— Только не вздумай у мамы опять устраивать свои номера, ясно?
Анна даже не сразу повернула голову. Она сидела на кухне в старой футболке, тыкала вилкой в остывший омлет и смотрела на стол так, будто именно стол был виноват в ее браке. Субботнее утро пахло крепким кофе, средством для мытья посуды и тем самым плохо промытым полом, который с виду чистый, а липнет к носкам с какой-то бытовой наглостью.
— Какие именно мои номера? — спокойно спросила она. — Те, где я молчу, пока твоя мама меня разделывает на ломтики? Или те, где я еще и улыбаюсь, чтобы ты потом сказал, что «ну ты же знаешь, какая она»?
Алексей шаркал по кухне в носках с дыркой на пятке, искал ключи, телефон, зарядку и остатки мужского достоинства.
— Не начинай с утра, Ань. Просто к часу надо быть у нее. Она стол накрывает.
— Подвиг века. Поставить на стол салат, курицу и свое недовольство жизнью.
— Господи, ну зачем ты так? Она старается.
— Для кого? Для тебя — может быть. Для меня она старается исключительно в одном жанре: «приличная женщина изводит невестку без шума и пыли».
Он с грохотом поставил кружку на стол.
— Ты тоже не подарок.
— Да? Прекрасно. Тогда давай честно. Я не подарок, твоя мама — не подарок, а ты у нас, значит, почтовый пакет между двумя токсичными отделениями.
— Очень смешно.
— Мне вообще в последнее время смешно. Особенно когда ты говоришь: «Аня, потерпи, мама просто переживает». За что она переживает? За то, что я существую? За то, что я ем ее оливье? За то, что у меня есть голос?
Алексей потер лоб.
— Она считает, что ты к ней предвзята.
— А я считаю, что у нее талант. Она может одним взглядом дать понять женщине тридцати двух лет, что та зря родилась, зря надела свитер и вообще неправильно режет помидоры.
Он молчал. Это было его главное умение в браке — молчать так, чтобы и согласиться, и не ответить, и потом сказать, что его не так поняли.
Анна встала, выключила чайник и сказала уже тише:
— Леша, я не хочу к ней ехать.
— Надо.
— Кому надо?
— Мне.
— Вот это уже честно. Тебе надо, чтобы я опять сидела под обстрелом и изображала семейную женщину на экспорт.
— Ты все драматизируешь.
— А ты все упрощаешь. Это тоже талант. У тебя вообще много талантов, просто пользы от них как от декоративной тыквы.
Он вздохнул.
— Поедем, посидим два часа и уедем.
— Слушай, ты так говоришь уже третий год. «Посидим два часа и уедем». А по факту получается театральный фестиваль. В первом акте меня оценивают как хозяйку. Во втором — как жену. В третьем — как гражданку, недостойную твоей фамилии.
— Не преувеличивай.
— Да я, наоборот, смягчаю.
Через сорок минут они уже ехали по серому пригородному проспекту мимо аптек, пекарен, шиномонтажа, пункта выдачи маркетплейса и новой кофейни с гордой вывеской «спешелти», где кофе стоил как маленькая моральная ошибка. Алексей молчал за рулем. Анна смотрела в окно и думала, что семейная жизнь удивительно похожа на автобусную остановку в ноябре: вроде и стоишь не одна, а ощущение такое, будто тебя забыли.
Дверь в хрущевке открылась сразу, будто Тамара Борисовна стояла с той стороны и сторожила глазком в глазок.
— Ну наконец-то, — сказала она вместо здравствуйте. — Я уж думала, вы по дороге успели развестись и помириться по два раза. Леша, руки мой и иди на кухню. Аня, раз уж пришла, посмотри за пирогом. Он, в отличие от некоторых, сам за собой не присмотрит.
— Очень тонко, — сказала Анна, снимая куртку.
— А у меня всегда тонко. Это вы, молодежь, любите все топором.
Квартира была как музей стойкости советского быта: темный сервант, хрусталь за стеклом, коврик в коридоре, телевизор на кухне бормотал новости так, будто никому уже сам не верил. Пахло жареным луком, тестом и сигаретами, хотя Тамара клялась, что давно бросила.
— Вот тут посиди, — распорядилась она. — И не забудь духовку выключить через семь минут. Ты же в телефоне живешь, поставь себе таймер. Вам без телефона теперь даже дышать сложно.
— Нам без телефона сложно только от ваших сообщений «Леша, срочно перезвони», — ответила Анна.
Тамара прищурилась.
— Уже начинаем?
— Нет, я просто разминку делаю.
За стол сели через полчаса. Тамара наливала компот как судья, отмеряющий срок. Алексей ел быстро и не смотрел ни на одну из женщин. Анна отметила это автоматически и уже без злости: в нем было что-то от школьника, который надеялся, что родители сами как-нибудь перестанут ссориться, если он будет достаточно тихо жевать котлету.
— Ну что, Анечка, — ласково заговорила Тамара, и эта ласковость сразу насторожила, — как твои великие заработки в интернете? Все пишешь свои подписи к баночкам и свечкам? Или как там это называется?
— Карточки товаров, — сказала Анна. — И тексты для двух салонов. И сайт я одному мастеру собираю. Нормально идут.
— Нормально? — Тамара подняла брови. — Это когда муж ипотеку тянет, машину тянет, а ты сидишь дома в халате и говоришь, что «нормально идет»?
— Мама, — тихо сказал Алексей.
— Что мама? Я неправду говорю? Я вот в ее возрасте уже знала, сколько стоит картошка, цемент и новая дверь. А сейчас все творческие. Одни сторис снимают, другие смыслы ищут.
Анна положила вилку.
— Я, между прочим, половину ипотеки оплачиваю.
Тамара коротко усмехнулась.
— Ну да, конечно. У меня сын, оказывается, на твоей половине ездит на работу.
— Алексей, скажи маме, сколько я перевела в прошлом месяце за ипотеку.
Алексей кашлянул.
— Ну, чего вы…
— Нет, ты скажи, — повторила Анна.
Тамара тут же оживилась:
— А что он должен говорить? Ты, Аня, не путай семейные расходы с разовыми подачками. Сегодня перевела, завтра нет. А жить-то надо каждый день.
— Тамара Борисовна, — очень ровно сказала Анна, — давайте без спектакля про кормильца и беспомощную невестку. У меня работа есть. И деньги у меня есть. Просто часть этих денег последние месяцы уходит на ваши бесконечные «Леша, переведи».
Ложка звякнула о тарелку. Алексей дернулся.
— Что значит — мои бесконечные? — медленно переспросила Тамара. — Какие именно?
— Коммуналка. «Мама попросила». Новый смеситель. «Маме надо». Дверца в кухонный шкаф. «У мамы совсем сломалась». Потом кресло. Потом подарки вашим подругам на юбилей. Потом шторы.
Тамара смотрела уже не на Анну, а на сына.
— Леша. Какие шторы?
— Мама, ну…
— Подожди. Какие шторы? Какой смеситель? Я у тебя в феврале просила привезти мне лампочку. Одну. И ты ее вез три недели.
Анна почувствовала, как в ней что-то щелкнуло. Не сломалось — наоборот, встало на место.
— Алексей, — сказала она. — А ну-ка повтори.
Он покраснел.
— Давайте не сейчас.
— Нет, вот сейчас и давайте, — оживилась Тамара. — Потому что мне тоже интересно. Я, оказывается, живу не хуже депутата, а даже не в курсе.
— Мам, я потом объясню.
— Нет, ты мне прямо за столом объясни, — сказала она, и в голосе ее появилась такая сухая злость, от которой становилось не по себе. — Потому что это уже увлекательно.
Анна достала телефон, открыла банковское приложение и, не глядя на Алексея, начала читать:
— Девятое января: «маме на ЖКХ» — восемнадцать тысяч. Двадцать первое января: «маме на диван» — двадцать семь. В феврале: «маме на ремонт двери» — двенадцать. В марте: «маме на шторы и сборку» — пятнадцать. Очень хозяйственно.
— Леша? — сказала Тамара уже совсем другим тоном.
— Это не так…
— А как?
— Я потом верну.
— Кому? — спросила Анна. — Мне? Или вашей маме репутацию?
Тамара выпрямилась.
— То есть ты с нас обоих делал идиоток?
— Мам, не надо сейчас…
— А когда надо? Когда ты квартиру на органы распишешь? — отрезала она. — Я тебя спрашиваю: это что за цирк?
— Я просто… нужны были деньги.
— На что? — одновременно спросили обе.
Алексей вжал голову в плечи. Удивительное дело: еще минуту назад у него были мать и жена, а теперь перед ним сидели две женщины, у которых внезапно появилось общее дело.
— На работу, — пробормотал он.
— Какую? — спросила Анна.
— Дополнительную.
— Ты мне говорил, у тебя на работе премии урезали, — сказала Анна.
— А мне ты говорил, что у вас Аня почти не зарабатывает и все на тебе, — сухо добавила Тамара. — Я вот сижу и думаю, кого из нас ты лучше развел.
Он вскочил.
— Да хватит уже! Я для семьи старался!
— Так, — сказала Анна. — Вот это особенно люблю. Когда мужик наврал на три оклада, а потом произносит «для семьи» так, будто ему памятник пора заказывать.
Тамара ударила ладонью по столу.
— Сядь!
Он сел.
— Говори нормально, — сказала она. — Без мужских этих всхлипов про ответственность. Что ты натворил?
Он молчал секунду, потом выдохнул:
— Мы с Игорем хотели открыть детейлинг. Небольшой. Боксы снять, полировку, химчистку. Он сказал, что тема рабочая, что сейчас все идут в машины, что окупится быстро. Я влез сначала на сто пятьдесят, потом еще добавил. Потом аренда выросла, оборудование вышло дороже, Игорь слился. Я думал, вырулю. Взял подработку, машину хотел в такси по вечерам гонять. Не пошло.
— Господи, — сказала Анна. — Так вот почему ты в августе вдруг решил, что нам срочно нужна «рабочая машина покрепче».
— А мне, — медленно проговорила Тамара, — ты рассказывал, что Аня на кофе и свечки тратит ползарплаты.
— Мама…
— И ты решил нас стравить? Это у тебя бизнес-план такой был?
Он смотрел в стол.
— Я не стравливал. Просто… не хотел, чтобы вы…
— Чтобы мы что? — перебила Анна. — Чтобы мы узнали, что ты полез в очередную мужскую авантюру без калькулятора, без договора и без мозгов?
— Не говори со мной так.
— А как с тобой говорить? Как с ребенком? Тебе тридцать пять. Ты полгода врешь всем подряд и сидишь с лицом оскорбленного человека.
Тамара встала так резко, что салатница качнулась и сползла на бок, вывалив оливье на скатерть.
— Все, с меня хватит. Аня, бери свое пальто. Я с этим художником-финансистом сама разговаривать не могу, у меня сейчас слова закончатся, а руки останутся. Леша, ты мне потом перезвонишь. Когда научишься складывать два и два.
— Мама!
— Не мамакай. Надоел.
Анна поднялась первой.
— Я домой не с тобой поеду.
— Аня, подожди…
— Нет, теперь ты подожди. У подъезда. У банка. У жизни. Где хочешь. Мне надо подумать без твоего театра одного актера.
Она вышла из квартиры, слыша за спиной Тамарино: «И не забудь скатерть забери в химчистку, раз уж у тебя дети-что-то-там!»
На улице моросило. Двор был серый, машины стояли нос к хвосту, на детской площадке мальчик в резиновых сапогах объяснял бабушке, что он не падает, а «проводит эксперимент». Анна усмехнулась — хотя ей совсем не было весело.
В ближайшем кафе она села у окна, заказала капучино, который стоил неприлично, и открыла банковское приложение еще раз. Суммы стояли аккуратными строчками, с этими домашними подписями — «маме», «на дом», «семейное». От этой аккуратности было особенно мерзко.
— Лицо у тебя такое, будто ты сейчас или заплачешь, или кого-то уволишь, — сказал знакомый голос.
Она подняла глаза.
— Артем?
Он стоял перед ней в темной куртке, с мокрыми плечами, с пакетом из пекарни и с тем самым выражением лица, из-за которого когда-то полдевятого класса коллективно сходило с ума. Только теперь в нем было меньше наглости и больше прожитого.
— Я, — сказал он. — Не самый вовремя, как всегда.
— Ты откуда вообще взялся?
— Из соседней двери. Я здесь с заказчиком встречался. Вижу — сидит женщина с лицом человека, который только что мысленно сжег три квартиры и один брак. Думаю, надо проверить, не моя ли знакомая.
Она фыркнула.
— Садись. Картина маслом уже написана, второй мазок не повредит.
Он сел, посмотрел на нее внимательно.
— Ну? Кто виноват? Муж, свекровь или ты решила наконец поссориться с банковским приложением?
— Все сразу. И приложение в этой троице выглядит самым порядочным.
— Это уже интрига.
— У нас сегодня был семейный обед. Знаешь такой жанр? Когда едешь на котлеты, а попадаешь на допрос.
— Знаю. У меня в прошлой жизни теща умела одним словом «сынок» развалить вечер.
— И чем кончилось?
— Разводом. Но не только из-за тещи, не будем ей льстить.
Анна впервые за день улыбнулась по-настоящему.
— Спасибо. Хоть кто-то сегодня говорит человеческим языком.
— Я стараюсь. Хотя, честно говоря, когда я тебя увидел, первая мысль была не гуманная. Первая мысль была: «Ничего себе, Морозова все еще умеет смотреть так, будто сейчас поставит миру двойку».
— Я уже не Морозова.
— Ну это поправимо. Фамилии вообще вещь скользкая.
Она покачала головой.
— Не начинай. Я слишком злая для романтических реплик.
— А я не романтизирую. Я реалист. У меня съемная двушка, дочь по выходным и кот, который считает себя совладельцем недвижимости. Я давно никого никуда на белом коне не увожу. Максимум на «Киа», если не горит чек.
— Слава богу, — сказала Анна. — А то я уже испугалась, что сейчас начнется: «Поехали отсюда, Аня, за МКАДом у меня дом, сад и новая жизнь».
— Кстати, за МКАДом у меня правда объект в Видном. Но там плитка, штукатурка и очень злой прораб. Не похоже на новую жизнь.
Она рассмеялась, потом вдруг осеклась и сказала:
— Знаешь, самое мерзкое даже не то, что он врал. А то, как он врал. Спокойно. Хозяйственно. Как будто перепутал не людей, а папки в телефоне.
— Это мужская классика, — сказал Артем. — Две сметы: одна реальная, другая семейная.
— Ты сейчас специально так говоришь, будто все про всех понимаешь?
— Нет. Я просто ремонтами занимаюсь. А ремонт — это университет человеческой породы. Там мужики врут про стоимость ламината, женщины — про свои планы, матери — про то, что «мы не вмешиваемся», дети — про то, что не рисовали на стене. Все живые, все юлят, все хотят хорошо выглядеть на чужом фоне.
— Успокоил.
— Я не успокаиваю. Я систематизирую.
Телефон у Анны завибрировал. На экране высветилось: «Тамара Борисовна». Они с Артемом одновременно посмотрели на экран.
— Бери, — сказал он.
— Вот прямо сейчас?
— Особенно сейчас. У вас там, похоже, сериал вышел на новый уровень.
Анна нажала ответ.
— Да?
— Аня, это я, — голос у Тамары был сухой, собранный и неожиданно без обычной театральности. — Ты где?
— В кафе. А что?
— Ничего. Я села, покурила и подумала. Потом полезла в ящик с платежками. Никаких твоих штор у меня нет. И диван у меня старый, если ты не заметила. Значит, он не только тебе врал.
— Это мы уже поняли.
— Нет, не до конца. Я сейчас свои переводы посмотрела. За сентябрь и октябрь он у меня тоже брал. «Мам, перехвати до зарплаты. У нас тут Аня с заказами просела». Двадцать, пятнадцать, десять. Я думала, у вас правда дыра. А у вас, видимо, артист.
Анна закрыла глаза.
— Сколько всего?
— Около пятидесяти. И это только что я помню. Аня, ты меня слышишь?
— Слышу.
— Я тебе вот что скажу. Не думай, что я сейчас резко в тебя влюбилась. Не влюбилась. Но если мой сын решил строить из меня чучело для семейных разборок, то пусть строит без меня. Ты домой едешь?
— Еду.
— Хорошо. Я тоже приеду. И не дай ему соскочить на это свое «я хотел как лучше». Я эту песню сама сочиняла, знаю мотив.
Тамара сбросила звонок.
Анна медленно положила телефон на стол.
— Ну? — спросил Артем.
— Удивительный день. Я только что впервые поговорила со свекровью как с соучастником, а не как с катастрофой.
— Поздравляю. Это редкий жанр примирения.
— Никакого примирения. Временный союз двух женщин против одного бытового Наполеона.
Артем помолчал.
— Тебя подвезти?
— А если я скажу, что хочу не домой, а куда-нибудь ехать и не думать?
— Тогда я скажу: ехать можно. Но думать все равно придется. Это, к сожалению, в комплекте.
— Ты испортил мне красивую сцену побега.
— Потому что мне сорок, Аня. Я уже знаю, что побег — это когда ты меняешь маршрут, а себя в багажнике все равно везешь с собой.
Она посмотрела на него и вдруг почувствовала странное облегчение. Не романтическое, не киношное. Просто облегчение от того, что напротив сидит взрослый человек, который не притворяется спасателем.
— Спасибо, — сказала она.
— За что?
— За отсутствие белого коня.
— Всегда пожалуйста. Кстати, у меня на него и денег нет.
Когда они подъехали к дому, у подъезда уже стояла Тамара. В пальто поверх домашнего халата, с сумкой, в которой звякали ключи и, кажется, контейнеры. Вид у нее был такой, будто она пришла не в гости, а на ревизию.
— Это кто? — спросила она, когда Анна вышла из машины.
— Артем, — сказала Анна. — Старый знакомый.
Тамара окинула его взглядом.
— Нормальный?
— Более-менее, — ответил Артем.
— Уже неплохо, — сказала Тамара. — Ладно, Аня, пошли. Нам сейчас не до мужчин. Особенно до тех, которые с идеями.
Артем засмеялся.
— Справедливо.
— Спасибо, что довезли, — сухо кивнула Тамара и повернулась к Анне. — Идем. А то этот у нас сейчас либо соврет красиво, либо заплачет некрасиво.
В квартире пахло кофе и тревогой. Алексей стоял у окна, бледный, злой, жалкий и упрямый одновременно.
— Ну наконец-то, — сказал он. — Можно теперь без зрителей?
— Нельзя, — сказала Тамара, проходя в кухню. — Сегодня как раз со зрителями. Я хочу полный сеанс.
Анна сняла куртку и села за стол.
— Давай по порядку.
— Я уже все сказал.
— Нет, — сказала она. — Ты сказал версию для дураков. А теперь давай нормальную. Сколько денег? Какие долги? Чьи подписи? Где документы?
Он потер лицо руками.
— Да нет никаких чудовищных долгов.
— Вот это слово «чудовищных» мне особенно не нравится, — заметила Тамара. — Значит, обычные уже есть.
— Сто восемьдесят банку. И сорок маме. И… тебе примерно двести тридцать.
Анна засмеялась. Спокойно, сухо.
— Как аккуратно. Прямо не муж, а финансовый отчет.
— Я верну.
— Чем? — спросила она. — Полировкой чужих капотов?
— Я уже продал оборудование. Закрою часть.
— А остальное?
— Возьму подработки.
— И снова наврешь кому-нибудь, что это для семьи? — спросила Тамара. — Леша, ты хоть понимаешь, что ты сделал? Не деньги даже. Хотя деньги тоже. Ты из нас двух сделал удобные ширмы. Ей рассказывал про меня, мне — про нее. Ты сидел в центре и играл великого уставшего мужчину.
— Я не играл!
— Еще как играл, — сказала Анна. — Только роль была дешевая.
— Да что вы на меня навалились обе? Я хотел выбраться! Я не хотел выглядеть неудачником!
— Так ты и не выглядишь, — спокойно сказала Тамара. — Ты уже есть.
Он дернулся, будто его ударили.
— Спасибо, мама.
— Не за что. Слушай дальше. Если бы ты пришел и сказал: «Мама, Аня, я влез в историю, я дурак, помогите», — было бы неприятно, но понятно. А ты что сделал? Ты решил, что две женщины удобнее, когда они заняты ненавистью друг к другу. Очень мужская экономия.
Анна достала телефон.
— Пароли от общего счета меняем сегодня.
— Аня, не надо вот этого.
— А вот этого как раз надо. И машину продаем.
— Это моя машина!
— На которую платили оба. Не начинай.
— Ты меня сейчас добьешь.
— Нет, Леша, — сказалa Тамара. — Добивает не это. Добивает, когда взрослый мужик два часа изображает жертву, хотя сам себе выкопал яму и еще табличку поставил «семейные обстоятельства».
Он сел, глядя в пол.
— Я правда хотел как лучше.
Анна устало выдохнула.
— Вот объясни мне одну вещь. Ты когда врал про мою работу своей матери, тебе самому не было противно? Или ты настолько привык быть хорошим сыном, что для этого надо было сделать из меня ленивую дуру?
— Я не хотел…
— Хотел. Потому что это удобно. У тебя мама получает понятную виноватую невестку. Я получаю понятную жадную свекровь. А ты в середине весь в белом, весь уставший, весь герой с кредитом.
Тамара кивнула.
— Вот. Именно. А я-то думала, чего мне на нее все время так легко злиться. Мне ведь картинку подсовывали готовую. «Мама, она не понимает». «Мама, она опять на меня давит». А я уши развесила. Стыд какой.
Анна повернулась к ней.
— Я тоже хороша. Я вас мысленно уже в какое-то чудовище записала. Удобно было.
— Ну, чудовище я временами еще то, — отрезала Тамара. — Но не в этой части. Тут у нас общий автор.
Несколько секунд стояла тишина. За окном кто-то сигналил, на верхнем этаже гремел ребенок, в общем домовом чате, вероятно, как раз шло обсуждение, кто опять поставил велосипед в подъезде. Обычная жизнь, которой было глубоко наплевать на их семейное разоблачение.
— Значит так, — сказала Анна. — Завтра мы идем в банк. Потом ты показываешь мне все, что связано с этим детейлингом. Все. Переписки, договор аренды, переводы. Если хоть одна еще «мама на шторы» всплывет — разговор будет уже не семейный.
— Ты угрожаешь?
— Нет. Я наконец разговариваю прямо.
Тамара открыла сумку, достала контейнер.
— Я пирог привезла.
Они оба посмотрели на нее.
— Что? — сказала она. — Я в сердцах ушла, а пирог-то хороший. Не оставлять же. И вообще, разговаривать на голодный желудок — это только телевизор умеет.
Анна не выдержала и хмыкнула.
— Это сейчас что было? Поддержка?
— Не фантазируй, — отрезала Тамара. — Это рациональность. У тебя холодильник пустой, я видела. И пол опять липкий.
— Спасибо, — сказала Анна. — Вот за это спасибо.
— Не привыкай.
Алексей смотрел на них так, будто за один вечер потерял привычную карту мира.
— И что теперь? — спросил он тихо.
Анна подумала. Очень хотелось сказать что-то красивое, окончательное, чтоб у него внутри щелкнуло навсегда. Но жизнь редко дает готовые фразы, она больше по части квитанций, переписок и плохо вымытых кружек.
— Теперь, — сказала она, — ты перестаешь быть центром нашего дурдома. Вот что теперь. Дальше будем разбираться по факту. Без поэзии.
Тамара поднялась.
— Я поеду. Аня, утром позвони мне. И документы свои не оставляй где попало. И банковские коды тоже. И, пожалуйста, перестань покупать этот странный кофе в зернах, от него на весь подъезд запах, как в дорогой парикмахерской.
— Это лучший комментарий к моему браку за весь вечер, — сказала Анна.
— Я умею, — сухо ответила Тамара и уже в дверях добавила, не оборачиваясь: — И да. Не думай, что я вдруг стала мягкая. Просто мне неприятно, когда из меня делают декорацию.
Когда дверь за ней закрылась, Алексей сел на стул и сказал без прежней защиты в голосе:
— Аня, я все испортил, да?
— Нет, — ответила она. — Ты не испортил. Ты просто показал, что там было на самом деле.
Он хотел что-то еще сказать, но она подняла руку.
— Не сейчас. Я устала от твоих формулировок. Сегодня без них.
Телефон на столе снова завибрировал. Сообщение от Артема: «Ну что, за МКАД отменяется?»
Анна посмотрела на экран, потом на кухню. На липкий пол. На немытую кружку у раковины. На папку с документами, которую Алексей уже понуро вытаскивал из шкафа. На себя — неожиданно спокойную, злую, собранную.
Она ответила: «Отменяется. Я сегодня впервые никуда не убегаю».
И только отправив это, поняла, что сказала правду. Не красивую, не героическую — зато свою. За окном все так же сигналили машины, в ванной подтекал кран, в прихожей стояли пакеты из супермаркета, а в кухне пахло кофе, чужими ошибками и пирогом с капустой. Самый обыкновенный вечер. И именно поэтому — новый.
Конец.
Мама останется с нами жить. Освобождай свою студию! – нагло заявил муж, забыв кому принадлежит квартира