— Не смей трогать мамины сумки! Ты кто такая, чтобы выгонять мою мать из моего дома?! Ну и что, что она назвала тебя бесплодной пустышкой при гостях?!

— Не смей трогать мамины сумки! Ты кто такая, чтобы выгонять мою мать из моего дома?! Ну и что, что она назвала тебя бесплодной пустышкой при гостях?! Мама — пожилой человек, у неё характер! А ты обязана терпеть и улыбаться! Если ты сейчас не занесешь её чемоданы обратно и не упадешь в ноги с извинениями, то вылетишь отсюда сама! Мать у меня одна, а жен может быть сколько угодно! — орал муж, вырывая у жены чемодан свекрови, который та выставила на лестничную клетку после очередного оскорбления.

Игорь дернул ручку громоздкого пластикового кейса с такой остервенелой силой, что колесико с визгом проехалось по кафельной плитке, оставив на ней жирную черную полосу. Пластик жалобно хрустнул, ударившись о дверной косяк, но Игоря это не волновало. Его лицо, обычно спокойное и даже флегматичное, сейчас пошло багровыми пятнами. Вены на шее вздулись толстыми жгутами, а в глазах плескалось что-то безумное, животное — смесь ярости и панического страха перед тем, что «мамочку обидели». Он не просто злился — он защищал свою святыню, и в этой священной войне жена вдруг стала главным врагом.

Ольга стояла у стены, прижимаясь лопатками к холодным обоям. Её руки были скрещены на груди — не защитный жест, а попытка удержать внутри рвущийся наружу крик. Она не плакала. Слёзы высохли еще час назад, когда Галина Петровна, сияя от собственного остроумия, рассказывала подругам Ольги подробности их с Игорем неудачных попыток зачать ребенка, смакуя медицинские термины и приправляя их деревенскими поговорками про «пустоцвет» и «гнилое нутро».

— Игорь, послушай меня, — голос Ольги звучал неестественно ровно, хотя внутри всё дрожало от адреналина. — Она перешла все границы. Она унижала меня в моем же доме перед посторонними людьми. Я не обязана терпеть оскорбления, даже если это твоя мать. Я купила ей билет на поезд, такси ждет внизу. Пусть уезжает.

— Заткнись! Просто закрой свой рот! — рявкнул Игорь, с грохотом втаскивая второй баул в узкую прихожую. — Ты слышишь себя? «Я купила», «я решила»… Ты здесь ничего не решаешь! Это моя квартира, купленная до брака, и моя мать будет жить здесь столько, сколько посчитает нужным. Хоть год, хоть до самой смерти!

В проеме открытой двери, на лестничной площадке, стояла виновница скандала. Галина Петровна, маленькая, сухопарая женщина с цепким взглядом водянистых глаз, сейчас разыгрывала спектакль одного актера. Она картинно прижимала к груди клетчатый носовой платок, другой рукой хватаясь за сердце, и тяжело, со свистом дышала. Однако, несмотря на демонстративную немощь, она зорко следила за сыном, и в глубине её зрачков Ольга видела не страх, а холодное, расчетливое торжество. Она знала, на какие кнопки давить.

— Игорек, сынок… — проскрипела свекровь дрожащим голосом, делая неуверенный шаг через порог. — Не надо, не ругайся с ней. Видишь, нервная она. Это всё от болезни её женской, гормоны играют. Я уж пойду, наверное… Переночую на вокзале, на лавочке. Кому я, старая, нужна, если родная невестка гонит на мороз…

— Мама, никуда ты не пойдешь! — Игорь бросил чемодан и подскочил к матери, бережно поддерживая её под локоть, словно хрустальную вазу. — Даже не думай. Ты дома. А эта… — он метнул в сторону Ольги взгляд, полный презрения, — эта сейчас же извинится.

Галина Петровна, опираясь на руку сына, вошла в квартиру, победоносно шаркая стоптанными тапочками. Запах её тяжелых, сладковатых духов «Красная Москва» вперемешку с запахом валерьянки и затхлой одежды мгновенно заполнил прихожую, вытесняя свежий воздух. Для Ольги этот запах стал триггером, символом двухмесячного ада, в который превратилась её жизнь.

Игорь захлопнул входную дверь. Щелчок замка прозвучал как выстрел, отрезающий путь к отступлению. Он развернулся к жене, заслоняя собой мать широкой спиной.

— Ты хоть понимаешь, что ты натворила? — прошипел он, нависая над Ольгой. — Ты выставила пожилого человека за дверь. Мою мать! Женщину, которая меня вырастила! Да ты мизинца её не стоишь. У тебя вместо благодарности — одна желчь. Правильно мама говорит: от осинки не родятся апельсинки. Ты такая же пустая и холодная, как твоя утроба.

Ольга почувствовала, как кровь отлила от лица. Эти слова ударили больнее пощечины. Игорь, тот самый Игорь, который еще вчера клялся в любви и обещал поддерживать во время предстоящего ЭКО, теперь повторял мерзкие слова своей матери слово в слово.

— Ты сейчас серьезно? — тихо спросила она, глядя ему прямо в переносицу. — Ты оправдываешь то, что она назвала меня «бракованным инкубатором»? Ты считаешь это заботой?

— А разве это не правда? — Игорь зло усмехнулся, и эта усмешка сделала его лицо уродливым. — Правда глаза колет? Мама хочет внуков. Она имеет право знать, почему их нет. И имеет право высказывать свое мнение. А ты устроила истерику на пустом месте, опозорила нас перед соседями.

Галина Петровна, уже освоившись, прошла вглубь коридора и начала стягивать с себя пальто, которое она успела накинуть перед выходом.

— Ох, Игорек, дай водички, в горле пересохло от обиды, — прошамкала она, бросив пальто прямо на пуфик, где лежала сумка Ольги. — И валидол мой поищи в сумочке. А то сердце так и колотится, так и колотится… Думала, помру на лестнице от позора.

Игорь тут же метнулся выполнять просьбу, попутно оттолкнув Ольгу плечом так, что она ударилась о вешалку.

— Слышала, что мать сказала? — бросил он через плечо, не глядя на жену. — Быстро на кухню. Ставь чайник. И чтобы через десять минут был накрыт стол. Нормальный ужин, а не твои диетические помои. Маме нужно восстановить силы после того, что ты ей устроила. И только попробуй вякнуть что-то поперек. Я тебя предупредил: еще одна выходка — и на лестнице с чемоданом окажешься ты.

Ольга смотрела на суетящегося мужа, на свекровь, которая уже по-хозяйски оправляла сбившуюся скатерть на тумбочке, и понимала: в этой квартире больше нет места для двоих женщин. И, кажется, лишней здесь была именно она. Воздух в прихожей стал густым и вязким, дышать было нечем. Чемоданы Галины Петровны стояли посреди коридора, как нерушимые памятники её победы.

Ольга вошла на кухню, чувствуя себя так, словно ступает по минному полю. Ноги казались ватными, но спина оставалась прямой — сработал какой-то древний, животный инстинкт самосохранения, запрещающий показывать слабость перед хищником. Она механически взяла чайник, подставила его под струю воды. Шум льющейся воды на секунду заглушил гул в ушах, но не смог заглушить тяжелые шаги мужа за спиной. Игорь вошел следом, и кухня, их просторная светлая кухня, которую они выбирали вместе, вдруг сжалась до размеров тюремной камеры.

— Ты думаешь, если будешь молчать и делать вид, что ничего не случилось, я забуду? — голос Игоря звучал не громко, но в нем лязгала сталь. Он сел за стол, широко расставив ноги, всем своим видом показывая, кто здесь хозяин положения. — Ты сегодня перешла черту, Оля. Жирную красную черту.

Ольга поставила чайник на подставку и медленно повернулась. Ей нужно было понять, остался ли в этом человеке хоть грамм того Игоря, которого она любила.

— Игорь, давай поговорим спокойно, — начала она, стараясь, чтобы голос не дрожал. — Ты действительно считаешь нормальным, что твоя мать при моих подругах, при Лене, которую я знаю со школы, начала обсуждать проходимость моих труб? Она сказала: «У Ольки там всё спайками заросло, как паутиной, гнилой товар». Ты понимаешь, что это интимная, медицинская тайна? Это не «характер», это подлость.

Игорь скривился, словно от зубной боли. Он взял со стола салфетницу, повертел её в руках и с стуком поставил обратно.

— Опять ты за своё. «Подлость», «тайна»… Какая тайна, если это факт? — он посмотрел на жену с холодным, отстраненным раздражением. — Ты живешь в мире розовых пони, где никто не говорит правду. А мама — человек простой, прямой. Она называет вещи своими именами. Если ты не можешь родить, значит, ты не можешь родить. Чего стесняться? Правды? Значит, ты сама понимаешь, что ты неполноценная, раз тебя это так цепляет.

Слова упали в тишину кухни тяжело и грязно. Ольга смотрела на мужа и не узнавала его. Это был тот самый человек, который еще месяц назад держал её за руку в кабинете репродуктолога и говорил: «Мы справимся, мы команда». Теперь же он использовал их общую беду как оружие, чтобы добить её.

— То есть, по-твоему, я — неполноценная? — переспросила она тихо. — И поэтому меня можно унижать?

— По-моему, ты слишком много о себе возомнила, — отрезал Игорь. — Ты живешь в моей квартире, ездишь на машине, которую я обслуживаю, и при этом смеешь открывать рот на мою мать. Ты должна быть благодарна, что она вообще возится с тобой, пытается уму-разуму научить. Другая бы на её месте давно сказала мне: «Бросай эту пустую бабу, найди здоровую». А она терпит. Советует. Травы тебе какие-то заваривает. А ты ей — чемодан на лестницу.

В дверях кухни появилась Галина Петровна. Она уже успела переодеться в свой любимый байковый халат и теперь выглядела не как гостья, а как полновластная хозяйка, вернувшаяся в свои владения после долгого отсутствия. Она прошла мимо Ольги, даже не взглянув на неё, и направилась прямиком к плите.

— Ну что, вскипел чайник? — деловито спросила она, снимая крышку с кастрюли, где Ольга готовила диетическое рагу. Свекровь брезгливо поморщилась. — Опять трава? Игорек, сынок, как ты это ешь? Мужику мясо нужно, сила нужна, а она тебя как кролика кормит. Неудивительно, что ты такой бледный стал.

Галина Петровна с грохотом опустила крышку обратно и полезла в холодильник. Она начала переставлять контейнеры, бесцеремонно отодвигая Ольгины заготовки вглубь, освобождая место для своих банок с соленьями, которые Игорь уже успел притащить из коридора.

— Мам, да я уже привык, — махнул рукой Игорь, глядя на мать с умилением. — Оля считает, что это полезно.

— Полезно — это когда мужик сыт и доволен! — назидательно подняла палец свекровь. — А от этой травы только злость копится. Вот я завтра борща сварю, настоящего, на мозговой косточке. И пирогов напеку. А то превратили кухню в аптеку, тьфу.

Ольга стояла у раковины, чувствуя, как её вытесняют из собственного пространства. Физически и морально. Галина Петровна не просто переставляла банки — она метила территорию. Она достала из шкафчика, который Ольга всегда держала закрытым, банку с дорогим кофе, понюхала и сморщила нос:

— Кислятиной несет. Горелый какой-то. Игорь, я там «Жокей» привезла, нормальный, наш. А это… — она пренебрежительно отодвинула банку на край стола, словно мусор. — Выбрось или сама пей.

— Мама права, Оль, — поддакнул Игорь, откидываясь на спинку стула. — Кофе у тебя и правда дрянной в последнее время. И вообще, ты как хозяйка сдаешь позиции. Дома пыль, еда пресная. Может, тебе стоит поучиться у мамы, пока она здесь? Вместо того чтобы скандалы закатывать.

Галина Петровна, услышав похвалу, расцвела. Она достала из кармана халата пачку печенья, разорвала упаковку, и крошки посыпались прямо на чистую столешницу.

— Учись, пока я жива, дочка, — пропела она ядовито-ласковым голосом, усаживаясь за стол напротив сына. — Мужчину надо беречь, ублажать. А ты только требуешь да нос воротишь. Бесплодие — это, знаешь ли, от головы часто идет. От гордыни. Смириться тебе надо, стать попроще, может, тогда и бог даст ребеночка. Хотя… с таким характером я бы на месте бога подумала.

Ольга посмотрела на них. Мать и сын сидели друг напротив друга, объединенные общим фронтом, общим довольством и общим врагом. Они даже внешне стали похожи в этот момент — одинаковые складки у губ, одинаковый тяжелый, оценивающий взгляд. Игорь сейчас не был её мужем. Он был сыном своей матери, её продолжением, её верным солдатом.

— Чай наливай, чего застыла? — рявкнул Игорь, заметив, что Ольга не двигается. — Или тебе особое приглашение нужно?

— Я не буду наливать чай, — тихо сказала Ольга. — У меня есть руки, Игорь. И у твоей мамы тоже.

— Что?! — Игорь вскочил, стул с визгом отъехал назад. — Ты опять начинаешь? Тебе мало было?

— Ой, да сиди ты, сынок, — Галина Петровна демонстративно тяжело вздохнула и сама потянулась к чайнику, задев локтем Ольгу. — Видишь же, королева наша в позе. Гордая. Ничего, жизнь обломает. Я сама налью. А ты, Оля, иди-ка отсюда. Не порти нам аппетит своим кислым видом. Иди, подумай над своим поведением в спальне. Хотя нет… В спальне я, наверное, лягу, там матрас получше, спина у меня болит. А вы с Игорем на диване в зале поспите. Всё равно у вас там, в постели, ничего путного не происходит.

Игорь даже не возразил. Он просто кивнул, соглашаясь с тем, что их супружеская кровать теперь экспроприирована.

— Слышала? — бросил он жене. — Постелишь нам в гостиной. И не дай бог я услышу хоть слово возмущения. Мама — гость, и она будет спать там, где ей удобно.

Ольга молча развернулась и вышла из кухни. За спиной она услышала звон чашек и довольный смешок свекрови, которая что-то зашептала сыну на ухо. В этот момент Ольга поняла, что оправдываться было не перед кем. Суда присяжных не существовало — только палач и его верный помощник.

Утро субботы началось не с привычного запаха кофе и тихих разговоров, а с противного, режущего слух скрежета. Кто-то с энтузиазмом двигал мебель. Ольга открыла глаза, упираясь взглядом в пыльную обивку дивана в гостиной. Спина немилосердно ныла — старые пружины всю ночь впивались в ребра, напоминая о её новом, унизительном статусе «гостьи» в собственной квартире. Скрежет повторился, на этот раз сопровождаемый громким командным голосом свекрови.

Ольга сбросила плед и, даже не умывшись, пошла на звук. Дверь в их с Игорем спальню была распахнута настежь. Картина, открывшаяся ей, заставила замереть на пороге, судорожно хватая ртом воздух.

В центре комнаты, засучив рукава рубашки, стоял Игорь. Он, пыхтя от натуги, толкал тяжелый дубовый комод к противоположной стене — туда, где раньше стоял туалетный столик Ольги. Сам столик, её любимый, с большим зеркалом и подсветкой, был варварски сдвинут в угол, завален какими-то тряпками и коробками. Галина Петровна, стоя посреди разгрома с рулеткой в руках, напоминала прораба на стройке.

— Левее, Игорек, еще левее! — командовала она, размахивая руками. — Ну куда ты его прешь? Там же розетка! Вот сюда давай, к окну. А то свет падает неправильно, читать мне будет темно.

— Что здесь происходит? — голос Ольги прозвучал хрипло, но достаточно громко, чтобы перекрыть шум перестановки.

Игорь остановился, вытирая пот со лба. Он посмотрел на жену так, словно она была назойливой мухой, залетевшей в комнату в самый неподходящий момент. В его взгляде не было ни вины, ни смущения — только глухое раздражение от того, что его отвлекли от «важного дела».

— Мы делаем перестановку, Оля. Разве не видно? — бросил он и снова уперся плечом в комод. — Маме неудобно, когда мебель так стоит. Фэн-шуй у тебя тут какой-то кривой, энергетика застаивается. Мама говорит, от этого и болезни все, и голова болит, и дети не заводятся.

— Какой фэн-шуй, Игорь? — Ольга шагнула в комнату, чувствуя, как пол уходит из-под ног. — Это моя спальня! Это мой туалетный столик! Вы зачем его трогали? Там моя косметика, украшения!

Галина Петровна медленно повернулась к невестке. На её лице играла снисходительная улыбка, от которой хотелось вымыть руки с хлоркой. Она подошла к сваленному в кучу столику, взяла двумя пальцами, брезгливо, как дохлую мышь, одну из баночек с дорогим кремом и швырнула её в картонную коробку, стоящую на полу.

— Твоя косметика, милочка, теперь полежит в кладовке, — заявила она тоном, не терпящим возражений. — Этот стол занимает половину комнаты. Пылесборник. Я сказала Игорю: здесь нужно поставить нормальное кресло и торшер. Я люблю вышивать по вечерам, мне нужно место. А мазаться штукатуркой ты и в ванной можешь, чай, не барыня.

— Игорь! — Ольга посмотрела на мужа, надеясь увидеть хоть тень сомнения. — Ты позволяешь ей выбрасывать мои вещи? Ты в своем уме? Это моё личное пространство!

Игорь выпрямился, отряхнул ладони и подошел к матери, вставая рядом с ней плечом к плечу. Этот жест единения был красноречивее любых слов.

— Оля, прекрати истерику, — холодно произнес он. — Мама здесь надолго. Может, на месяц, может, на полгода. Ей должно быть комфортно. А твой столик — это просто мебель. К тому же, мама права: он громоздкий и бестолковый. Мы решили его продать или на дачу отвезти. Место освободить надо.

— Продать? — Ольга не верила своим ушам. — Ты хочешь продать мою вещь, которую я покупала на свою премию, чтобы твоей маме было где вышивать?

— На твою премию? — Игорь зло усмехнулся, и в его глазах блеснул злой огонек. — А живешь ты в чьей квартире? А ипотеку кто платит? Я. Продукты кто покупает? Я. Твоя копеечная зарплата уходит тебе же на колготки и эти твои бесконечные анализы, от которых толку ноль. Так что не надо мне тут про «твое». Здесь всё — моё. И я решаю, что и где будет стоять.

Галина Петровна довольно кивнула, подтверждая слова сына. Она подошла к окну и дернула за тяжелую бархатную штору, которую Ольга выбирала две недели, подбирая оттенок под цвет стен.

— И эти тряпки надо снять, Игорек, — сказала свекровь, морщась. — Темно, как в склепе. Пыль одна. Я свои тюлевые занавесочки повешу, веселенькие, в цветочек. Светлее будет, дышать легче. А то развели тут мрачность, вот и ходите как сычи.

— Хорошо, мам, снимем, — покорно отозвался Игорь. — Сейчас стремянку принесу.

Ольга смотрела на них и понимала, что её стирают. Методично, слой за слоем, как неудачный рисунок ластиком. Сначала её выгнали из постели, потом с кухни, а теперь лишали даже права на собственный вкус, на привычные вещи, на само присутствие в этом доме. Она превращалась в невидимку, в досадное недоразумение, которое пока еще занимает место, но скоро и это исправят.

— А мне где жить, Игорь? — спросила она тихо, глядя, как муж уже лезет снимать шторы. — Если здесь теперь комната твоей мамы, в гостиной — проходной двор, а кухню она тоже оккупировала. Где моё место в этом доме?

Игорь остановился на середине лестницы, посмотрел на неё сверху вниз с нескрываемым раздражением.

— Твое место там, где ты будешь полезна и не будешь мешать, — отчеканил он. — Хочешь жить здесь — подстраивайся. Учись у мамы хозяйству, помалкивай и будь благодарна, что тебя вообще терпят с твоим характером и проблемами. А не нравится — дверь ты знаешь где. Никто не держит.

— Да куда она пойдет, Игорек? — хмыкнула Галина Петровна, уже начавшая выгребать содержимое ящиков комода Ольги прямо на пол. — Кому она нужна, пустая-то? Ни ребенка, ни кутенка, ни кожи, ни рожи. Поартачится и успокоится. Будет спать на диване, ничего, не развалится. Я вон в общежитии двадцать лет на раскладушке спала, и ничего, вырастила тебя человеком.

Она пнула ногой кружевное белье Ольги, выпавшее из ящика.

— Срамота какая, — проворчала она. — Игорек, дай пакет мусорный. Выкинуть это надо. Порядочная женщина такое не носит.

Ольга смотрела, как её муж, человек, с которым она делила жизнь, слезает со стремянки и молча идет на кухню за мусорным пакетом для её вещей. Он не возразил. Он даже не поморщился. Он просто пошел выполнять приказ, окончательно выбрав сторону. В комнате пахло старой пылью, потревоженной ремонтом, и чужим, кислым потом. Воздух стал плотным, как вата. Ольга поняла, что задыхается, но это была не астма. Это было осознание того, что её брак, её дом и её жизнь, какой она её знала, только что были упакованы в мусорный пакет и приготовлены к выносу на помойку.

Игорь вернулся в комнату с черным мусорным мешком в руках. Он протянул его матери так обыденно, словно передавал пульт от телевизора. Галина Петровна, довольно хмыкнув, сгребла с пола кружевное белье невестки — тонкое, дорогое, выбранное с любовью — и скомкала его в кулаке, как грязную ветошь. Шуршание полиэтилена, в который полетели вещи Ольги, стало тем самым звуком, который окончательно переключил что-то в её голове. Щелчок. Предохранитель сгорел.

Ольга не закричала. Она не бросилась вырывать пакет, не заплакала и не упала на колени. Вместо этого она молча развернулась и вышла в коридор. Её движения стали плавными, механическими, лишенными суеты. Она подошла к тому самому чемодану свекрови, который час назад стал причиной скандала, и рывком расстегнула молнию.

— Ты что удумала? — голос Игоря раздался прямо за спиной. Он вышел следом, явно ожидая продолжения истерики, готовый снова подавлять и указывать место. — Решила мамины вещи испортить? Только попробуй!

Ольга перевернула чемодан. Выстиранные, пахнущие затхлостью халаты, рейтузы и вязаные кофты Галины Петровны бесформенной кучей вывалились на грязный коврик у двери. Сверху шлепнулась косметичка с лекарствами.

— Ты совсем больная?! — взвизгнула выбежавшая на шум свекровь, хватаясь за сердце. — Игорек, ты посмотри! Она же бешеная! Милицию зови, она мне вещи портит!

— Я освобождаю тару, — ледяным тоном ответила Ольга, переступая через кучу чужого тряпья. — Вы же хотели, чтобы я освободила место? Я освобождаю.

Она потащила пустой чемодан в спальню, не обращая внимания на вопли свекрови и тяжелое сопение мужа. В комнате царил хаос, но Ольга видела только одну цель: шкаф. Она начала сбрасывать в чемодан всё подряд: джинсы, свитера, документы из ящика, коробку с украшениями. Она не складывала вещи аккуратно, она просто запихивала свою жизнь в пластиковую коробку, стараясь уместить туда остатки своего достоинства.

Игорь стоял в дверях, уперев руки в боки. Его лицо выражало смесь презрения и растерянности. Он привык, что Ольга терпит, что она ищет компромиссы, что она боится его потерять. Её решимость сбивала с толку, но гордость не позволяла ему отступить.

— И куда ты собралась на ночь глядя? — язвительно спросил он. — К мамочке под крылышко? Или к подружкам жаловаться на тирана-мужа? Давай-давай, вали. Посмотрим, через сколько дней приползешь обратно, когда деньги кончатся. Кому ты нужна-то, кроме меня?

— Пусть катится! — поддакнула Галина Петровна, ползая по коридору и собирая свои разбросанные пожитки. — Скатертью дорога! Баба с возу — кобыле легче. Найдем тебе, сынок, нормальную, здоровую, деревенскую. А эта фифа городская пусть гниет одна со своей гордыней.

Ольга застегнула молнию. Чемодан раздулся, замок с трудом сошелся, но выдержал. Она выпрямилась, поправила растрепавшиеся волосы и впервые за этот вечер посмотрела на мужа не как на агрессора, а как на пустое место.

— Ты прав, Игорь. Я действительно никому не нужна. Была, — тихо, но четко произнесла она. — Потому что все эти пять лет я была нужна только тебе в качестве удобной функции. Принеси, подай, заработай, помолчи. Я думала, это семья. А оказалось, я просто грела место для твоей мамы.

— Не смей так говорить о матери! — Игорь сделал шаг вперед, сжав кулаки. — Ты ей в подметки не годишься! Она жизнь положила ради меня!

— Вот именно, — Ольга усмехнулась, и эта усмешка была страшнее крика. — Она положила жизнь, чтобы сделать из тебя своего вечного мужа. Ты же не женат на мне, Игорь. Ты женат на ней. Вы — идеальная пара. Две пиявки, которые сосут друг друга. Живите. Спите в одной постели, ешьте из одной тарелки. Я здесь лишняя.

Игорь побагровел. Слова ударили в самую точку, вскрыв тот гнойник, который он годами прятал под маской «сыновнего долга». Он замахнулся, но Ольга даже не дрогнула. Она смотрела на него с таким глубоким отвращением, что рука мужа зависла в воздухе. Ударить того, кто тебя не боится, оказалось сложнее, чем запуганную жертву.

— Вали отсюда! — заорал он, брызгая слюной. — Вон! Чтобы духу твоего здесь не было! Бесплодная пустышка! Ты никогда не будешь счастлива, слышишь?! Ты сдохнешь в одиночестве!

Ольга взяла ручку чемодана и покатила его к выходу. Колесики глухо стучали по ламинату, отсчитывая последние метры её прошлой жизни. В коридоре ей пришлось перешагнуть через Галину Петровну, которая, сидя на корточках, причитала над своим халатом.

— Осторожнее, корова! — взвизгнула свекровь, но отодвинулась. В глазах старухи мелькнул страх — она поняла, что игра зашла слишком далеко, но триумф победы заглушал всё. Она победила. Она выжила соперницу.

Ольга остановилась у входной двери. Она достала из кармана связку ключей — от квартиры, от машины, от гаража. Металлический звон, когда ключи упали на кафель у ног Игоря, прозвучал как финальный аккорд.

— Забирай, — сказала она. — Ипотеку плати сам. И машину заправляй сам. И маму свою развлекай сам. Я больше не участвую в этом цирке уродов.

— Ты пожалеешь! — кричал Игорь ей в спину, пока она открывала замок. — Ты приползешь! Я тебя на порог не пущу! Ты никто!

Ольга вышла на лестничную площадку. Холодный воздух подъезда ударил в лицо, но он показался ей слаще самого дорогого парфюма. Она не оглянулась. За её спиной с грохотом захлопнулась тяжелая металлическая дверь, отсекая вопли, проклятия и запах «Красной Москвы».

В квартире воцарилась тишина, нарушаемая лишь тяжелым дыханием Игоря и бормотанием Галины Петровны. — Ну вот и славно, сынок, — прошамкала мать, поднимаясь с колен и отряхивая халат. — Ушла нечистая. Сейчас мы с тобой чайку попьем, я пирожков напеку. Заживем теперь, душа в душу.

Игорь стоял посреди коридора, глядя на закрытую дверь. Ключи валялись у его ног. Он чувствовал себя победителем, хозяином, королем горы. Но почему-то от этого величия веяло могильным холодом, и в глубине души, там, куда он боялся заглядывать, шевельнулась страшная мысль: он остался совсем один. Наедине с мамой. Навсегда…