. В её взгляде не было злорадства, только усталая печаль.
— Приходи, если что, Дима, — сказала она тихо. — Катя скучает.
И вышла.
На улице было сыро и ветрено. Мартовский вечер накрывал город серой мглой. Аня шла между родителями и думала о том, что сегодня умерло что-то важное. Не только Валентина Ивановна. Умерла надежда на то, что можно вернуться назад, что можно переиграть, что можно снова стать одной семьёй.
— Ты как, дочка? — спросил отец, когда они сели в автобус.
— Не знаю, пап. Пусто как-то.
— Это пройдёт, — сказал он. — Пустота — она лечится. Временем. Людьми. Добрыми делами.
Аня прижалась к его плечу и закрыла глаза. За окном проплывали мокрые улицы, зажглись первые фонари, люди спешили по домам. Где-то там, в садике, ждала Катя. Маленькая девочка, ради которой стоило жить дальше.
Дима остался в кабинете нотариуса. Он сидел, глядя в одну точку, и не мог пошевелиться. Всё, на чём держался его мир, рухнуло. Мать, которую он считал святой, оказалась обычной женщиной, которая ошибалась. Родители жены, которых он презирал, оказались добрее и чище, чем он сам. А жена, которую он потерял, оказалась свободна. Окончательно и бесповоротно.
— Вам плохо? — спросила нотариус, заглядывая ему в лицо. — Воды принести?
— Нет, — ответил он чужим голосом. — Ничего не надо.
Он вышел на улицу, когда уже совсем стемнело. Дождь моросил мелкий, противный. Дима шёл по тротуару, не разбирая дороги, наступал в лужи, но не чувствовал холода. В кармане зазвонил телефон. Он посмотрел на экран — Сергей.
— Дим, ты где? Я на поминки приехал, а там уже все разошлись. Ты как?
— Нормально, — ответил Дима. — Всё нормально.
— Ты по голосу не похож. Случилось что?
— Всё случилось, Серёжа. Всё, что могло.
Он нажал отбой и сунул телефон обратно. Остановился посреди пустой улицы, поднял голову к небу. Дождь капал на лицо, смешиваясь со слезами, которых он уже не мог сдерживать.
— Прости, мама, — сказал он вслух. — Прости, Аня. Простите все.
Никто не ответил. Только ветер шумел в проводах, да где-то далеко лаяла собака. Дима постоял ещё немного и побрёл дальше, в темноту, не зная, куда идти и зачем.
Аня приехала домой, забрала Катю от соседки, которая согласилась посидеть. Дочка бросилась на шею, обхватила руками, зашептала на ухо:
— Мамочка, я соскучилась. А где ты была? А бабушка Валя теперь на небе?
— Да, доченька, на небе.
— Ей там хорошо?
— Надеюсь, хорошо.
Катя помолчала, потом спросила:
— А папа придёт?
Аня прижала дочку к себе крепче, поцеловала в макушку.
— Не знаю, родная. Не знаю.
За окном шумел дождь. Где-то там, в темноте, брёл по лужам её бывший муж. А здесь, в маленькой квартире, пахло пирожками и теплом, и жизнь продолжалась. Потому что она всегда продолжается, несмотря ни на что. Даже когда кажется, что всё кончено.
Приехав на вызов к любовнице мужа, фельдшер скорой решила хитро проучить супруга