— Лёня, ещё раз увижу этого твоего родственника на нашей кровати — и ты будешь объяснять соседям, почему из окна летит матрас, а за ним тапки сорок пятого размера.
Алла стояла в дверях спальни, поджав губы так, будто держала ими всю свою семейную жизнь, чтобы та окончательно не расползлась по швам. На их широкой кровати, на её лавандовых простынях, развалился Вадим — двоюродный брат Лёни, приехавший, как было объявлено, «на недельку, пока всё утрясётся». Неделька заканчивалась третью неделю, а утрясалось только содержимое холодильника.
— Аллочка, ну не начинай с утра, — забормотал Лёня, уже заранее виноватый и уже заранее несчастный. — Человек с дороги, человек в поиске, человек в сложной ситуации.
— Да? А я, значит, в простой? — Алла кивнула на кровать. — Это что такое? Это поиск? Лежать поперёк моей жизни с пачкой сухариков на животе — это теперь называется «искать себя»?
Вадим лениво приоткрыл глаз.
— Аллусь, ты нервная какая-то. Я просто прилёг. У вас матрас, кстати, хороший. Не проваливается. Сразу видно — не экономили.
— На тебе тоже, к сожалению, не экономят, — сухо сказала Алла. — Ни хлеб, ни колбасу, ни воду в душе.
— Алла, — прошипел Лёня, — ну что ты как чужая? Это же свой человек.
— Свой человек, Лёня, спит либо у себя дома, либо хотя бы не в моём пододеяльнике. У нас есть комната Полины.
— Только попробуйте, — донеслось из коридора.
Полина выросла в дверях быстро, как плохая новость. В одной руке у неё было яблоко, в другой телефон, на лице — то выражение, которое у пятнадцатилетних девочек заменяет герб, паспорт и Конституцию.
— Только попробуйте поселить его у меня, — повторила она. — У меня завтра пробник по русскому, у меня плакаты, у меня зарядка, у меня вообще территория суверенная. И пусть ваш Вадим перестанет пользоваться моим шампунем. У меня теперь волосы пахнут не персиком, а какой-то мужской тоской.
— Я один раз взял, — отозвался Вадим. — И чего? Хороший шампунь. Пенится бодро.
— Это был не шампунь, — ледяным голосом сказала Полина. — Это был гель для умывания.
Лёня снял очки, протёр их концом футболки и надел обратно, как будто надеялся, что с чистыми стёклами жена и дочь вдруг начнут выглядеть добрее.
— Давайте спокойно, — сказал он. — Полиночку нельзя трогать, у неё учеба, стресс. Мы с Аллой пока на диване в гостиной. А Вадику нужен покой, он же по собеседованиям ходит.
— Куда? — спросила Алла. — В какие именно места он ходит? Я пока вижу только маршрут: кровать — кухня — ванная — обратно кровать.
— Ну вот сегодня, — оживился Лёня, — сегодня у него звонок по поводу детейлинга. Или логистики. Или маркетинга. Сейчас всё размыто.
— У него не рынок труда размытый, — сказала Алла. — У него контуры совести размытые.
Она развернулась и пошла на кухню. За окном на мартовском ветру моталась грязная целлофановая лента, двор был цвета вчерашнего чая, на батарее сушились Полинины носки с сердитыми мордочками, а на столе остывала запеканка, которую Вадим ночью уже один раз «только попробовал».
Полина села на табурет и, не доев яблоко, объявила:
— Мам, он сегодня утром вышел из вашей спальни в твоём халате.
— В моём каком? — очень тихо спросила Алла.
— В сером, махровом. С поясом. Сказал: «Ничего халатик, дышащий».
Алла закрыла глаза.
— Ещё он переставил мои банки в ванной, — безжалостно продолжала Полина. — И свой дегтярный кусок положил в мыльницу. У нас теперь там как будто баня в райцентре.
— Поля, не добивай мать, — простонала Алла.
— Я не добиваю. Я просто хочу понять: мы его содержим как родственника или как эксперимент над нервной системой?
Лёня вошёл следом и сразу понял, что кухня — это не то место, где сегодня ему рады.
— Я всё слышу, между прочим, — пробормотал он.
— Прекрасно, — сказала Алла. — Тогда ответь. Сколько он у нас ещё живёт?
— Недолго.
— Это сколько? До Пасхи? До Троицы? До пенсии?
— Алла…
— Нет, Лёня, давай цифрами. Ты любишь обтекаемо. Я сегодня хочу конкретику.
Лёня заёрзал.
— Ну… пока работу не найдёт.
— А если он не ищет её, а пережидает у нас весну, лето и часть осени?
В этот момент щёлкнул замок входной двери, и в квартиру вплыла Наталья Георгиевна — свекровь, женщина с лицом санэпидстанции и голосом, в котором с раннего утра уже жила укоризна.
— Господи, что у вас в прихожей творится? — сказала она вместо «здравствуйте». — Песок, кроссовки, пакет какой-то мятый. Алла, ты полы когда мыла?
— Ночью, — ответила Алла. — Пока ваш Вадик доедал нашу буженину.
— Ах, опять ты за своё, — вздохнула Наталья Георгиевна. — Бедный мальчик и так в трудном положении, а ты его куском попрекаешь. Мужчинам, между прочим, нужно хорошо питаться.
— Тогда забирайте его к себе, — мгновенно сказала Полина. — У нас питание заканчивается.
— Полина! — ахнул Лёня.
— А что Полина? — девочка пожала плечами. — Я правду говорю. У меня вчера был йогурт с черникой. Сегодня его нет. Мама йогурты не ест, папа такое не понимает. Значит, кто? Святой дух?
Вадим, почуяв общественное внимание, показался в коридоре. На нём были Лёнины спортивные штаны, Аллин халат и выражение прав человека, которого безосновательно притесняют.
— Здрасьте, тётя Наташ, — бодро сказал он. — А я говорю: не ругайтесь. Всё наладится. Главное — атмосфера в доме.
— Вот! — тут же оживилась Наталья Георгиевна. — Видишь, Алла? Даже Вадик, человек тонкой души, чувствует, какая у вас тяжёлая атмосфера.
— Это не атмосфера тяжёлая, — сказала Алла. — Это халат мой на нём тяжёлый.
— Да ладно тебе, — Вадим махнул рукой. — Что ты из тряпки трагедию делаешь? Постираю.
— Нет, — сказала Алла. — Не ты постираешь. Я сожгу.
— Алла! — вскинулась свекровь. — Ну нельзя же так. Ты хозяйка, должна быть мягче.
— Я была мягче, — отрезала Алла. — До первой пары чужих носков на моём туалетном столике.
— Опять носки! — всплеснула руками Наталья Георгиевна. — Ну что ты привязалась к носкам? Мужчина живой, не музейный экспонат.
— Да я заметила, — сказала Алла. — Запах подтверждает.
После ухода свекрови, оставившей после себя запах дорогих духов и дешёвых замечаний, Алла дождалась вечера. Полина ушла на онлайн-занятие к репетитору, Вадим закрылся в спальне и включил там какой-то ролик с хохотом, Лёня неловко примостился на диване в гостиной.
— Сядь, — сказала Алла.
— Я и так сижу.
— Не ерничай. У нас разговор.
Лёня посмотрел на неё так, как смотрят на стоматолога: вроде и надо, и страшно, и сам виноват.
— Слушаю.
— За три недели твой братец съел продуктов на пятнадцать тысяч, — начала Алла. — Я посчитала. Это без учёта воды, электричества, моих нервных клеток и Полининого шампуня. Он взял твои штаны, мой халат, дочкину зарядку, вчера час сорок лил душ. Он обещал «пару дней» — и вот мы уже живём как эвакуированные в собственной квартире.
— Не преувеличивай.
— Я? Ты спишь, согнувшись буквой «зю», а взрослый лоб занимает нашу спальню. Кто тут преувеличивает?
— Алла, ну он правда в трудном положении.
— В каком именно? Опиши. Я хочу понять, где там начинается трудное положение и где заканчивается наглое.
— Он приехал заработать. В городе тяжело. Всё дорого. Квартиру не снять. У него денег пока нет.
— А кроссовки с маркетплейса он на что заказал? На молитву?
Лёня моргнул.
— Какие кроссовки?
— Белые. За семь тысяч. Получил вчера в пункте, пока я была на работе. Сказал курьеру, что оплачено. Оплачено было с твоей карты, Лёня. Мне приложение прислало уведомление.
Лёня покраснел так, будто сам эти кроссовки мерил.
— Он сказал, вернёт.
— Когда? Когда станет министром логистики?
Из спальни донеслось радостное: «Во-во-во, вот так ему и скажи!» — видимо, Вадим общался по телефону, громкость не считая за грех.
Алла прищурилась.
— А вот сейчас я хочу послушать, как именно он ищет работу.
Она подошла к двери спальни, чуть притормозила и услышала:
— Да не, квартира нормальная, двушка. Я сейчас один почти живу, брат по работе мотается, жена у него вечно на службе… Да, район ничего. Да, можно встретиться у меня. Нет, не тесно. Я вообще люблю, чтобы женщина видела сразу быт.
Алла медленно обернулась к мужу.
— Слышал?
Лёня опустил голову.
— Может, ты не так поняла…
— Что именно? Слово «у меня»? Или «жена у него»? Он в нашей квартире уже экскурсии девушкам продаёт.
Наутро Вадим устроил «завтрак». На кухне стоял чад, будто тут не гренки делали, а сигнал бедствия подавали. Батон подгорел до состояния археологической находки, масло шипело на плите, чайник надрывался.
— Ты с ума сошёл? — Алла влетела на кухню. — Почему открыто окно? У нас март, а не май.
— Проветриваю, — невозмутимо сказал Вадим. — И это… колбаса кончилась. Возьми сегодня нормальной. И сыр тот, который с дырками. Он плавится красиво.
— Ты серьёзно? — спросила Алла. — Ты сейчас, стоя у моей плиты, в моих тапках, после ночёвки в моей спальне, командуешь мне колбасой?
— Да чего ты заводишься? — удивился Вадим. — Я ж не для себя только. Всем же купишь.
— Нет, Вадим. Всем я куплю семье. А ты, если тебе нужно, идёшь в магазин сам.
— Так денег нет.
— А совесть?
— С ней в «Пятёрочке» не принимают.
Полина, проходя мимо, фыркнула:
— Жаль. Ты бы тогда вообще остался без ужина.
В субботу Алла вернулась от парикмахера и сразу поняла: в доме кто-то чужой. В прихожей стояли не только Вадимовы кеды, но ещё и чьи-то ботинки, похожие на два уставших бронетранспортёра. На кухне хлопал холодильник, в гостиной гремел мужской смех.
Она вошла — и увидела совершенно семейную картину: какой-то Стасик, краснощёкий и уверенный в собственном гостеприимстве, сидел в её кресле, курил в форточку и намазывал на хлеб икру из банки, которую Алла купила к Полининому дню рождения.
— О, хозяйка! — радостно сказал Стасик. — А Вадик говорил, ты строгая. А тут вообще душевно.
— Конечно душевно, — сказала Алла, снимая пальто. — Особенно если душа чужая и ест мою икру.
Вадим поднялся с дивана.
— Аллусь, не кипятись. Это Стас, мы по теме машины общаемся. Он на пять минут.
— У вас всё в этой квартире на пять минут, — сказала Алла. — Ты — на пять минут, собеседования — на пять минут, совесть — тоже, видимо, на пять минут.
Стасик заржал, не поняв, что шутка была не для него.
— Да ладно, хозяйка, не жмись. Мы ж по-свойски.
— По-свойски? — Алла посмотрела на банку икры. — Это, простите, где у меня в документах записано, что я открыла здесь филиал «заходи, кто хочешь»?
Лёня в этот момент показался из Полининой комнаты с учебником алгебры в руках, будто только что спасал ребёнка от невежества.
— Алла, ну что ты… Ребята уже уходят.
— Конечно уходят, — сказала она. — Желательно бегом и с полным ртом раскаяния.
Стасик, наконец, почувствовал, что здесь не пикник, а линия фронта, поспешно встал и засобирался. Через две минуты его ботинки исчезли, а Вадим остался, оскорблённый в лучших чувствах.
— Ты вообще не умеешь принимать людей, — сказал он.
— Зато отлично умею их провожать, — ответила Алла.
Вечером грянуло то, после чего даже Лёня перестал повторять про «сложное положение». Полина пришла из своей комнаты белая, как школьная тетрадь.
— Мам, у меня конверт пропал.
— Какой?
— С деньгами на поездку в Казань. Ты же помнишь, мы с тобой отложили. Двенадцать тысяч. Я держала в ящике с документами.
На кухне стало тихо. Даже холодильник, казалось, на секунду задумался.
— Лёня, — медленно сказала Алла, — зови его.
Вадим пришёл не сразу, с лицом человека, которого отвлекают от важной интеллектуальной деятельности.
— Что случилось?
— У Полины пропали деньги, — сказала Алла. — Ты ничего не хочешь рассказать?
— А я тут при чём?
— Потому что, кроме нас четверых, в квартиру никто не ходит.
— Ну и что? Может, она сама переложила и забыла.
— Я не забыла! — вспыхнула Полина. — И не надо делать из меня дуру.
— Никто из тебя не делает, — огрызнулся Вадим. — Но подростки сейчас… у вас же там постоянно то маркетплейс, то кофе, то ногти.
— Так, — сказал Лёня. — Без этого.
— А с чем? — Алла смотрела прямо на Вадима. — Давай по-простому. Ты брал?
— Нет.
— Точно?
— Да что вы ко мне пристали? Устроили допрос, как будто я вам тут… — он осёкся.
— Как будто ты у нас тут кто? — тихо спросила Алла. — Договаривай.
Вадим отвернулся.
Полина выскочила в коридор, рывком схватила его куртку с вешалки и, прежде чем кто-то успел её остановить, вывернула карманы на тумбу. Оттуда выпали чек, жвачка, горсть мелочи, ключи и аккуратно сложенная половина розового банковского конверта.
Все уставились на этот клочок бумаги.
— Это мой, — сказала Полина. — У меня на конверте кот был нарисован. Вот хвост.
Лёня сел прямо на табурет, будто ему подрезали колени.
— Вадим?
— Да не орал бы никто, если б я сразу сказал, — буркнул тот. — Я взял в долг. На пару дней. Хотел потом положить обратно.
— В долг? — переспросила Алла. — Ты взял у ребёнка деньги «в долг»? Без спроса?
— А что такого? Семья же. Я не чужой.
— Вот именно это и самое страшное, — сказала Алла. — Ты не чужой. Чужой бы постеснялся.
Зазвонил телефон. На экране высветилось: «Наталья Георгиевна». Как по заказу.
Алла включила громкую связь.
— Да, мама. Слушаю.
— Алла, ты опять накрутила Лёню? Вадик мне написал, что ты его унижаешь при ребёнке.
— Не при ребёнке, а перед владельцем денег, — сказала Алла. — Ваш Вадик взял у Полины двенадцать тысяч.
— Ой, да ну что за трагедия! — немедленно отозвалась свекровь. — Взял и взял, вернёт. Что вы за деньги так держитесь, как будто это последние.
— Именно потому и держимся, что не ваши, — сказала Алла. — И потому что не вы их зарабатывали.
— Алла, следи за тоном!
— А вы следите за племянником. Иначе я начну следить за ним иначе.
Ночь прошла в той густой, звонкой тишине, когда слова уже сказаны, но воздух ещё помнит их форму. Утром Алла встала раньше всех, сварила себе кофе, села за стол и открыла заметки в телефоне. Там был список: продукты, коммуналка, кроссовки, сигареты, такси «до собеседования», деньги Полины. Цифры выстроились в аккуратную колонку и выглядели почти красиво, если не знать, что за каждой стоит чья-то наглость.
Когда проснулся Вадим, в прихожей уже стояли две большие сумки.
— Это что? — спросил он, щурясь.
— Твоё имущество, — сказала Алла.
— Куда это?
— Туда, где тебя любят без условий. К Наталье Георгиевне.
— Ты с ума сошла?
— Нет. Наоборот. Наконец пришла в себя.
— Я никуда не поеду.
— Поедешь.
— А если не поеду?
— Тогда поедет полиция. И ты будешь долго объяснять, почему «занял» у несовершеннолетней деньги без спроса.
Вадим побледнел, но быстро собрал обратно лицо в обиженную наглость.
— Ты блефуешь.
В дверь позвонили.
На пороге стояли двое грузчиков. Один высокий, другой коренастый, оба с тем спокойствием в глазах, которое бывает у людей, регулярно таскающих чужие диваны и чужие драмы.
— Перевозка, — сказал высокий. — Кровать, тумба, сумки. Всё в силе?
— В силе, — ответила Алла.
— Какая ещё кровать? — взвился Вадим.
— Раскладушка из кладовки и твой уютный уголок, — сказала Алла. — Ты же у нас человек тонкой души. Тебе надо жить отдельно, но близко к родне.
— Алла, ты ненормальная!
— Нет. Ненормально было терпеть тебя три недели.
Лёня, которого она заранее отправила на работу, названивал без перерыва. Алла сбросила три раза, на четвёртый ответила.
— Ты что творишь? — закричал он.
— Восстанавливаю санитарный и семейный порядок.
— Мама в шоке!
— Отлично. Полезное чувство. Освежает.
— Алла, нельзя же так!
— Лёня, можно было иначе. Можно было сразу сказать «нет». Можно было вернуть ребёнку деньги. Можно было не делать из меня бесплатный хостел с функцией прачечной. Но ты почему-то выбрал вот это. Теперь живём по последствиям.
Через сорок минут они уже стояли у дома Натальи Георгиевны в Реутове. Ветер трепал пакеты, возле подъезда бабушки обсуждали скидки на гречку, на лавке подростки ковыряли телефоны. И прямо на этом мирном фоне разыгралось небольшое бытовое землетрясение.
Дверь открылась резко.
— Алла! Ты совсем ополоумела? — вскрикнула Наталья Георгиевна, увидев на площадке Вадима, сумки и раскладушку.
— Доброе утро, мама, — сказала Алла. — Я привезла вам ваш идеал гостя. Пользуйтесь.
— Я не могу! У меня ремонт в маленькой комнате!
— У нас тоже был. Теперь уже моральный.
— Ты издеваешься?
— Нет. Я просто решила, что раз Вадик такой бедный и несчастный, а я такая бессердечная, ему лучше там, где его понимают без переводчика.
— Алла, забери это обратно!
— Что именно? Вадима или раскладушку?
— Всё!
— Нет. Всё — это уже у вас.
Вадим стоял с лицом человека, которому внезапно выдали ответственность как чужой багаж.
— Тётя Наташ, ну ты же понимаешь…
— Я понимаю только то, что вы оба свалились мне на голову! — выкрикнула она. — И почему раскладушка такая страшная?
— Потому что правда редко бывает дизайнерской, — сказала Алла.
Она развернулась и пошла к лифту.
— Алла! — крикнул Вадим ей вслед. — Ты пожалеешь!
Она обернулась.
— Очень может быть. Но не сегодня.
Дома было тихо. Не просто тихо — честно тихо. Без чужого смеха из спальни, без запаха дегтярного мыла, без ощущения, что из-за угла сейчас выйдет человек в твоём халате и спросит, где колбаса с дырками.
Алла вымыла полы, перестелила кровать, открыла окно и впервые за три недели дышала у себя дома так, будто вернула его не из ремонта, а из плена.
Вечером ввалился Лёня — взъерошенный, несчастный, с пакетом мандаринов, как будто цитрусами можно было задобрить катастрофу.
— Алла, — сказал он с порога, — мама рыдает. Вадим орёт. Они не разговаривают, только перекрикиваются. Соседка с третьего этажа уже приходила узнавать, всё ли в порядке.
— Надеюсь, вы честно ответили, что у семьи период адаптации.
— Ты не смешно шутишь.
— А я и не шучу.
Лёня сел за стол.
— Ты перегнула.
— Нет, Лёня. Перегнули вы. Ты, который решил, что можно поселить взрослого мужика без срока и правил. Твоя мама, которая считает, что моё терпение — коммунальный ресурс. И Вадим, который перепутал родню с бесплатным обслуживанием.
— Он не со зла.
— А с какого бюджета?
Полина вышла из комнаты и положила перед отцом лист бумаги.
— Вот, пап. Мама меня научила. Это список всего, что Вадим у нас сожрал, заказал, взял и испортил. Сумма — двадцать восемь тысяч четыреста. Без йогурта. Йогурт я считаю отдельно, из принципа.
Лёня посмотрел на лист, потом на дочь, потом на жену. И как-то сразу стал старше.
— Я не думал, что всё настолько…
— Конечно не думал, — сказала Алла. — За тебя думали мы. Я — как накормить всех на одну зарплату и твою скромную премию. Полина — как спрятать свои вещи. А ты думал только, как бы никого не обидеть. Поздравляю: в итоге обидел тех, кто с тобой живёт.
Телефон Аллы зазвонил. Незнакомый номер.
— Да?
— Алла Сергеевна? Это Сергей, мы у вас утром перевозку делали.
— Да, слушаю.
— Вы не пугайтесь. Я по делу. Ваш родственник… который высокий и в спортивках… Он, пока мы разгружали, нормально помогал. Спина крепкая, руки есть. У нас на складе человек сорвался в смену. Если ему надо, пусть завтра подъезжает. Работа не царская, но настоящая.
Алла на секунду замолчала.
— Это вы сейчас серьёзно?
— Абсолютно. Нам не биография нужна, а чтобы не филонил.
Лёня и Полина уставились на неё.
— Передам, — сказала Алла и отключилась.
Полина первая не выдержала и прыснула.
— Мам… То есть ты его выселила — и этим фактически трудоустроила?
— Выходит, да, — медленно сказала Алла. — Иногда человеку нужен не психолог, а грузчики.
На следующий день было тихо. На второй — тоже. На третий позвонил Вадим.
Алла посмотрела на экран, вздохнула и включила громкую связь.
— Ну?
— Алла… — голос у него был какой-то не такой. Не бархатный, не наглый, а обычный. Усталый. — Я это… на складе второй день. Нормально там. Тяжело, конечно. Но деньги будут.
— Поздравляю. Мир удивителен: оказывается, ты умеешь не только лежать.
— Да ладно тебе, — пробурчал он, но без прежнего самодовольства. — Я вот чего звоню. Полине я вечером переведу. Полностью. И… извини.
На кухне стало тихо.
— За что именно? — спросила Алла.
— За всё. За деньги, за халат, за квартиру… за то, что сел на голову. Я, честно, думал, так и надо. У нас дома все так жили: кто у кого, кто сколько потянет. А ты… ты мне, конечно, устроила позорище всероссийское. Но, видимо, полезное.
Полина шепнула:
— Вот это поворот.
Вадим кашлянул и добавил:
— И ещё, Лёнь, ты если рядом — не обижайся, но хватит маме на Аллу жаловаться. Это ты ей говорил: «Она поворчит и проглотит». Я потому и борзел. Думал, тут всё так устроено.
Лёня побледнел.
— Вадим…
— А что Вадим? — тот неожиданно даже усмехнулся. — Я хоть теперь ящики таскаю и понимаю, сколько колбаса стоит. А ты дома-то разберись, кто у тебя жена, а кто бесплатная служба «терпи, потому что семья».
Связь оборвалась.
Лёня долго сидел молча. Потом снял очки, положил их на стол и сказал:
— Я был трусом.
— Был и есть, — честно сказала Алла. — Но разницу можно исправить.
— Я боялся маме отказать. И тебе тоже. Думал, как-нибудь само рассосётся.
— У нас в семье само рассасывается только зарплата, — заметила Полина. — И то в первые три дня.
Лёня невесело усмехнулся.
— Простите меня. Обе.
Алла посмотрела на мужа внимательно, без сладости, без слезливости. Просто посмотрела, как смотрят на человека, которому наконец-то стало неуютно внутри собственной привычной лжи.
— Слушай меня внимательно, — сказала она. — Отныне в этом доме действует новый порядок. Любой родственник живёт у нас не больше двух суток. Дальше — только по общему согласию. Деньги детей — не трогать. Мои вещи — не трогать. Полинину комнату — обходить стороной, как заповедник. И если твоя мама ещё раз назовёт моё недовольство истерикой, разговаривать с ней будешь ты. Лично. Без пересылки на меня. Понял?
— Понял.
— Повтори.
— Родственники — до двух суток. Деньги детей — святое. Мамины атаки — принимаю на себя. Жену не сдаю. Квартира — не приют.
— Уже лучше, — сказала Алла.
Полина открыла холодильник, заглянула внутрь и объявила:
— А знаете что? У нас впервые за месяц лежит сыр, и он никем не надкусан. Это, между прочим, хороший знак.
— Ещё лучший знак, — сказала Алла, — что в ванной снова пахнет просто ванной, а не мужским отчаянием.
Лёня встал, подошёл к ней и неуклюже обнял. Без пафоса, без музыки в голове, без театра. Просто человек, который наконец понял, что семью держат не уступками всем подряд, а уважением к тем, кто рядом.
— Я исправлю, — тихо сказал он.
— Исправляй, — ответила Алла. — Только не словами. Слова у нас тут уже один родственник вместо денег раздавал.
Телефон снова пискнул. Сообщение от Вадима: «Полине перевёл. И халат куплю новый. Только размер не знаю».
Полина заглянула в экран и прыснула:
— Мам, ответь ему: «Размер у халата один — не твой».
Алла впервые за долгое время засмеялась по-настоящему — коротко, хрипловато, с остатком злости, но уже без бессилия.
За окном ветер гонял по двору мартовскую грязь, в соседнем подъезде кто-то ругался из-за парковки, на батарее сохли кухонные полотенца, в чайнике шумела вода — обычная, домашняя, своя. И в этой самой обыкновенной кухне Алла вдруг ясно поняла вещь, до смешного простую: мир не рушится, когда ты перестаёшь быть удобной. Иногда он, наоборот, только тогда и встаёт на место.
— Мам, — сказала Полина, доставая кружки, — можно теперь сделать главное семейное правило?
— Какое?
— Чтобы единственные взрослые мужчины, которые валяются у меня на стене, были корейские. И то молча.
— Можно, — сказала Алла. — И пусть никто из них больше не просит колбасу с дырками.
Конец.
— Дарственная на мне, а не на вас! Дом крестной не станет вашим «Инвест-Активом» — бросила я зятю-аферисту.