Я стояла у плиты ровно с десяти утра. Индейку нужно было запечь так, чтобы кожа стала золотистой, а мясо пропиталось розмарином. Я делала это уже в третий раз за последние два года, и каждый раз Галина Ивановна находила к чему придраться. То пересолено, то недосолено, то мясо сухое, то жирное. Сегодня я решила, что будет идеально. Я проверяла духовку каждые десять минут, переставляла противни, поливала соком.
К двум часам стол был накрыт. Моя скатерть, которую мама привезла из Праги ещё до того, как я вышла замуж. Хрусталь, который я мыла специальным средством, чтобы не оставалось разводов. Салфетки, сложенные веером. Всё как любит моя свекровь, хотя она никогда этого не ценила. Для неё мои старания были чем-то само собой разумеющимся, вроде работы батарей отопления зимой.
Гости расселись. Трое подруг Галины Ивановны — женщины с гладко зачёсанными волосами, в дорогих, но безвкусных украшениях. Они смотрели на мою сервировку с лёгким презрением, как смотрят на старания прислуги, которая хочет выслужиться. Я знала этот взгляд. За семь лет я научилась его распознавать.
Игорь сидел во главе стола, нервно теребил салфетку и поглядывал на мать. Он всегда так делал — ждал её одобрения, как маленький мальчик, который принёс из школы пятёрку. Ему сорок два, но в присутствии Галины Ивановны он превращается в подростка.
Я вынесла суп. Грибной, с белыми грибами, которые я чистила до полуночи. Поставила на стол, поправила половник.
— Ой, а что это? — голос свекрови прозвучал так, будто я подсунула ей отраву. — Я же просила без грибов.
— Галина Ивановна, — сказала я спокойно, — вы вчера сказали, что хотите грибной. Я специально переспросила.
— Я? — она приподняла брови, изображая искреннее недоумение. — Игорь, я просила грибной?
Игорь мгновенно сжался.
— Мам, ну ты вроде говорила…
— Я говорила про куриный! — отрезала она. — Ань, ты вечно всё перевираешь. Ну как с тобой можно?
Я промолчала. Сделала вдох. Подруги свекрови обменялись понимающими взглядами: мол, вот такая у Галины Ивановны невестка, ни уха ни рыла.
— Сейчас, — сказала я, — я быстро сделаю куриный. Там бульон уже есть, я с утра сварила.
— Да не надо уже, — свекровь махнула рукой. — Наливай этот. Чем богаты.
Она взяла тарелку, отодвинула её к себе и демонстративно попробовала маленькую ложечку.
— Пересолено, — вынесла вердикт.
Я стояла у плиты, сжимая половник так, что побелели костяшки. Мне хотелось запустить им в стену. Или в неё. Но я сдержалась. Я всегда сдерживалась.
Потом была индейка. Я достала её из духовки ровно в четырнадцать ноль-ноль, как и планировала. Аромат разошёлся по всей квартире, даже в прихожей запахло травами и чесноком. Я переложила птицу на большое овальное блюдо, украсила веточками розмарина и дольками апельсина, как учил меня шеф-повар на кулинарных курсах.
Я вышла в гостиную с блюдом в руках.
— Ну наконец-то! — раздался голос Галины Ивановны. Она сидела, откинувшись на спинку стула, и смотрела на меня так, будто я опоздала на три часа. — Мы уже все изголодались. Шевелись, ленивая барыня!
Она засмеялась. Громко, раскатисто, специально для гостей. Подруги подхватили смех, как стая шакалов. Даже Игорь выдавил из себя улыбку, хотя в глазах у него была тоска.
— Галя, ну ты строгая, — сказала одна из подруг, та, что с рыжими волосами.
— А что делать? — свекровь взяла бокал с вином. — Неученую сразу видно. Нет в ней этой… ну, как её… расторопности. Всё через пень-колоду.
Я поставила блюдо на стол. Руки у меня не дрожали. Я была спокойна, как перед прыжком в ледяную воду. Я уже знала, что сделаю. Решение пришло не сейчас, не в эту секунду. Оно зрело во мне семь лет, и сегодня, в эту минуту, оно наконец созрело до конца.
— Галина Ивановна, — сказала я тихо. — Повторите, пожалуйста, что вы сказали.
Она не поняла.
— Что? Я сказала, шевелись, ленивая барыня. А что, не нравится? Правда глаза колет?
Я медленно сняла фартук, повесила его на крючок. Потом взяла со стойки телефон, включила камеру и навела на свекровь.
— Повторите ещё раз. Для адвоката.
В комнате стало тихо. Даже подруги перестали жевать. Игорь замер с ножом в руке.
— Ты что, снимаешь? — голос Галины Ивановны потерял насмешливость, стал визгливым. — Ты в своём уме? Убери сейчас же!
— Нет, — сказала я, чувствуя, как внутри расправляется что-то огромное, долго сжатое. — Я давно должна была это сделать.
Я обошла стол, не опуская камеру. Галина Ивановна попыталась встать, но я положила руку ей на плечо и вернула на место. Сильнее, чем следовало. Она охнула.
— Ты что, с ума сошла? — зашипела она. — Игорь, ты видишь? Она мать твою…
— Игорь, — сказала я, не глядя на мужа. — Если ты сейчас встанешь на её сторону, ты уйдёшь вместе с ней. Выбирай.
Я подошла к входной двери и распахнула её настежь. В подъезде было прохладно, сквозняк потянул по полу, шевеля край ковра.
— Выметайтесь, Галина Ивановна, — сказала я. — Со всеми вещами.
— Что?! — она вскочила, опрокинув бокал. Вино разлилось по скатерти, тёмным пятном расползаясь по белоснежной ткани. — Ты меня выгоняешь? Из квартиры моего сына?
— Это не квартира твоего сына, — сказала я, глядя ей прямо в глаза. — Это моя квартира. Которую мои родители купили для меня, когда я ещё училась в институте. За десять лет до того, как я вышла замуж за твоего сына. Договор дарения оформлен на меня. Свидетельство о собственности — на меня. Игорь здесь просто прописан. Как и ты, кстати.
Свекровь посмотрела на Игоря. Тот сидел, опустив голову, и не двигался.
— Игорь! — закричала она. — Ты что молчишь? Скажи ей!
— Мам, — выдавил он, — ну правда… квартира её. С юридической точки зрения…
— Молчать! — свекровь перебила его и шагнула ко мне. — Ты думаешь, эти бумажки что-то решают? Семь лет я здесь живу! Семь лет я за тобой прибирала! Я тебя, дармоедку, кормила, поила!
Я рассмеялась. По-настоящему, громко. Она отшатнулась.
— Ты меня кормила? — переспросила я. — Галя, на чьи деньги покупалась еда? На мои. Игорь отдаёт тебе половину зарплаты, а я оплачиваю коммуналку, продукты, ремонт, твои лекарства. Я работаю на двух работах, пока твой сын перебирает винтики в гараже. И ты называешь меня дармоедкой?
Я подошла к шкафу в прихожей, открыла дверцу. Там висели её пальто, халаты, шуба, которую она купила на мои премиальные два года назад.
— Давай помогу собраться, — сказала я и начала скидывать вещи с вешалок. Они падали на пол, шуршали подкладками, путались в рукавах.
— Не трожь! — заверещала Галина Ивановна. — Это моё!
— Твоё — выноси, — кивнула я на коридор. — Я вызвала такси. Оно уже внизу.
Она замерла, глядя на меня. В её глазах мелькнуло что-то, похожее на страх. Впервые за семь лет я видела её испуганной.
— Ты… ты серьёзно? — спросила она тише.
— Абсолютно, — сказала я. — У тебя десять минут, Галя. Если не уложишься, я вызову участкового. Он объяснит тебе разницу между правом собственности и регистрацией по месту жительства.
Я посмотрела на гостей. Они сидели, бледные, боясь пошевелиться.
— Дамы, — сказала я вежливо, — вам тоже лучше уйти. Праздник окончен.
Подруги засуетились, зашуршали сумками, заспешили к выходу, перешагивая через разбросанные халаты. Никто не попрощался. Никто не сказал ни слова.
Свекровь осталась стоять посреди прихожей, глядя на свои вещи, разбросанные по полу.
— Игорь, — позвала она. — Сынок.
Игорь поднялся из-за стола. Подошёл к матери, взял её за локоть.
— Мам, давай, — сказал он глухо. — Я тебя отвезу. Переночуешь у меня, а завтра…
— Ты куда её повезёшь? — спросила я. — Ты тоже уходишь?
Он обернулся. В его глазах была растерянность и что-то ещё. Жалость? Вина? Я не могла разобрать.
— Ань, — сказал он, — ну не могу же я её одну.
— Можешь, — ответила я. — Она взрослая женщина. У неё своя квартира, которую она сдаёт. У неё есть куда пойти.
— Но она же мать…
— Она твоя мать, Игорь, — я взяла со стола папку, которую принесла из спальни, и протянула ему. — Посмотри. Это свидетельство о собственности. Договор дарения. Выписка из ЕГРН. Здесь чёрным по белому: собственник — Анна Сергеевна Волкова. Волкова — это моя девичья фамилия, кстати. Я тебе не жена, я тебе… кто? Прислуга? Кормилица? Домработница с сексом?
— Ань, прекрати, — он поморщился.
— Я прекращаю, — сказала я. — Всё. Сейчас. Или ты остаёшься здесь, со мной, и мы начинаем новую жизнь без твоей матери, или ты уходишь с ней и больше сюда не возвращаешься. Выбирай.
Свекровь схватила его за руку.
— Игорь, пойдём. Она тебя не стоит. Ты слышал, как она со мной? С матерью родной! Какая она жена? Пойдём, сынок.
Он стоял, переминаясь с ноги на ногу. Я смотрела на него и понимала: он сейчас уйдёт. Я знала это ещё за минуту до того, как он открыл рот.
— Ань, — сказал он, — я перезвоню.
И вышел в коридор, подхватил две сумки матери, прижал к себе её шубу. Галина Ивановна на прощание метнула в меня взгляд, полный такой ненависти, что я физически ощутила её, как удар.
— Ты ещё пожалеешь, — прошипела она. — Никому ты не нужна. Одна останешься.
— Иди, Галя, — сказала я. — Дверь закрывается.
Они вышли в подъезд. Я подошла к двери, взялась за ручку.
— Игорь, — окликнула я.
Он обернулся.
— Ключи, — сказала я.
Он посмотрел на связку в своей руке. Помедлил. Потом снял ключ от квартиры и бросил его на пол. Металл звякнул о плитку.
Я закрыла дверь. Повернула замок. Прислонилась лбом к холодной филёнке и закрыла глаза.
В квартире было тихо. Только где-то на кухне тикали часы, да сквозняк шевелил занавески на балконе. На столе остывала индейка, растекалось по скатерти вино, лежали недоеденные салаты.
Я открыла глаза, посмотрела на разбросанные в коридоре вещи — несколько халатов, тапки, зонтик, которые не успели забрать. Взяла их, вышла на лестничную площадку и сложила аккуратно у лифта. Пусть забирает, если захочет.
Вернулась в квартиру. Закрыла дверь на все замки. Прошла в гостиную, выключила свет, села на пол посреди комнаты и заплакала.
Слёзы текли по щекам, а я всё сидела и смотрела на дверь. И чувствовала, как с каждым выдохом из меня выходит что-то тяжёлое, чужое, что годами жило под рёбрами. Я плакала не от боли. Я плакала от облегчения.
И от страха перед тем, что будет дальше. Но это был уже мой страх. Мой. Не её.
Я просидела на полу, наверное, с час. Может, больше. Время потеряло смысл. Я смотрела на дверь, за которой скрылись Игорь и Галина Ивановна, и пыталась поверить в то, что только что произошло. Семь лет. Семь лет я терпела, молчала, глотала обиды, делала вид, что ничего страшного не происходит. И вот я вышвырнула её. Сделала то, о чём боялась даже думать.
Потом я встала, подошла к кухонному окну, открыла его. Холодный воздух хлынул в комнату, пахло снегом и бензином от припаркованных внизу машин. Я посмотрела вниз. Такси уже уехало. Ни Игоря, ни свекрови на улице не было. Уехали. Насовсем.
Я закрыла окно, прошла в спальню, легла на кровать, не раздеваясь, и уставилась в потолок. Тело было тяжёлым, будто меня выжали. Глаза жгло от слёз. Я пролежала так до вечера, пока за окном не стемнело. Потом встала, сходила на кухню, выбросила остывшую индейку в мусорное ведро. Скатерть с вишнёвым пятном от вина я сняла и замочила в тазу. Посуду мыть не стала. Не было сил.
Ночью я не спала. Лежала, смотрела в потолок, и перед глазами проносились картинки из прошлого. Как будто кто-то переключал каналы в моей голове.
Всё началось семь лет назад.
Я познакомилась с Игорем на дне рождения общей знакомой. Он показался мне спокойным, надёжным, немного застенчивым. Не таким, как те, кто бегал за мной раньше. Он не строил из себя мачо, не дарил огромных букетов, но был внимательным. Запомнил, какой кофе я люблю, как зовут мою кошку, когда у меня день рождения. Я тогда работала в небольшой фирме менеджером по продажам, снимала комнату в коммуналке, копила на свою квартиру. Родители помогли, как могли, но большая часть уходила на ипотеку.
Мы встречались полгода, потом он сделал предложение. Я согласилась. Думала, что нашла своё счастье.
Свадьбу играли скромную, в кафе. Галина Ивановна пришла в чёрном платье, хотя это была свадьба, а не поминки. Весь вечер она сидела с каменным лицом, а когда кто-то из гостей поднимал тост за молодых, она демонстративно смотрела в окно. Я тогда подумала: может, она просто устала или волнуется за сына. Наивная.
Первые месяцы мы жили у неё. Игорь сказал, что так будет удобнее: мы копим на своё жильё, а мама помогает по хозяйству. Я согласилась. Денег на аренду не хотелось тратить, а моя комната была слишком маленькой для двоих.
С первых дней Галина Ивановна дала мне понять, кто в доме главный.
— Анна, это полотенце не для рук, это полотенце для ног. Ты что, не видишь разницы?
— Анна, картошку надо чистить по-другому. Ты что, в детстве не учили?
— Анна, не смей включать стиральную машину после восьми вечера. У меня голова болит от этого шума.
Я старалась угодить. Перечищала картошку, перевешивала полотенца, стирала только днём. Она смотрела на мои старания с холодным презрением, как на трюки дрессированной собачки. Игорь не вмешивался. Когда я пыталась ему пожаловаться, он пожимал плечами:
— Ань, ну она же мама. Она старенькая. Просто сделай, как она просит, и всё.
Старенькой Галине Ивановне тогда было пятьдесят два. Она была полна сил, энергии и желания командовать.
Через полгода такой жизни я сказала Игорю, что больше не могу. Либо мы съезжаем, либо я ухожу. Он испугался, начал уговаривать, обещал, что найдёт нам квартиру. Но прошёл месяц, другой, третий. Он всё тянул, говорил, что деньги нужны на другое, что мама расстроится, что надо подождать.
Ждать я не стала. Я сама нашла квартиру. Маленькую, в панельной пятиэтажке, с крошечной кухней и ободранными обоями. Но мою. Точнее, съёмную. Мы переехали.
Галина Ивановна устроила скандал. Она кричала, что я увожу сына из родного дома, что я эгоистка, что я не умею готовить и вести хозяйство, что Игорь пропадёт со мной. Игорь стоял в коридоре с сумками и молчал. Я тащила вещи в машину.
Когда мы заехали на новую квартиру, я выдохнула. Думала, что всё наладится. Мы одни, без свекрови, начнём новую жизнь.
Но Галина Ивановна не собиралась отпускать сына.
Она звонила по десять раз на дню. Утром — разбудить, днём — спросить, что он ел, вечером — проверить, лёг ли спать. Игорь подходил к телефону, как послушный ученик. Если он не брал трубку, она начинала звонить мне.
— Анна, почему Игорь не отвечает? Что у вас там случилось?
— Ничего не случилось, Галина Ивановна. Он в душе.
— В душе? А что он делает в душе в это время? Вы что, экономите воду?
Я закрывала глаза и считала до десяти.
Через два месяца после нашего переезда она приехала без предупреждения. С двумя сумками.
— У меня ремонт, — объявила она с порога. — Поживу у вас недельку.
Я посмотрела на Игоря. Он стоял с виноватым лицом.
— Мам, ну ты бы хоть предупредила…
— А что предупреждать? Я же мать, а не чужая. Не век же у вас жить буду. Неделю потерпите.
Неделя растянулась на три года.
Сначала она ночевала в зале на раскладушке, потом Игорь притащил старый диван. Потом она начала переставлять вещи в шкафу, объясняя это тем, что «у нормальных людей не так хранят». Потом она выкинула мои книги. Потом стала командовать, что мне носить.
— Анна, ты в этом платье похожа на колхозницу. Игорь, скажи ей.
Игорь молчал. Или говорил:
— Мам, ну оставь её.
Но Галина Ивановна не оставляла.
Я помню тот день, когда она впервые назвала меня «ленивой барыней». Это было за завтраком. Я не успела пожарить ей яичницу, потому что задержалась на работе. Она сидела на кухне, стучала ложкой по столу и причитала.
— Ну сколько можно ждать? Я тут голодная сижу, а она где-то шляется. Шевелись, ленивая барыня!
Я тогда опешила. Слово «барыня» прозвучало как насмешка. Я не была барыней. Я была обычной женщиной, которая тащила на себе дом, работу, мужа и его мать. Но в её устах это слово звучало как приговор: ты никто, ты выскочка, ты недостойна.
Я промолчала. Потому что Игорь сидел рядом и смотрел в тарелку.
А потом она переехала к нам окончательно. Сказала, что сдала свою квартиру, чтобы помочь нам с ипотекой. Но помогать она не собиралась. Деньги от аренды она оставляла себе, а нам прибавилось только коммунальных платежей и продуктов. Зато у неё появилось право голоса. Теперь она могла говорить: «Я для вас квартиру сдала, а вы…»
Я работала на двух работах. Днём менеджером, по вечерам — удалённо, оператором в службе поддержки. Игорь работал автомехаником, получал немного, половину отдавал матери. Я оплачивала всё остальное.
Галина Ивановна не работала. Она сидела дома, смотрела телевизор, ходила в гости к подругам и следила за мной.
— Анна, ты почему вчера пришла в одиннадцать? Где ты шлялась?
— Я работала.
— Работала? А кто тебя заставляет работать? Игорь тебя содержит, между прочим.
— Галина Ивановна, я плачу за эту квартиру.
— Квартира Игоря! — рявкала она. — Это его дом!
Это был не его дом. Я въехала в эту квартиру за год до свадьбы. Мои родители, царствие им небесное, помогли мне с первоначальным взносом, а остальное я выплатила сама. Договор долевого участия был оформлен на меня. Когда мы с Игорем поженились, он прописался здесь, но собственником оставалась я.
Галина Ивановна об этом знала, но делала вид, что это не имеет значения.
— Что эти бумажки решают? — говорила она. — Семья — это не бумажки. Жена должна слушаться мужа.
Я терпела. Потому что любила Игоря. Потому что верила, что однажды он встанет на мою сторону. Потому что боялась остаться одна.
Я терпела, когда она выкидывала мои вещи. Когда называла мою маму «торгашкой», потому что мама работала на рынке. Когда говорила при гостях, что я плохая хозяйка, безрукая, ленивая.
Я терпела, потому что каждый раз, когда я собиралась сказать «хватит», Игорь смотрел на меня такими глазами, полными вины и мольбы, что я сдавалась. Он обещал поговорить с матерью, но никогда не говорил. Он обещал, что она съедет, но не выгонял.
Я терпела, пока не случилось то, что перечеркнуло всё.
Моя мама привезла мне варенье. Она уже болела тогда, сердце шалило, но каждое лето ездила в деревню к сестре и варила варенье. Клубничное, моё любимое. Она привезла три баночки, поставила их на кухне и сказала:
— Это тебе, дочка. С любовью. Пей чай и меня вспоминай.
Я поставила банки на самую видную полку. Сказала Игорю: это мамино, не трогаем. Он кивнул.
На следующий день я пришла с работы. Банок на полке не было. Вместо них стояли три одинаковые баночки магазинного варенья с этикетками.
— Галя, где варенье? — спросила я, хотя уже знала ответ.
Свекровь сидела на кухне, пила чай и улыбалась.
— А, это? Выкинула. Там плесень была. Я купила нормальное, в магазине. Надо следить за продуктами, Анна, а не всякую деревенщину тащить.
— Там не было плесени, — сказала я. — Мама только что сварила.
— Ну, значит, плохо закрыла. Я же лучше знаю. И вообще, чего ты переживаешь? Варенье как варенье.
Я посмотрела на Игоря. Он сидел за столом, намазывал магазинный джем на хлеб и смотрел в окно.
— Игорь, — сказала я. — Ты знал?
Он пожал плечами.
— Ну, мама сказала, что оно испортилось. Зачем тебе столько? Всё равно не съела бы.
Я вышла из кухни. Зашла в ванную, закрыла дверь, села на край ванны. Сидела там, наверное, час. Смотрела на кафельную плитку и чувствовала, как внутри что-то обрывается.
Мама варила это варенье для меня. Она стояла у плиты в своей маленькой деревенской кухне, вытирала пот со лба, переживала, чтобы не подгорело. Она думала обо мне, когда закатывала банки. Она везла их через полстраны, чтобы порадовать дочь.
А какая-то чужая женщина, которая присвоила себе мою квартиру, мою жизнь, моего мужа, просто выкинула это варенье в мусорное ведро. И мой муж даже не заступился.
В ту ночь я не спала. Я лежала и думала. О том, сколько ещё я буду терпеть. О том, что будет, когда меня не станет — когда я сломаюсь, превращусь в тень, в прислугу, в «ленивую барыню». О том, что я потеряла себя.
На следующее утро я взяла отгул и поехала к юристу.
Это было две недели назад.
Юрист, пожилой спокойный мужчина, выслушал меня, посмотрел документы и сказал:
— Анна Сергеевна, вы собственник. Гражданка, которая у вас проживает, не имеет никаких прав на это жильё. Если она ведёт себя агрессивно, оскорбляет вас, вы можете выселить её в течение суток. Подайте заявление участковому, соберите доказательства — записи разговоров, свидетельские показания. Всё законно.
Я спросила:
— А если мой муж против?
— Муж, — юрист поправил очки, — не собственник. Его согласие не требуется. Это ваша квартира. Ваша.
Я вышла от юриста и почувствовала, что могу дышать полной грудью.
С того дня я начала готовиться. Я купила диктофон. Записывала каждый разговор с Галиной Ивановной, особенно когда она переходила на крик. Я собрала все документы в одну папку. Я проверила, когда у неё будут гости. Я хотела, чтобы свидетели были. Чтобы она не могла потом врать, будто я её выгнала ни за что.
Я ждала удобного момента. И он настал сегодня. Когда она в очередной раз назвала меня «ленивой барыней» при всех, когда её подруги захихикали, а Игорь опустил глаза. Я поняла: сейчас или никогда.
И я сделала это.
Теперь я лежала в темноте, слушала тишину и понимала, что назад дороги нет. Игорь ушёл. Свекровь выгнана. Я одна в квартире, которую оплатила своими руками, своими нервами, своей жизнью.
Страшно было. Но в этом страхе было что-то ещё. Что-то похожее на надежду.
Я закрыла глаза и попыталась представить, как будет выглядеть завтрашнее утро. Без её криков. Без приказов. Без халата, висящего на двери ванной. Без запаха её духов, который пропитал всю прихожую.
Завтра я начну новую жизнь. Сейчас у меня нет ничего, кроме этой квартиры и кота, который свернулся клубком у моих ног. Но это моё. Моё. И это главное.
Я повернулась на бок, обняла кота и провалилась в тяжёлый, без снов, сон.
Я проснулась от того, что кто-то мяукал мне прямо в лицо. Кузя, мой рыжий кот, сидел на подушке и требовательно смотрел на меня своими жёлтыми глазами. Он был голоден. Я протянула руку, погладила его, и только тогда вспомнила всё. Вчерашний день. Свекровь. Игорь. Дверь, закрытая на ключ.
Я села на кровати и огляделась. Спальня выглядела непривычно. На спинке стула не висело её халата, который Галина Ивановна всегда оставляла здесь, чтобы утром не идти до ванной в чём мать родила. На тумбочке не стоял её крем для лица. В воздухе не пахло её духами — тяжёлыми, приторными, от которых у меня всегда начинала болеть голова.
Было тихо. Так тихо, что я слышала, как за окном шуршат шины машин и где-то в подъезде хлопнула дверь.
Я встала, надела халат и вышла в коридор. На вешалке висела только моя куртка. Те места, где вчера висели её пальто и шуба, пустовали. На полу, где я сложила её оставшиеся вещи, тоже было чисто. Кто-то забрал их ночью или рано утром. Я не слышала. Наверное, Игорь приезжал, пока я спала. У него оставался ключ от домофона и от подъездной двери, но ключа от квартиры я вчера забрала. Значит, он просто забрал сумки с площадки и ушёл.
Я прошла на кухню. Вчерашняя посуда так и стояла в раковине. Скатерть с вишнёвым пятном отмокала в тазу. Индейка лежала в мусорном ведре — я вчера так и не вынесла его. Я открыла окно, чтобы проветрить, налила коту корма, а себе поставила чайник.
Я стояла у окна, смотрела на серое утреннее небо и пыталась понять, что чувствую. Свободу? Пустоту? Облегчение? Наверное, всё сразу. И ещё страх. Не тот липкий, привычный страх, который я испытывала каждый раз, когда слышала её голос. Другой. Страх перед неизвестностью. Что будет дальше? Как жить одной? Как объяснять соседям, почему Игорь больше не появляется?
Чайник закипел, я заварила себе чай, взяла кружку и села за стол. На том месте, где всегда сидела Галина Ивановна, на скатерти осталось тёмное пятно от пролитого вчера вина. Я посмотрела на него и вдруг почувствовала злость. На неё, на Игоря, на себя за то, что так долго терпела.
Я допила чай, засучила рукава и принялась за уборку. Я мыла посуду, вытирала стол, выносила мусор. Вытащила из шкафа в прихожей всё, что напоминало о Галине Ивановне: старые тапки, которые она оставила, пакет с какими-то лекарствами, её зонт, который не поместился в сумку. Всё это я сложила в мешок и вынесла на площадку. Пусть забирают. Или нет. Мне всё равно.
Я как раз вытирала пол в прихожей, когда зазвонил телефон. Я посмотрела на экран. Игорь.
Я не взяла трубку. Он позвонил ещё раз. Потом ещё. На пятый звонок я ответила.
— Да.
— Ань, привет, — голос у него был виноватый, но спокойный. Как будто ничего особенного не случилось. — Ты как?
— Нормально, — сказала я. — А ты?
— Ань, давай встретимся. Поговорить надо.
— Говори по телефону.
— Не по телефону. Ань, ну серьёзно. Ты вчера… ну, это было слишком. Мама чуть инфаркт не получила.
Я усмехнулась.
— Игорь, твоя мать кричит, что у неё инфаркт, каждый раз, когда ей отказывают в третьей порции торта. Она здорова, как лошадь. Ты это знаешь.
— Ань, не надо так. Она старенькая.
— Ей пятьдесят семь. Она бегает на фитнес и красит волосы в салоне раз в две недели. Не надо про старость.
Он помолчал.
— Ладно. Но поговорить всё равно надо. Я заеду через час. Ладно?
— Заезжай, — сказала я и положила трубку.
Я не стала переодеваться. Осталась в джинсах и футболке, только волосы собрала в хвост. Пусть видит, какая я есть. Без прикрас, без попыток ему понравиться.
Он приехал ровно через час. Я открыла дверь, и мы несколько секунд смотрели друг на друга. Игорь выглядел плохо. Немытый, небритый, под глазами круги. Наверное, не спал ночь. У него в руках был пакет с вещами — теми самыми, которые я выставила на площадку.
— Забери это, — сказал я, кивнув на пакет. — И зонт. Он твоей матери.
— Ань, — он поставил пакет на пол и вошёл в коридор. Остановился, огляделся. — Ты уже убралась.
— Да.
Он прошёл на кухню, сел за стол. Я осталась стоять у двери.
— Садись, — попросил он.
— Я постою.
— Ань, ну зачем ты так? Мы же люди. Поговорить надо.
— Говори.
Он вздохнул, потёр лицо руками.
— Ты вчера… ну, зачем ты так с мамой? При людях. Ей же стыдно теперь перед подругами.
— Мне должно быть её стыдно? — переспросила я. — А то, что она семь лет меня унижала при любых людях, это ничего? Что она называла меня ленивой барыней, дармоедкой, безрукой? Что она выкинула мамино варенье? Что она говорила про мою маму, что та торгашка? Тебе не было стыдно?
— Ань, ну она же не со зла. Она просто…
— Не со зла? — я повысила голос, но тут же взяла себя в руки. Не хотелось кричать. — Игорь, я семь лет ждала, что ты скажешь ей хватит. Семь лет. Я думала, ты любишь меня. Я думала, мы семья. Но для тебя семья — это ты и твоя мать. Я была просто приложением. Домработницей, которая ещё и деньги в дом приносит.
— Это неправда, — сказал он тихо.
— Правда. Ты сам ушёл с ней вчера. Ты выбрал её. Не меня.
Он поднял на меня глаза. В них было что-то вроде отчаяния.
— А что я должен был сделать? Оставить мать одну? Она же без меня пропадёт.
— Она не пропадёт. У неё своя квартира, которую она сдаёт. У неё подруги, пенсия, здоровье. А я бы пропала. Я уже пропадала, Игорь. Я забыла, кто я такая. Я стала тенью. Прислугой. Ты этого не видел? Или не хотел видеть?
Он молчал.
Я подошла к столу, села напротив него.
— Я подала на развод, — сказала я. — Заявление уже в суде. Я была у юриста вчера после того, как ты ушёл.
Он побледнел.
— Ты… что?
— Развод, Игорь. Я не могу больше так жить.
— Ань, ты чего? — голос у него задрожал. — Мы же… мы же можем всё исправить. Я поговорю с мамой. Она извинится. Мы…
— Она не извинится. И ты не поговоришь. Ты всегда это обещаешь, но никогда не делаешь. И я больше не хочу быть между вами. Выбирай, Игорь. Ты уже выбрал. Вчера.
Он сидел, ссутулившись, и смотрел на свои руки. Я видела, как он пытается подобрать слова.
— А квартира? — спросил он наконец. — Я же здесь прописан.
— Ты прописан, но не собственник. Юрист сказал, что это не даёт тебе права жить здесь, если я против. Но я тебя не выгоняю. Можешь забрать свои вещи в любое время. Только скажи заранее.
— То есть ты меня выгоняешь? — он посмотрел на меня с обидой.
— Я тебя не выгоняю. Я говорю, что мы больше не будем жить вместе. Ты ушёл вчера. Сам. К матери. Это был твой выбор.
Он открыл рот, чтобы что-то сказать, но в этот момент в дверь позвонили.
Мы оба замерли. Звонок повторился. Настойчиво, требовательно.
Я встала, пошла открывать. На пороге стоял участковый, которого я видела вчера. Молодой парень, лейтенант, с усталым лицом. А за его спиной — Галина Ивановна. Она была в своей лучшей шубе, с идеальной укладкой, сжав губы в тонкую линию. Рядом с ней топтался какой-то мужчина в чёрной куртке — я его не знала.
— Анна Сергеевна? — спросил участковый.
— Да, — сказала я. — Заходите.
Они вошли в коридор. Галина Ивановна сразу увидела Игоря, который вышел из кухни.
— Игорёк! Ты здесь! Слава богу! — она бросилась к нему. — Ты видишь, что она делает? Она вещи мои на лестницу выкинула! Я у участкового справку взяла! Она ответит!
— Галина Ивановна, — участковый поднял руку, — давайте спокойно.
Я стояла, скрестив руки на груди, и смотрела на этот спектакль. Галина Ивановна была в своей стихии. Она любила жаловаться, любила быть жертвой, любила, когда вокруг неё суетились и жалели.
— Вы, Анна Сергеевна, — участковый повернулся ко мне, — заявление на вас поступило. Гражданка утверждает, что вы незаконно выселили её из жилого помещения, выбросили её вещи и угрожали физической расправой.
Я усмехнулась.
— Угрожала? Чем? Ложкой для индейки?
— Вы не смейтесь! — взвизгнула Галина Ивановна. — У меня свидетели есть! Люди видели, как она меня хватала!
— Галина Ивановна, — я повернулась к ней, — я вас не хватала. Я положила руку вам на плечо, когда вы пытались встать. Это видели три ваши подруги, которые сидели за столом. Я приглашу их в суд, если нужно. Они подтвердят, что я не применяла силы.
Участковый достал блокнот.
— Анна Сергеевна, поясните, пожалуйста, на каком основании вы выселили гражданку?
Я кивнула, прошла в спальню и вынесла папку, которую приготовила ещё две недели назад. Положила её на стол в прихожей, открыла.
— Вот, — сказала я, показывая документы. — Свидетельство о собственности. Договор дарения. Выписка из ЕГРН. Квартира принадлежит мне. Галина Ивановна здесь прописана? Нет. Она проживала у меня временно. Я попросила её освободить помещение. Она отказалась. Я выставила её вещи в коридор, но не выкинула. Всё аккуратно сложено, ничего не повреждено.
Я посмотрела на участкового.
— У меня есть записи разговоров, где Галина Ивановна оскорбляет меня, угрожает, требует деньги. Я собиралась подать заявление о клевете и мелком хулиганстве, но решила сначала просто попросить её уйти. Она не ушла. Пришлось действовать жёстче.
Участковый взял документы, внимательно их изучил.
— Всё верно, — сказал он, возвращая мне папку. — Собственник — Анна Сергеевна. Гражданка, вы проживали без регистрации?
— Как без регистрации? — всплеснула руками Галина Ивановна. — Я здесь жила! Семь лет! Сын меня прописал!
— Вы прописаны? — участковый повернулся к Игорю.
— Ну… — Игорь замялся. — Она прописана в другой квартире. Своей. А здесь просто жила.
— Тогда никаких нарушений со стороны собственника нет, — сказал участковый. — Гражданка, если вы считаете, что ваши права нарушены, можете обратиться в суд. Но по факту — собственник вправе распоряжаться своим жильём.
— А как же вещи? — закричала Галина Ивановна. — Она мои вещи выбросила!
— Вещи находятся в коридоре, — сказала я спокойно. — Вот они, в пакете. Я их не выбрасывала, просто вынесла на площадку, чтобы они не мешали. Игорь, ты же их принёс обратно. Забери ещё раз, когда будешь уходить.
Я посмотрела на участкового.
— Вы можете составить протокол о том, что я не препятствую гражданке забрать свои вещи. И заодно зафиксировать, что никакого незаконного выселения не было.
Участковый кивнул, сделал пометки в блокноте.
Галина Ивановна стояла, тяжело дыша, сжимая кулаки. Она не привыкла проигрывать. Её лицо пошло красными пятнами, как и вчера.
— Ты ещё пожалеешь! — прошипела она, глядя на меня. — Я тебя по судам затаскаю. Найду на тебя управу.
— Галя, — сказала я, глядя ей прямо в глаза, — у тебя нет никаких оснований для суда. У меня есть документы, записи, свидетели. У тебя — только желание командовать в чужом доме. Если ты ещё раз появишься здесь без моего приглашения, я вызову полицию и напишу заявление о преследовании.
Она открыла рот, чтобы ответить, но участковый её перебил:
— Гражданка, давайте не будем усугублять. Если собственник просит вас покинуть помещение, вы обязаны это сделать. Всё законно.
Галина Ивановна схватила Игоря за рукав.
— Игорь, ты что молчишь? Ты мужчина или нет? Скажи ей!
Игорь переводил взгляд с матери на меня. Его лицо было серым.
— Мам, — сказал он тихо, — давай уйдём. Потом разберёмся.
— Ничего мы не будем разбирать! — заорала она. — Ты сейчас скажешь ей, что квартира общая! Что ты имеешь право!
— Не имеет, — спокойно сказал участковый. — Ещё раз повторяю: право собственности только у Анны Сергеевны. Гражданин здесь прописан, но это не даёт ему права распоряжаться жильём.
Галина Ивановна посмотрела на участкового, потом на меня, потом на сына. В её глазах вдруг появилось что-то похожее на страх. Не перед законом. Перед тем, что она проиграла. Что власть, которую она имела семь лет, рухнула в одночасье.
— Пойдём, — сказал Игорь, беря её за локоть. — Мам, пойдём.
Она вырвалась.
— Вещи! — крикнула она. — Я заберу вещи!
— Они в коридоре, — напомнила я. — Забирайте.
Она выскочила на площадку, схватила пакет, вытащила из него свой халат и прижала к груди. Потом повернулась к Игорю:
— Ты со мной?
Игорь стоял на пороге, глядя на меня. В его глазах было что-то, чего я раньше не видела. Может быть, сожаление. Может быть, понимание того, что он потерял.
— Игорь, — сказала я тихо, — забери свои вещи. В любое время. Я не буду против.
— Ань, — начал он.
— Игорь! — рявкнула с лестницы Галина Ивановна. — Идём!
Он вздохнул, наклонился, поднял пакет с её вещами и вышел. Дверь за ним закрылась не сразу — участковый задержался.
— Анна Сергеевна, — сказал он, убирая блокнот, — всё правильно сделали. Если будут ещё проблемы, обращайтесь.
— Спасибо, — сказала я.
Он ушёл. Я закрыла дверь, повернула ключ. Прислонилась спиной к косяку и закрыла глаза.
Сердце колотилось где-то в горле. Руки дрожали. Я простояла так минуту, другую. Потом открыла глаза, посмотрела на прихожую. Пустую, чистую. Мою.
На кухне замяукал Кузя. Я пошла налить ему воды. Проходя мимо стола, увидела папку с документами, которую так и оставила открытой. Взяла её, убрала в ящик комода. В спальне.
Я подошла к окну, посмотрела вниз. У подъезда стоял Игорь с пакетом, рядом — Галина Ивановна. Она что-то ему говорила, размахивая руками. Он кивал, сгорбившись, как побитая собака.
Потом они сели в такси и уехали.
Я отошла от окна, села на кровать. Кузя запрыгнул ко мне на колени, заурчал. Я гладила его и смотрела в стену, где раньше висела фотография нашей свадьбы. Я сняла её вчера вечером, после того как они ушли. Поставила в шкаф, лицом к стене.
Я не знала, что будет дальше. Не знала, как переживу одиночество, как объясню соседям, почему Игорь больше не приходит. Не знала, хватит ли у меня сил не позвонить ему, когда станет особенно тяжело.
Но я знала одно: я сделала это. Я вышвырнула её из моей квартиры. Из моей жизни. И теперь я свободна.
Я легла на кровать, прижала к себе кота и закрыла глаза. В голове крутились мысли о том, что нужно поменять замки, вызвать мастера, чтобы переклеить обои в зале, купить новую скатерть. Мелочи. Жизненные мелочи, которые никто не будет критиковать, переставлять, выбрасывать.
Я позволила себе улыбнуться. Впервые за долгое время.
После того как за Игорем и Галиной Ивановной закрылась дверь, я ещё долго стояла у окна. Такси отъехало, и двор снова стал пустым. Кузя спрыгнул с кровати, подошёл к миске, поел и отправился на своё любимое место на подоконнике. Я смотрела на серое небо и не могла поверить, что это всё на самом деле произошло.
День тянулся медленно. Я перемыла всю посуду, протёрла шкафы, выбросила старые губки и тряпки, которыми пользовалась Галина Ивановна. Купила в магазине новые. Заодно взяла замок — обычный, но надёжный, с двумя ключами. Мастер пришёл через час, поменял его, а старые ключи я сложила в конверт. На всякий случай. Игорь теперь не сможет войти, даже если захочет.
Вечером я сидела на кухне, пила чай с печеньем и чувствовала странную лёгкость. Как будто с меня сняли тяжёлый рюкзак, который я таскала годами. Но вместе с лёгкостью пришло и другое чувство — тревога. Я знала Галину Ивановну. Она не успокоится. Она будет мстить.
Я не ошиблась.
На следующее утро мне позвонила сестра Игоря, Светлана. Она жила в другом городе, с мужем и детьми, и в наших делах никогда не участвовала. Мы виделись всего несколько раз, и она всегда держалась нейтрально. Я ответила на звонок, хотя могла бы и не брать.
— Анна, привет, — голос у Светланы был напряжённый. — Как ты?
— Нормально, Света. А ты?
— Слушай, я тут с мамой разговаривала. Она в истерике. Говорит, ты её выгнала, вещи выкинула, полицию вызывала.
— Она сама пришла с участковым, — сказала я. — Я ничего не вызывала. И вещи не выкидывала.
— Я понимаю, — Светлана помолчала. — Анна, я не хочу в это лезть. Но мама сейчас живёт у Игоря в гараже. Ты представляешь? Он переделал гараж под жильё, там даже душа нет.
— У неё есть своя квартира, Света. Она её сдаёт.
— Она говорит, что квартира в плохом состоянии, что там ремонт нужен.
— Это её проблемы. Она семь лет сдавала её и копила деньги. Я не обязана пускать её к себе только потому, что она не хочет делать ремонт в своём доме.
Светлана вздохнула.
— Я не защищаю маму, Анна. Я знаю, какая она. Но Игорь… он мне звонил, плакал. Говорит, что ты подала на развод.
— Да, подала.
— А ты уверена? Может, можно как-то помириться? Он обещает, что всё изменит.
— Света, он семь лет обещал. И ничего не менял. Я устала.
— Понятно, — сказала она. — Ну, я просто хотела узнать, как ты. Если что — я в стороне. Не хочу между вами.
— Спасибо, Света. Я ценю это.
Мы попрощались. Я положила трубку и почувствовала, что внутри всё сжалось. Игорь плакал. Мне стало его жаль, но жалость эта была какой-то далёкой, как будто я жалела незнакомого человека. Того, кого уже не было рядом.
Через час позвонила подруга Галины Ивановны, та самая, с рыжими волосами. Я не знала, откуда у неё мой номер, но догадывалась — Игорь дал. Я не стала отвечать. Она позвонила ещё раз. Потом прислала смс: «Анна, Галя в больнице. Сердце. Ты довольна?»
Я не ответила. Я знала эту тактику. Галина Ивановна уже несколько раз за семь лет «попадала в больницу» с сердцем после скандалов. Каждый раз врачи говорили, что с ней всё в порядке, а она требовала внимания и заботы. Я не повелась.
Вместо этого я взяла телефон и набрала номер юриста, к которому ходила две недели назад. Дмитрий Петрович ответил сразу.
— Анна Сергеевна, слушаю вас.
— Дмитрий Петрович, мне нужна ваша помощь. Бывшая свекровь и муж оказывают давление. Звонят знакомые, угрожают, распускают слухи. Что мне делать?
Он помолчал.
— Давление — это серьёзно. У вас есть записи?
— Есть. Я собирала их год. Но там в основном оскорбления от свекрови.
— Это хорошо. Если они продолжают звонить и писать, фиксируйте всё. Не отвечайте на провокации, не вступайте в перепалки. Собирайте доказательства. Если почувствуете угрозу — сразу в полицию.
— А что с разводом?
— Заявление я уже подал. Суд назначен через две недели. Имущественных претензий у вашего мужа нет, так как квартира ваша личная. Всё пройдёт быстро. Но если он начнёт угрожать, что оспорит право собственности, не бойтесь. У него нет оснований.
— Спасибо, Дмитрий Петрович.
— И ещё, Анна Сергеевна. Не общайтесь с ними в одиночку. Если нужно встретиться — только с адвокатом или в присутствии третьих лиц. Берегите себя.
Я положила трубку и почувствовала, как внутри крепнет что-то тяжёлое, но твёрдое. Не злость. Решимость.
Днём я поехала к маме. Она жила в соседнем районе, в маленькой однушке, которую мы с ней купили, когда я только начала работать. Мама уже знала о том, что случилось — я позвонила ей вчера вечером. Она не стала меня жалеть, не стала говорить «я же тебе говорила». Она просто сказала: «Приезжай, дочка. Я испеку пирог».
Я сидела у неё на кухне, ела горячий пирог с капустой и слушала, как она рассказывает про соседей, про погоду, про кота, который повадился ходить к ней на балкон. Обычные, мирные разговоры. Они возвращали меня к жизни, к чему-то настоящему, что не было связано с Галиной Ивановной, скандалами и унижениями.
— Мам, — спросила я, — ты не злишься на меня, что я так долго терпела?
Она посмотрела на меня, и в её глазах была такая боль, что я пожалела о своём вопросе.
— Дочка, я злилась. Но не на тебя. На себя, что не вмешалась раньше. Боялась, что ты обидишься. Думала, ты сама разберёшься. А она… эта женщина… — мама покачала головой. — Как она могла выкинуть моё варенье? Я же для тебя варила. Для тебя.
— Я знаю, мам. Прости.
— Не извиняйся. Ты молодец, что решилась. Теперь живи для себя.
Я обняла маму и долго сидела, чувствуя тепло её рук. Впервые за долгое время мне не нужно было никуда спешить, ничего готовить, никому угождать. Я просто была дочерью, которая пришла к матери за защитой.
Вернулась я домой уже вечером. На лестничной площадке никого не было. Я открыла дверь новым ключом, зашла, включила свет. Кузя встретил меня у порога, потёрся о ноги. В квартире пахло чистотой и тишиной.
Я прошла на кухню, села за стол и достала телефон. В сообщениях было ещё несколько пропущенных звонков — от неизвестных номеров. Я не стала перезванивать. Вместо этого открыла папку, где хранила записи, и начала их слушать.
Голос Галины Ивановны звучал резко, с металлическими нотками.
«Анна, ты где шляешься? Ужин готов? Мой сын голодный!»
«Какая из тебя хозяйка? Только деньги тратишь. Лучше бы на работу устроилась нормальную, а не шастала неизвестно где».
«Твоя мать — торгашка, и ты такая же. Ни воспитания, ни стыда».
Я слушала и удивлялась, как я могла это терпеть. Как я могла каждый день слышать это и не сломаться. Наверное, я была сильнее, чем думала. Или просто не замечала, как медленно разрушаюсь.
Я выключила записи и набрала сообщение Игорю. Короткое, без эмоций: «Твои вещи можешь забрать в субботу с 10 до 12. Я буду дома. Не приходи с матерью».
Он ответил через минуту: «Хорошо. Ань, может, поговорим?»
«Поговорим. Но только о вещах. Всё остальное решает суд».
«Ты серьёзно? Совсем серьёзно?»
«Абсолютно».
Он больше не писал.
Я убрала телефон, пошла в ванную, долго стояла под горячим душем, смывая с себя этот день. Потом легла в кровать, взяла книгу, которую давно хотела прочитать, но никогда не было времени. Галина Ивановна считала, что чтение — это пустая трата времени. «Лучше бы полы помыла», — говорила она.
Я открыла книгу на первой странице и прочитала до полуночи. Никто меня не торопил, не кричал из другой комнаты, не требовал выключить свет. Я могла читать сколько захочу. И это было удивительное чувство — делать то, что хочется тебе, а не кому-то другому.
Перед сном я подошла к окну. На улице моросило, фонари освещали мокрый асфальт. Двор был пуст. Никто не стоял под окнами, не ждал, чтобы устроить скандал. Я закрыла шторы, легла, погладила Кузю и закрыла глаза.
В темноте я снова вспомнила тот день, когда Галина Ивановна выкинула мамино варенье. Тогда мне казалось, что мир рухнул. Теперь я понимала: это был не конец. Это было начало.
На следующее утро я проснулась рано, в семь часов. Привычка, выработанная годами, когда нужно было успеть приготовить завтрак до того, как свекровь выйдет из комнаты. Но сегодня вставать было не для кого. Я полежала немного, потом встала, сварила себе кофе, села на балкон с чашкой и смотрела, как просыпается город.
В десять позвонила соседка снизу, Людмила Петровна. Та самая, которая вчера приносила пирог.
— Анна, доброе утро, — сказала она. — Я хотела спросить, у вас там всё в порядке? Я слышала вчера какой-то шум, потом участковый приходил.
— Всё в порядке, Людмила Петровна, — ответила я. — Спасибо, что беспокоитесь.
— Анна, я не хочу лезть в чужие дела, но… вы выгнали свекровь, да? — она говорила тихо, как будто стесняясь.
— Да.
— Я так и думала. — Она помолчала. — Знаете, я много раз хотела вам посочувствовать, но боялась. Она такая… громкая. Мы всё слышали, как она на вас кричала. Муж мой, тот вообще хотел вызывать полицию несколько раз, думали, там убивают кого-то.
Я улыбнулась. Невесело, но улыбнулась.
— Спасибо вам. Да, было непросто. Но теперь всё кончилось.
— Дай бог, Анна. Дай бог. Если что — мы рядом.
Мы попрощались, и я поставила чашку на стол. Странное чувство — знать, что люди вокруг видели, как тебя унижают, и молчали. Но я не злилась на соседей. Они тоже боялись. Боялись связываться с Галиной Ивановной.
Я набрала номер мастера, который делал мне замок, и попросила поставить глазок с широким углом обзора. Чтобы видеть, кто стоит за дверью, прежде чем открывать. Это было необходимо. Я не знала, что Игорь придумает в субботу, когда придёт за вещами. Не хотелось сюрпризов.
В среду я получила повестку в суд. Заседание назначили на понедельник. Я перечитала её несколько раз, потом убрала в папку. Внутри всё сжалось, но я заставила себя успокоиться. Дмитрий Петрович говорил, что процесс будет простым. У Игоря нет оснований претендовать на квартиру. Нет совместных детей. Всё должно пройти гладко.
В четверг вечером мне позвонил незнакомый номер. Я ответила, потому что ждала звонка от мастера по ремонту техники.
— Анна? — голос был мужской, грубый. — Это тебя Галя просила передать. Ты бы по-хорошему всё решила, а то проблемы будут.
— Кто это? — спросила я спокойно.
— Не важно. Просто имей в виду: ты не имела права её выгонять. Она там с сердцем лежит. Если с ней что-то случится, ты ответишь.
— Передайте Галине Ивановне, — сказала я, — что я зафиксировала этот звонок. И если подобное повторится, я подам заявление о вымогательстве и угрозах. Всё.
Я положила трубку и добавила номер в чёрный список. Руки у меня дрожали, но я заставила себя успокоиться. Я знала, что это Игорь попросил кого-то из своих друзей позвонить. Он сам бы не решился. А Галина Ивановна всегда находила исполнителей.
Я заварила чай, села на кухне и долго смотрела в окно. Потом взяла телефон, нашла в контактах участкового, который приходил в тот день. Набрала сообщение: «Здравствуйте. Мне позвонили с угрозами. Номер я заблокировала, но звонок зафиксирован. Если повторится, напишу заявление. Спасибо».
Участковый ответил через полчаса: «Понял. Приму к сведению. Если что — обращайтесь».
Я выдохнула. Всё было правильно. Я делала всё правильно.
В пятницу вечером я подготовила вещи Игоря. Собрала их в коробки: одежду, обувь, книги, инструменты, которые он хранил в кладовке. Всё сложила аккуратно, без злости. Просто потому, что это не моё. Я хотела, чтобы он пришёл, забрал и ушёл. Без лишних разговоров, без слёз, без мольбы.
Я поставила коробки в коридоре, рядом с дверью. Потом легла спать, но долго не могла уснуть. В голове крутились мысли о завтрашнем дне. Что он скажет? Что сделает? Придёт ли с матерью? Я решила, что если Галина Ивановна появится, я не открою. Вызову полицию. Всё по закону.
За окном шумел ветер, Кузя свернулся клубком у меня под боком. Я закрыла глаза и попыталась представить, как буду жить дальше. Одна. В своей квартире. Со своим котом. Со своей свободой.
Это было страшно. Но это было моё.
Субботнее утро началось для меня рано. Я проснулась в половине седьмого, хотя будильник не ставила. Солнце ещё не поднялось, за окном было серо и тихо. Кузя спал на своей подушке, свернувшись калачиком. Я лежала, смотрела в потолок и прокручивала в голове план на сегодня.
Игорь обещал прийти между десятью и двенадцатью. Я знала его — он придёт ровно в десять, ни минутой позже. Он всегда был пунктуальным, когда дело касалось неприятных разговоров. Словно хотел побыстрее отделаться.
Я встала, сходила в душ, надела джинсы и простую футболку. Волосы собрала в хвост. Никакого макияжа. Пусть видит меня настоящую — ту, которая больше не будет перед ним прихорашиваться, пытаясь понравиться.
На кухне я сварила себе кофе, выпила его медленно, глядя в окно. Потом проверила коробки в коридоре. Всё было на месте. Я сложила вещи Игоря аккуратно, даже вещи, которые он давно не носил. Сверху положила его старый шарф, который он любил. Не из нежности — просто чтобы он не искал потом.
Я прошлась по квартире, проверила, всё ли в порядке. На кухонном столе лежала папка с документами на развод. Я решила показать ему копии, чтобы он не питал иллюзий. Не для того, чтобы сделать больно, а чтобы не было лишних разговоров.
В половине десятого зазвонил домофон. Я подошла к двери, посмотрела в глазок, который установили вчера. На площадке стоял Игорь. Один. Без матери. Я выдохнула, но расслабляться не стала. Открыла дверь.
— Заходи, — сказала я.
Он вошёл, остановился в прихожей. Выглядел он плохо. Под глазами тёмные круги, щетина, одежда мятая. На нём была та же куртка, что и в тот вечер, когда он уходил. Похоже, он не ночевал дома несколько дней.
— Привет, — сказал он тихо.
— Привет. Вещи в коридоре. Четыре коробки и сумка. Проверь, ничего не забыл.
Он посмотрел на коробки, потом на меня.
— Ань, может, чаю выпьем? Поговорим?
— Говори, я слушаю. Чай я не предлагаю.
Он вздохнул, прислонился к стене.
— Ты совсем меня не жалеешь?
— Жалела семь лет, Игорь. Хватит.
Он помолчал, потом кивнул на коробки.
— Ты всё собрала?
— Да. Инструменты в большой коробке, одежда в двух, книги и документы в маленькой. Сумка с обувью.
— Документы? — он насторожился.
— Твои личные. Паспорт, права, трудовую я нашла в ящике. Всё там.
— А наши фотографии? — спросил он, и в голосе появилась такая боль, что мне стало не по себе.
— Фотографии я оставила себе, — сказала я. — Если хочешь, могу отдать.
— Нет, оставь. Может, когда-нибудь… — он не закончил.
— Не надо, Игорь. Не надо про «когда-нибудь». Мы с тобой разводимся. Суд в понедельник. Вот, — я протянула ему копию заявления. — Ознакомься.
Он взял бумагу, пробежал глазами. Я видела, как побелели его костяшки.
— Ты на алименты не подаёшь? — спросил он.
— На какие алименты? У нас нет детей. Я не прошу у тебя ничего. Просто разводимся.
— А квартира?
— Квартира моя. Это ты знаешь.
— Я прописан здесь.
— Прописка не даёт права собственности. Ты можешь оставаться прописанным, если хочешь. Мне всё равно. Но жить здесь ты не будешь.
Он поднял на меня глаза. В них было что-то, чего я раньше не видела. Может быть, понимание того, что он потерял меня навсегда.
— Ань, я хочу вернуться, — сказал он вдруг. — Я всё понял. Я поговорю с мамой. Она уедет. Я ей сниму квартиру, если надо. Только дай мне шанс.
— Игорь, — сказала я устало, — сколько раз ты мне это обещал? Каждый раз, когда я говорила, что больше не могу, ты обещал. И ничего не менялось.
— В этот раз по-другому.
— Чем?
— Тем, что я тебя потерял. Я понял, что без тебя не могу.
— Можешь. Ты уже неделю без меня. И ничего, жив.
— Я в гараже живу, Ань. С матерью. Ты представляешь, что это такое?
— Представляю. Я семь лет с ней жила.
Он замолчал. Я смотрела на него и чувствовала, как внутри всё сжимается. Часть меня, та, которая любила его, хотела сказать: «Останься». Но другая часть, более сильная, знала: ничего не изменится. Он слабый. Он всегда будет выбирать мать.
— Игорь, — сказала я мягче, — мы не будем жить вместе. Это решение окончательное. Забирай вещи и уходи. Пожалуйста.
Он стоял, не двигаясь. Потом вдруг шагнул ко мне, схватил за руки.
— Ань, я люблю тебя. Я дурак. Я знаю. Но я люблю. Не выгоняй меня.
Я выдернула руки.
— Не надо. Ты не имеешь права.
— Права? — он повысил голос. — А ты имеешь право выгонять меня из моего дома?
— Это не твой дом! — сказала я, чувствуя, как внутри закипает злость. — Это моя квартира! Моя! Я её купила, я её оплатила, я в ней жила, пока ты с мамой в гараже сидел! И я имею право выгнать любого, кто делает мою жизнь невыносимой!
— Я сделал твою жизнь невыносимой? — он посмотрел на меня с обидой.
— Ты и твоя мать. Но ты — больше, потому что ты не защитил меня. Ты смотрел, как она меня унижает, и молчал. Ты позволял ей выкидывать мои вещи, оскорблять мою мать, командовать в моём доме. Ты трус, Игорь.
Он побледнел.
— Не смей меня так называть.
— А как тебя называть? Ты бросил меня в тот вечер. Ты ушёл с ней. Ты выбрал её. Это факт. И теперь ты приходишь и говоришь, что любишь? Не смеши.
Он сжал кулаки. Я напряглась, но не отступила.
— Ты всегда была стервой, — сказал он тихо. — Я просто не замечал.
— Возможно, — кивнула я. — Но стервой меня сделала твоя мать. Так что благодари её.
Он хотел что-то сказать, но в этот момент в дверь позвонили. Громко, настойчиво.
Я посмотрела в глазок. На площадке стояла Галина Ивановна. С ней был тот самый мужчина в чёрной куртке, который приходил с участковым. Я повернулась к Игорю.
— Ты привёл мать?
— Нет, — он искренне удивился. — Я не знал.
— Она здесь. С каким-то мужиком.
Я открыла дверь. Галина Ивановна шагнула вперёд, но я перегородила проход.
— Галя, ты не приглашена.
— Мне не нужно твоё приглашение! — закричала она. — Игорь! Ты здесь? Выходи!
— Игорь сейчас заберёт вещи и уйдёт, — сказала я спокойно. — А ты уйдёшь вместе с ним. На площадку.
— Не указывай мне! — она попыталась протиснуться мимо меня, но я не пустила.
— Галя, я вызываю полицию. У тебя есть пять секунд, чтобы уйти.
— Вызывай! — заорала она. — Я сейчас твою квартиру проверю! Может, ты там чужое добро попрятала!
— Мам, — Игорь вышел в коридор, — уходи. Я сам разберусь.
— Ты с ней заодно? — она посмотрела на него с такой злобой, что он отступил на шаг. — Ты против матери?
— Мам, я не против. Просто уйди, я заберу вещи и приду.
— Не уйду! Я хочу посмотреть, что она там натворила!
Я достала телефон, набрала 112.
— Здравствуйте, по адресу… гражданка пытается проникнуть в мою квартиру силой. Пришлите наряд.
Галина Ивановна побледнела. Мужчина в чёрной куртке, который всё это время стоял позади, дёрнул её за рукав.
— Галя, пойдём. Не надо.
— Не трогай меня! — она вырвалась. — Ты, — она повернулась ко мне, — ты ответишь за всё. Я тебя достану. Через суд, через прокуратуру. Я докажу, что ты меня выгнала незаконно.
— У тебя нет никаких оснований, Галя. Юрист мне всё объяснил. Ты здесь не прописана, не собственник. Ты была гостьей. А гостей можно выгонять в любой момент.
— Я здесь семь лет жила!
— Это не даёт тебе прав. Убирайся.
Она стояла, тяжело дыша, сжав кулаки. Я видела, как в ней борется желание вцепиться мне в волосы и страх перед полицией. Мужчина утянул её за плечо.
— Галя, пойдём. Успеется.
Она посмотрела на Игоря, потом на меня, развернулась и пошла к лифту, громко топая каблуками. Мужчина последовал за ней.
Я закрыла дверь и повернулась к Игорю. Он стоял, опустив голову.
— Видишь? — сказала я. — Она не изменилась. И не изменится.
— Я не знал, что она придёт, — прошептал он.
— Но она пришла. И ты даже не попытался её остановить.
— Я…
— Забирай вещи и уходи. Пожалуйста.
Он молча подошёл к коробкам, поднял две самые тяжёлые. Пошёл к двери, остановился.
— Ань, — сказал он, не оборачиваясь. — Мне жаль, что всё так вышло.
— Мне тоже, — ответила я.
Он вышел. Я закрыла дверь, повернула ключ. Через минуту зазвонил домофон — вернулась полиция. Я объяснила, что конфликт исчерпан, наряд можно отзывать. Участковый, который приехал, сказал, что составит рапорт, но если Галина Ивановна ещё раз появится, нужно сразу звонить.
Я поблагодарила и вернулась в квартиру.
Коробок в коридоре больше не было. Только пустое место, где они стояли. Я провела рукой по стене, потом прошла на кухню, села за стол.
Руки дрожали. Я сжала их в кулаки, заставила успокоиться. Всё кончилось. Игорь ушёл. Вещи забрал. Галина Ивановна не прорвалась.
В понедельник был суд.
Я пришла за десять минут до начала. В зале было пусто, только судья, секретарь и Дмитрий Петрович. Игорь пришёл один. Без адвоката. Без матери. Он сел на скамью напротив, не глядя на меня.
Процесс длился недолго. Судья зачитал заявление, спросил, есть ли возражения. Игорь сказал, что не возражает против развода.
— Имущественных претензий нет? — спросила судья.
— Нет, — ответил Игорь тихо.
— Квартира приобретена до брака, является личной собственностью истицы, — добавил Дмитрий Петрович.
Судья кивнула, сделала пометки.
— Брак будет расторгнут. Решение вступит в силу через месяц.
Я кивнула. Всё.
Мы вышли из зала одновременно. Игорь остановился у дверей.
— Ань, — сказал он. — Может, пообедаем? Как старые знакомые.
— Не надо, Игорь.
— Хотя бы кофе.
— Нет.
Я пошла к выходу. Он окликнул меня.
— Ань! Ты… ты как вообще?
Я обернулась.
— Хорошо. Правда. Я впервые за долгое время чувствую себя хорошо.
Он кивнул, как будто понял. Я вышла на улицу, вдохнула холодный воздух. Небо было ясным, солнце светило, но не грело. Я пошла пешком, не вызывая такси. Нужно было пройтись, переварить всё, что случилось.
Я думала о том, как семь лет назад стояла в этом же здании суда, когда мы подавали заявление на брак. Тогда я была счастливой, наивной, верила в любовь. Теперь я выходила из суда свободной женщиной. Без мужа, без свекрови, без иллюзий.
Дома меня ждал Кузя. Он сидел на подоконнике и смотрел в окно. Когда я вошла, он спрыгнул, подбежал ко мне, потёрся о ноги. Я подняла его, прижала к себе.
— Ну что, котик, — сказала я. — Мы теперь одни.
Он замурчал.
Я прошла в спальню, достала из шкафа свадебную фотографию. Посмотрела на неё. Молодые, счастливые, обнимаются. Я не узнавала себя. Та девушка верила, что её любят. Я сунула фотографию обратно в шкаф. Потом вытащила и положила в мусорное ведро на кухне. Вместе с остывшей индейкой, которую так и не доела.
Я не хотела хранить память о том, чего больше нет.
Вечером я позвонила маме.
— Всё, мам. Развелась.
— Ну и правильно, дочка, — сказала она. — Приезжай в выходные, я пирогов напеку.
— Приеду, мам.
Я положила трубку, села на балкон, укуталась в плед. Кузя устроился у меня на коленях. Звёзды начинали зажигаться, где-то внизу шумел город. Я сидела и думала о том, что теперь могу делать всё, что хочу. Могу не готовить, если не хочется. Могу спать до полудня в выходные. Могу купить новые шторы, не спрашивая ничьего мнения. Могу просто сидеть на балконе и смотреть на звёзды, и никто не скажет, что я ленивая барыня.
Я улыбнулась.
Свобода. Она была страшной, холодной и пустой. Но она была моей.
Прошёл месяц. Целый месяц я жила одна.
Это было странное время. Первые две недели я просыпалась каждое утро в шесть утра, потому что организм привык вставать к завтраку Галины Ивановны. Я лежала, смотрела в потолок и ждала, когда же придёт понимание, что больше не нужно никуда спешить, никого кормить, ни перед кем отчитываться. Понимание приходило не сразу. Иногда я ловила себя на том, что смотрю на часы и думаю: через час она выйдет, начнёт командовать. А потом вспоминала, что её нет. И чувствовала, как с плеч падает ещё один невидимый груз.
Я взяла отпуск на работе. Две недели, которые я посвятила себе и квартире. Я решила, что дом должен стать моим, полностью моим. Без следов присутствия чужого человека, который семь лет диктовал свои правила.
Начала я с прихожей. Сняла крючки, на которых висели её халаты. Зашпаклевала дыры, покрасила стену в светлый, тёплый цвет. Потом купила новое зеркало в полный рост — то, которое давно хотела. Когда его повесили, я встала перед ним и долго смотрела на своё отражение. Женщина с уставшими глазами, но прямая спина. Уже не та, что прятала взгляд, когда слышала крик.
В спальне я сменила постельное бельё. Выбросила то, которое выбрала Галина Ивановна — бордовое, с цветами, которое она назвала «благородным». Купила новое, нежно-голубое, из натурального льна. На тумбочку поставила фотографию мамы и любимую книгу. Игорь всегда говорил, что читать в постели вредно для глаз. Я читала теперь каждую ночь, сколько хотела.
На кухне я провела самую большую перестановку. Переложила кастрюли так, как удобно мне. Выкинула сковородку, которой пользовалась только Галина Ивановна, — старую, с отколотой ручкой, но она отказывалась её менять, потому что «к ней рука привыкла». Купила новую, лёгкую, с антипригарным покрытием. Расставила банки со специями в алфавитном порядке — просто потому, что могла. Никто не сказал, что это неправильно.
На полке, где когда-то стояло мамино варенье, я поставила три новые банки. Мама привезла их в прошлые выходные, когда я ездила к ней в деревню. Она уже знала, что случилось, и ничего не спрашивала. Просто обняла, поставила передо мной тарелку с пирогами и сказала:
— Ешь, дочка. Отдыхай.
Я ела и смотрела, как мама хлопочет у плиты. Она похудела за этот год, но держалась молодцом. Когда я спросила, не нужна ли ей помощь, она отмахнулась.
— Сама справлюсь. Ты о себе думай.
В тот вечер мы долго сидели на крыльце, пили чай с мятой, смотрели на звёзды. Мама рассказывала про соседей, про огород, про то, как соседский кот повадился воровать у неё сметану. Обычные, мирные разговоры. Они возвращали меня к жизни, к чему-то настоящему, что не было связано с городом, скандалами и судами.
— Мам, — спросила я, — ты не жалеешь, что я не родила внуков?
Она помолчала, потом взяла меня за руку.
— Дочка, внуки — это хорошо. Но они не должны быть наказанием. Ты сначала себя найди. А остальное придёт.
Я кивнула. Она была права.
Вернувшись в город, я почувствовала, что дом стал другим. Не просто чище или красивее. Он стал моим. Каждая вещь в нём имела значение только для меня. Я могла пригласить гостей или никого не приглашать. Могла слушать музыку громко или ходить в тишине. Могла не готовить ужин, если не хотела, и есть прямо из кастрюли, стоя у холодильника. И никто не сказал бы: «Что за неуважение?», «Где моя порция?», «Ты совсем обленилась?»
Я наслаждалась этой тишиной. Но иногда она пугала. Особенно по вечерам, когда за окном темнело, и в квартире становилось особенно пусто. Я ловила себя на мысли, что прислушиваюсь к шагам в подъезде, жду, что сейчас зазвенит ключ в замке и войдёт Игорь. Но ключей у него больше не было. А новых я не давала.
Однажды вечером, когда я сидела на балконе с чашкой чая, зазвонил телефон. Номер был незнакомый. Я ответила.
— Анна Сергеевна? — голос был женский, приятный.
— Да, слушаю.
— Меня зовут Елена. Я юрист. Моя клиентка, Галина Ивановна, поручила мне связаться с вами по вопросу…
— Извините, — перебила я. — Если Галина Ивановна хочет что-то мне сказать, пусть пишет официальные письма через суд. Я не намерена обсуждать что-либо с её представителем по телефону.
— Но, возможно, мы могли бы урегулировать всё мирно…
— Мирно уже не получится. До свидания.
Я положила трубку и добавила номер в чёрный список. Руки у меня дрожали, но я заставила себя успокоиться. Дмитрий Петрович предупреждал, что Галина Ивановна может попытаться подать какой-нибудь иск. О взыскании средств за ремонт, за продукты, за что угодно. Но юрист сказал, что у неё нет никаких шансов. Всё, что она тратила, было добровольным. Договоров никаких не было.
На следующий день я позвонила Дмитрию Петровичу, рассказала о звонке. Он усмехнулся.
— Не переживайте, Анна Сергеевна. Это просто попытка давления. Если поступят официальные документы, я с ними разберусь. А пока — игнорируйте.
Я выдохнула. Мне нужно было учиться не бояться. Каждый звонок, каждое сообщение от незнакомых номеров заставляло сердце биться быстрее. Но я не собиралась сдаваться.
Через две недели после развода я встретила Игоря в супермаркете. Я выбирала йогурты, когда он появился из-за стеллажа с крупами. Мы столкнулись буквально нос к носу.
Он изменился. Похудел, осунулся, под глазами залегли тени. Одет был небрежно, как будто не следил за собой. Мы смотрели друг на друга несколько секунд, и я видела, как он колеблется — пройти мимо или заговорить.
— Привет, — сказал он наконец.
— Здравствуй.
— Как ты?
— Нормально. А ты?
— Нормально, — повторил он. Потом добавил: — На самом деле не очень. Мама… ну, ты знаешь. Она всё никак не успокоится. Хочет подать на тебя в суд.
— Знаю. Мне уже звонил её юрист.
— Юрист? — он удивился. — Она наняла юриста?
— Да. Видимо, надеется что-то получить.
— Ань, я не хочу всего этого. Я пытался её остановить.
— Получилось?
Он опустил глаза.
— Ты же знаешь маму. Когда она что-то решила…
— Вот поэтому мы и развелись, Игорь.
Он вздохнул, провёл рукой по лицу.
— Ань, я скучаю. Не по квартире. По тебе.
Я посмотрела на него. В моей душе что-то шевельнулось, но это была не любовь. Скорее, жалость. Жалость к человеку, который так и не вырос.
— Игорь, — сказала я мягко, — ты скучаешь не по мне. Ты скучаешь по тому, что у тебя было. По дому, по уюту, по нормальной жизни. Но это не вернётся. Не потому, что я злая. А потому, что ты не готов это защитить.
Он хотел что-то сказать, но я покачала головой.
— Не надо. Правда. Иди, живи свою жизнь. И постарайся стать счастливым. Без меня.
Я развернулась и пошла к кассам. Спина у меня была прямой, шаги твёрдыми. Я не обернулась.
Дома я долго сидела на кухне, смотрела на закат и думала. О том, как всё было. О том, как могло бы быть. Но я не жалела о своём решении. Ни на секунду.
На следующий день я записалась на курсы испанского. Я давно хотела выучить язык, но Галина Ивановна называла это «баловством» и говорила, что лучше бы я готовить научилась. Теперь я могла учить всё, что захочу.
По вечерам я стала ходить в бассейн. Плавание успокаивало, помогало выкинуть из головы лишние мысли. Я познакомилась с девушкой, Леной, которая тоже ходила в бассейн по вечерам. Мы разговорились, оказалось, что она живёт в соседнем доме, работает дизайнером интерьеров.
— Слушай, — сказала она однажды, когда мы сидели в кафе после бассейна, — у тебя такой вид, будто ты сбросила сто килограммов. Что случилось?
Я рассказала. Не всё, конечно, но основное. Лена слушала, не перебивая, а потом сказала:
— Ты знаешь, я тоже через это прошла. Только моя свекровь не жила с нами, но командовала на расстоянии. Мы с мужем развелись три года назад. И знаешь что? Это было лучшее, что я сделала в жизни.
— Не жалеешь?
— Ни капли. Сначала было страшно. А потом привыкаешь. И понимаешь, что быть одной лучше, чем быть с кем-то, кто тебя не ценит.
Я кивнула. Она была права.
Мы обменялись номерами, и я впервые за долгое время почувствовала, что у меня появляется подруга. Не просто знакомая, а человек, который понимает.
В субботу я поехала к маме. Она испекла пирог с яблоками, наварила варенья — клубничного, малинового, смородинового. Я помогала ей на кухне, и мы болтали как в старые добрые времена.
— Дочка, — сказала мама, когда мы сели пить чай, — у тебя такой спокойный вид. Я давно тебя такой не видела.
— Я и сама себя такой давно не видела, мам.
Она улыбнулась, погладила меня по руке.
— Всё будет хорошо. Вот увидишь.
Я верила ей.
В воскресенье вечером я вернулась домой. В квартире было тихо, пахло чистотой и цветами — я поставила на подоконник горшок с геранью, которую давно хотела, но Галина Ивановна говорила, что цветы — это лишняя грязь.
Кузя встретил меня у порога, потёрся о ноги, требуя внимания. Я покормила его, села на диван, включила телевизор, но звук сделала тихим. Мне нравилась тишина. В ней не было криков, приказов, упрёков. Только я и мои мысли.
Я думала о будущем. О том, что теперь могу строить его так, как хочу. Могу путешествовать, менять работу, перекрашивать стены в любой цвет. Могу не спрашивать разрешения, не отчитываться, не оправдываться.
Я достала телефон, открыла приложение с курсами испанского и начала учить слова. «La libertad» — свобода. Хорошее слово.
Перед сном я подошла к окну. Во дворе горели фонари, где-то лаяла собака, завывал ветер. Обычный вечер в городе. Но для меня он был особенным. Потому что это был мой вечер. Мой дом. Моя жизнь.
Я закрыла шторы, легла в кровать, обняла Кузю и закрыла глаза. Завтра будет новый день. И он будет принадлежать только мне.
Прошло полгода.
Я редко вспоминала ту историю. Иногда, когда проходила мимо суда или видела в магазине мужчину, похожего на Игоря, внутри что-то ёкало. Но быстро проходило.
Я закончила курсы испанского, начала учить итальянский. На работе меня повысили, теперь я руководила отделом. Лена стала моей близкой подругой — мы часто гуляли, ходили в кино, обсуждали книги. Я даже съездила в отпуск в Испанию, одну. И это было удивительное путешествие.
Мама была счастлива. Она говорила, что я наконец-то расцвела. И я чувствовала это.
Однажды, возвращаясь с работы, я увидела у подъезда Игоря. Он стоял, прислонившись к стене, курил. Я не знала, что он курит. Раньше он не курил.
— Анна, — сказал он, увидев меня. — Можно поговорить?
— О чём?
— Просто поговорить. Не бойся, я не за тем. Я просто хотел… извиниться.
Я остановилась, посмотрела на него. Он выглядел старше, чем полгода назад. В глазах была какая-то обречённость.
— За что?
— За всё. За то, что не защитил. За то, что трусил. За то, что не сказал маме вовремя. Ты была права. Я трус.
Я молчала.
— Мама подала на тебя в суд, — продолжил он. — Я узнал об этом случайно. Я пошёл к ней, сказал, чтобы она прекратила. Мы поругались. Сильно. Она сказала, что отказывается от меня. Что я предатель.
— И как ты?
— А никак. Я давно должен был это сделать. Только поздно.
— Не поздно, Игорь. Просто ты выбрал себя.
Он кивнул.
— Я снял себе комнату. Маленькую, но свою. Работаю. Вроде ничего.
— Я рада за тебя.
— Ань, — он посмотрел мне в глаза, — я не прошу вернуться. Я просто хочу, чтобы ты знала: я понял. Всё понял. И мне жаль.
Я постояла, потом кивнула.
— Спасибо. Мне пора.
Я прошла мимо него, открыла дверь подъезда. Уже в дверях обернулась.
— Игорь, — сказала я. — Желаю тебе счастья. Правда.
Он слабо улыбнулся.
— И тебе, Анна.
Я вошла в подъезд, поднялась на лифте, открыла дверь своим ключом. В квартире было тепло, пахло пирогами — я испекла их утром, по рецепту мамы.
Кузя спал на диване, свернувшись калачиком. Я подошла, погладила его, прошла на кухню, налила себе чаю. За окном темнело, зажигались фонари.
Я сидела на кухне, смотрела на огоньки в окнах соседних домов и чувствовала тихое, ровное спокойствие. Всё, что случилось, было частью моей жизни. Большой, тяжёлой, но важной частью. Она научила меня ценить себя, отстаивать свои границы, не бояться одиночества.
Потому что одиночество — это не когда ты одна. Одиночество — это когда ты с тем, кто тебя не видит. А я теперь умела быть одна. И умела быть с собой.
Я допила чай, поставила чашку в мойку, выключила свет. Проходя мимо зеркала в прихожей, остановилась, посмотрела на себя. Женщина с ясными глазами, спокойной улыбкой, прямыми плечами. Та, которая не боится сказать «нет». Та, которая знает, чего стоит.
Я улыбнулась своему отражению.
— Ну что, — сказала я себе, — ленивая барыня? Пора жить дальше.
И пошла спать. В свой дом. В свою жизнь. Которая только начиналась.
— Хватит врать про «мужик решил»! — осадила я Игоря. — Это МОЯ квартира, купленная без тебя!